# Погасшее солнце

Екатерина Морозова

Она — прима театра. Он — мужчина, который не умеет быть рядом, но любит жену до безумия. Он называет её солнцем, но если смотреть на солнце слишком долго — можно ослепнуть. Она проваливает спектакль, теряет роли и себя. Он мечется между командировками, бывшей женой и дочерью, которую бросил. Это история про то, как женщина перестаёт быть актрисой в собственной жизни. И про то, можно ли согреться, когда свет внутри погас.

© Екатерина Морозова, 2026


ISBN 978-5-0070-3194-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Пролог. Спектакль

### Лев сидел в пятом ряду партера. В белой рубашке, возле ног большая корзина с белыми розами. Почти не моргая, он смотрел на сцену, на которой актёр в старомодном фраке, пышном атласном галстуке и в напудренном парике страстно целовал руки рыжеволосой женщины. Красавица с пышной грудью, талией, утянутой корсетом, и с причёской, уложенной в башню, лениво отбивалась от ухажёра, запрокидывала голову и демонически хохотала

— Маргарита! Я не смогу без вас прожить ни дня! — жалко блеял актёр во фраке и всё настойчивее пытался поцеловать рыжую красавицу в декольте, украшенное ажурными рюшами.

— Ах, Генрих! Оставьте! Идите прочь! К своей жене законной! — вторила ему Маргарита и всё так же нехотя отбивалась.

Лев завороженно смотрел на Маргариту, и его кулаки инстинктивно сжимались.

— Какая женщина! Я в этот театр только ради Воронцовой хожу! — внезапно шепнул на ухо Льву щуплый мужичонка лет пятидесяти. — Вы тоже?

— Впервые вижу её! — пробормотал Лев и снова уставился на сцену.

Из-за кулисы вышла ещё одна женщина — блондинка, жена неверного Генриха. На сцене завязалась потасовка. Блондинка пыталась вцепиться в волосы Маргарите, та визжала и проклинала ухажёра. Драма закончилась через полчаса. Гулящего Генриха в парике и немного сбившемся на бок атласном галстуке убил шпагой законный муж Маргариты, после чего уволок жену домой. Артисты вышли на поклон. Лев вскочил с места и начал неистово аплодировать. Рядом слегка подпрыгивал ещё один поклонник рыжеволосой актрисы — тот самый, который ходил в театр только из-за неё.

Зрители вручили актёрам букеты и начали степенно расходиться из зала. Лев подхватил корзину с розами, смело шагнул на сцену и нырнул за кулисы. Осмотревшись в узком коридорчике, обитом дешёвым шпоном, он увидел несколько дверей с табличками: «Гримёрная №1», «Гримёрная №2», «Гримёрная №3», «Гримёрная Рады Воронцовой». Робко постучал в последнюю.

— Зайдите позже, я занята! — раздался оттуда капризный женский голос.

Лев смело потянул дверь на себя и, выставив вперёд корзину с цветами, вошёл. Выглянул из-за роз и увидел, как Рада сидит за гримёрным столиком. Она была уже в белом шёлковом пеньюаре, отороченном пышными страусиными перьями, а её тёмно-рыжие волосы свободно струились по спине. Сценическое платье с пышной юбкой небрежно висело на ширме. Актриса смывала яркий макияж, аккуратно водя салфетками по закрытым векам.

— Рада Юрьевна! Позвольте вас поздравить с премьерой! — улыбнулся Лев.

Рада резко крутанулась от зеркала к двери на высоком кресле и, отняв руки от лица, отшатнулась, увидев Льва.

— Что ты здесь забыл? Решил духовно обогатиться? — фыркнула она.

Лев поставил корзину с розами на пол, сделал два шага и схватил актрису за плечи. Начал целовать её в шею, щёки, губы. Та замерла, не отвечала мужчине, но и не сопротивлялась.

