Алеся Сакарья
Изъяны

Пролог. Акула в аквариуме.

Виски в его стакане был цвета старого мёда. Лёд почти растаял, превратившись в острые осколки, плавающие в янтарной жиже. Мужчина за столиком не пил — он смаковал. Кончиком языка проводил по зубам после каждого глотка, словно пробовал воздух на вкус.

Ему было за пятьдесят. Возраст, в котором цинизм становится не бронёй, а второй кожей. Костюм сидел безупречно — тёмно-синий, почти чёрный в полумраке, сшитый на заказ так, чтобы скрывать возрастную сутулость. Запонки поблёскивали тускло, как глаза рептилии. Но настоящее лицо этого человека пряталось не за тканью — оно пряталось в неподвижности. Он улыбался только уголками губ, а глаза оставались мёртвыми, замороженными, словно смотрели не на собеседницу, а сквозь неё.

Напротив сидела девушка. Юная, белокурая, с пустыми глазами лани — красивая той пугающей красотой, которая ещё не знает своей цены и оттого готова принять любую. Она мяла салфетку тонкими пальцами и смотрела на мужчину с обожанием щенка, не понимающего, что его гладят перед тем, как усыпить.

— Ты нервничаешь, — произнёс он, и это был не вопрос. Голос звучал низко, обволакивающе, с лёгкой хрипотцой. — Зря. Всё уже решено. Твоё резюме лежит у режиссёра. Роль твоя.

— А она? — тихо спросила девушка, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на совесть.

Мужчина усмехнулся. Поднёс стакан к губам, сделал глоток. Поставил на стол с тихим стуком. Наклонился чуть ближе, и тени легли на его лицо так, что он стал похож на череп, обтянутый кожей.

— Она, — произнёс он почти интимно, словно делился рецептом изысканного блюда, — уже не здесь. Её тело ещё ходит, говорит, даже играет. Но внутри — пустота. Ещё год. Максимум — полтора. Истощение. Я лично слежу, чтобы в её организме не было ничего, кроме никотина и чёрного кофе. Она думает, что сигареты спасают её от голода. Глупая, трогательная девочка. Они просто убивают её быстрее.

Он снова улыбнулся — теперь шире, показав зубы.

— Всё по плану.

Он не услышал шагов за спиной. Никто не услышал.

Тень упала на стол раньше, чем рука. Широкая ладонь с загрубевшими костяшками легла на плечо мужчины — не тяжело, почти нежно. А затем сжалась, резко дёрнув его назад. Стул опрокинулся. Девушка вскрикнула.

Тот, кто стоял за спиной, не сказал ни слова. Он был высок и двигался с мрачной грацией человека, привыкшего не говорить, а действовать. Лицо его скрывалось в полумраке, но свет камина выхватил глаза — воспалённые, горящие сухой, отчаянной яростью. Он схватил сидящего за грудки, вздёрнул вверх и одним ударом впечатал лицом в стол. Хрустнуло стекло. Лёд брызнул во все стороны. Виски смешался с кровью на белой скатерти.