Фил Курочкин
О том, как я умер в семнадцать лет

Глава

МЕМУАРЫ ОДНОГО ПУХЛЯША

Глава первая, в которой герой теряет всё, кроме сарказма

Я всегда был парнем-невидимкой. Не в смысле сверхспособностей, а в смысле банальной женской оптики: взгляд скользит по тебе, как по стеклу, и фокусируется на чём-то более рельефном позади. Ни красавец, ни урод, ни гигант, ни карлик — природа выдала мне комплектацию «стандарт-эконом» и забыла прикрутить хоть какую-то выдающуюся деталь. Единственное, чем я выделялся на местности, — это моя тактическая прослойка. Я был пухляшом. Не жирным в медицинском смысле, а именно уютным, обтекаемым, как дирижабль на полставки. Девушки таких любят исключительно как друзей, жилеток, консультантов по чужим романам и бесплатных грузчиков.

Я вырос в семье, которую политкорректно называют «неблагополучной», а неполиткорректно — «полный филиал ада на дому». Но странное дело — мне удалось найти место под солнцем. Не шезлонг на Мальдивах, конечно. Скорее, раскладушку в теньке, где капает кондиционер, но, согласитесь, это лучше, чем вообще без неба над головой. Я как-то пристроился, притёрся, вписался в эту жизнь бочком, стараясь не отсвечивать.

И вот однажды вселенная, видимо, перебрала с алкоголем и решила выдать мне бонус. У меня появилась девушка. Настоящая, живая, с документами и голосом. Мне было шестнадцать — возраст, когда гормоны играют симфонию, а дирижёр ушёл в запой. Ей было двадцать. Двадцать! По моим тогдашним представлениям, это почти пенсионный возраст, но какая разница, когда на тебя наконец-то кто-то смотрит не как на диван?

Мы начали встречаться. Потом съехались. Началась наша семейная жизнь: кастрюли, одеяла, совместные планы на будущее. В шестнадцать лет секс — это, конечно, не основное блюдо, но закуска, которую ты готов поглощать вагонами и без остановки. Увы, с интимной близостью у нас вышла какая-то метафизическая заминка. То ли звёзды не так встали, то ли гороскопы нас не благословили, то ли организм решил, что размножаться нам ещё рано. Мы пытались, честно пытались, но физика процесса всякий раз упиралась в какую-то роковую неловкость, после которой мы просто пили чай и обсуждали планы на завтра.