— Наелся грима твоего! — тихо рассмеялся Лев. — Ты такая красивая и талантливая! Я очень тобой гордился! — обнял её ещё крепче, прижал лицом к белой рубашке. Грудь его мгновенно покрылась бежевыми, красными и чёрными пятнами. Рада не до конца смыла плотный, яркий макияж.

— Отпусти меня немедленно! И иди туда, откуда пришёл! — Рада вылезла из его объятий и демонстративно повернулась обратно к зеркалу. Снова нанесла на салфетку молочко для снятия макияжа и продолжила тереть лицо.

Лев встал за спиной Рады и положил руки ей на плечи.

— Рада! Я так тебя люблю! Ну прости меня! Я за тобой! Забронировал столик на Цветном… Потом поедем домой, там — сюрприз. — Лев наклонился и поцеловал женщину в затылок.

— Ты неделю не отвечал на мои звонки и сообщения! Ты неделю не показывался дома! И тебе было абсолютно всё равно, что со мной! А теперь ты припёрся как ни в чём не бывало в театр и решил, что вот так всё просто! — Рада разговаривала с мужчиной, не открывая глаз, продолжая стирать грим. — Чёрт побери! Это вообще смыть можно? — она в сердцах швырнула салфетку на столик и уставилась на отражение в зеркале.

— Рад, ну там запара была большая… Я никому не отвечал, правда! — Лев погладил её по плечу, обтянутому белым атласом. — Я так соскучился по тебе! Прости меня, пожалуйста! — он снова поцеловал актрису в затылок.

— Лев! Я — твоя жена! Ты обязан мне отвечать! — заорала Рада. — А если бы я попала в больницу? Если бы на меня напали на улице? Если бы…

Воронцов с силой крутанул жену на стуле к себе лицом и, просунув ладонь в пышную копну её волос, чуть потянул назад голову, как марионетку.

— Любимая моя, не выпендривайся, пожалуйста! Я так устал! Поехали! Не хочешь на Цветной — поедем сразу домой! — обречённо и тихо сказал он.

В это время в дверь гримёрной просунул голову актёр, который ещё полчаса назад во фраке и галстуке страстно целовал руки и декольте Рады Воронцовой.

— Радка! Ну мы тебя ждём! Всё готово!

— Вышел отсюда! — рявкнул Лев, коротко обернувшись на нежданного гостя.

Дверь мгновенно закрылась с той стороны.

— Лев! Что ты себе позволяешь! Это мой коллега! Немедленно извинись! — завопила актриса.

— Рада. Пожалуйста. Пять минут. Соберись — и мы уезжаем. Прекрати сопротивляться и орать! — опять очень тихо попросил Воронцов.

— Ты можешь ехать куда угодно! Я остаюсь праздновать премьеру с… — она запнулась.

— С кем, Рада? — уточнил Лев.

— С моей настоящей семьёй! С людьми, которые меня ценят и берегут! — всё так же на верхних нотах продолжила Рада.

Воронцов схватил её на руки, перекинул через плечо и вышел из гримёрки. Рада визжала и колотила кулаками по его спине.

— Отпусти меня немедленно, Воронцов! Ты с ума сошёл! Придурок! Садист! Отпусти меня! Помогите!

Лев шёл с Радой на плече через весь коридор. Попадавшиеся навстречу сотрудники театра быстро расступались. Рада, как была — в пеньюаре, в шлёпках — висела на плече мужа и бессильно била по нему кулаками. Лев, суровый, высокий брюнет с щетиной и заметной лёгкой сединой, невозмутимо шёл на выход.

— На улице холодно! Я простужусь! Ты — идиот! — прошипела жена, как только Воронцов сделал шаг на крыльцо.

— Не успеешь! Рома, открывай дверь! — Лев махнул рукой водителю и уже через мгновение засунул Раду на заднее сиденье «Майбаха». Забрался за ней следом и, не давая жене очухаться, впился в её губы, предварительно надёжно зафиксировав её руки в своих.

***

Через два часа Рада Воронцова лежала на груди у Льва в их большой кровати.

— Лев. Нам лучше расстаться… — сказала она, рассеянно уставившись в окно, за которым неистово кружилась снежная вьюга.

— Рада! Я не мог отвечать на звонки и сообщения, потому что у меня был отключён телефон. Я его выключил, чтобы меня нельзя было обнаружить! Верь мне! — Воронцов чуть приподнялся на локте и властно повернул лицо жены к себе.

— Я не верю тебе больше. Мне это всё надоело. Я больше тебя не люблю. — тихо и равнодушно ответила Рада. — Ты — чудовище.

— Любишь. И ты такое же чудовище. Даже лучше. — Лев лёг обратно на подушки и крепче обнял жену. — Давай спать. Завтра мне рано выезжать.

## Глава 1. Дом

На следующее утро Рада проснулась одна. Впрочем, почти как всегда. Лев снова уехал по делам и когда вернётся — не сообщил. Воронцовы жили вдвоём в большом доме в элитном посёлке недалеко от Москвы. Открыв глаза и увидев рядом пустую подушку, Рада мгновенно помрачнела. Полежав ещё полчаса, она отправилась на кухню выпить кофе. Там уже хлопотала приходящая домработница Дарья.

— Доброе утро, Рада Юрьевна! — весело сказала Дарья. Она любила свою хозяйку и жалела её. — Кофеечку?

— Доброе утро, Дарья Николаевна! Будьте так любезны! — шутливо поклонилась женщине Воронцова. — А вы Льва Васильевича не застали утром?

— На пороге, на пороге, голубушка! Тостик с красной рыбкой, а? — Дарья Николаевна расстелила на столе перед Радой большую кружевную салфетку. — Или кашки рисовой?

Домработница расставляла на салфетке молочник, сахарницу, кофе в тонкой изящной чашке, вазочку с солёными сухариками и розетку, в которой лежали крупный чёрный изюм вперемешку с налитой тугой курагой.

— Не хочу есть, спасибо… — Рада вяло дёрнула подбородком и взяла в руку чашку кофе. На её запястье после вчерашней борьбы в театре образовался заметный синяк. Она видела, как Дарья Николаевна покосилась на её руку, и быстро одёрнула рукав кружевного чёрного халата. — Нужно водителя послать в театр. Там в гримёрке осталась моя сумка, а в ней телефон. Распорядитесь, пожалуйста.

— Хорошо, распоряжусь. Не волнуйтесь, Рада Юрьевна! — кивнула домработница и вышла из кухни.

— Дарья Николаевна! — Рада окликнула её. — Сегодня к ужину придёт моя подруга Варя. Пожалуйста, оставьте нам какую-нибудь еду. Можно рыбу. Я подогрею сама.

— Не волнуйтесь, всё сделаю! — Дарья выглянула из-за двери и снова скрылась за ней.

***

Вечером к Раде пришла Варя. Она была женой банкира Орлова, который жил через два дома от Воронцовых. Эффектная блондинка, типичная «рублёвская жена», Варя вошла в прихожую в длинной белой норковой шубе, слегка подметая её полами начищенный паркет. В руках она держала коричневый крафтовый пакет с золотой наклейкой — логотипом местной поселковой кондитерской.

— Эклеры! — она протянула пакет Раде. Та коротко чмокнула Варю в нарумяненную щёчку.

Через пять минут Рада накрыла ужин для них двоих в сверкающей кухне. В центре стояло блюдо с запечённой форелью, украшенной грецкими орехами и яркими зёрнами граната.

— За встречу, Варюш! — Рада разлила белое вино по бокалам из тонкого коллекционного стекла.

— Лица на тебе нет, подруга! Рассказывай! — Варя отпила вина и уставилась на Раду.

— Я хочу уйти от Лёвы, — устало ответила та, отставляя от себя бокал. — Мы устали друг от друга. Я устала его ждать и догонять. Он устал оправдываться и убегать.

— Рада! Все мужья, которые могут заработать на дом такого масштаба, как ваш, и содержать жену-актрису такого масштаба, как ты, много работают! И что логично — работают не из дома! — строгим голосом ответила Варя.

— Я понимаю, но Лев даже перестал снимать трубку, когда я звоню. Точнее, я звоню, а телефон отключён… День, два, три, неделю… Ты висишь на телефоне и не знаешь — жив он там вообще или нет! — в голосе Рады зазвенели слёзы.

— Ну сейчас везде со связью плохо… То война, то чума! — развела руками Орлова. На её руках красивым светом переливались браслеты с разноцветными драгоценными камнями. — А что сказал в своё оправдание?

— Что не мог включить телефон, потому что ему надо было сохранять в тайне своё местонахождение.

— Воронцова, ты всерьёз считаешь, что у Лёвы есть другая баба? — Варя прищурилась и отпила ещё вина. — Он на тебя наглядеться не может. Замирает, когда ты только в комнату входишь. Ревнует тебя к каждому фонарному столбу. И все это знают.

— Семь лет назад он ушёл ко мне от первой жены. Которую тоже когда-то сильно любил. Раз женился! И у них тогда недавно только дочь родилась! — отрезала Рада и нервно вскочила со стула.

— Я не понимаю тебя, Рада. Точнее так: поняла бы, если ты была бездельницей и круглосуточно скучала дома, перемещаясь от ЦУМа до Сретенки. Но ты же реализованная баба! Ты — звезда! Самая настоящая! Прима театра! Всегда занята, всегда должна следить за собой и за своим настроением! И вот уж точно не муж у тебя на первом месте! Не верю я, уж прости, в то, что ты настолько нуждаешься во Льве круглосуточно! — настаивала на своём Варя, разделывая форель.

Дальнейший разговор между подругами не складывался. Варя не поддерживала идею Рады «разойтись, чтобы дальше не мучиться», а Рада не могла объяснить Варе всю свою боль и передать чувство заброшенности. Женщины разошлись, даже не допив бутылку вина.

***

Рада сидела в спальне перед туалетным столиком, уставленным флакончиками, баночками, кисточками, пуховками. Откинувшись на спинку кресла и сложив руки на груди, она внимательно рассматривала себя в зеркале. В следующем году Раде исполнится сорок один. Седина в волосах уже давно тщательно закрашивалась. Красивые тёмно-рыжие волосы были густыми и длинными от природы. Раде очень шли кудри. Морщин на её лице почти не было благодаря омолаживающим инъекциям. Грудь с имплантами выглядела вполне прилично. Фигура была пышной и сочной всегда. Рада была достаточно высокой и хорошо сложенной. И всё бы ничего. Но вот лицо всё равно сползало. Сползало от ощущения нехватки любви.

Вы все хорошо знаете такие «сползшие» женские лица. Они словно уже мёртвые. На них не хочется задерживать взгляд. Даже отвернуться поскорее хочется. Будто страшно, что и тебе передастся чужая боль. Кажется, что эти женщины никогда даже не умели улыбаться. Как будто они или с похорон, или прямо сейчас на похороны. Женщины очень сильно дурнеют, когда никого не любят сами и, что самое главное, когда знают — их самих не любят.

Рада знала, каким красивым может быть её лицо. Оно светилось и выглядело на пятнадцать лет моложе, когда рядом был её Лев. Когда он не убегал от неё снова и снова, не бросал на дни и недели в огромном и таком пустом доме. Рада сияла в те редкие минуты, когда они вдвоём просто болтали про всякую чепуху, обнявшись в полутёмной гостиной. Она так любила, когда муж рассказывал ей разные истории. Не про свою работу, нет. Он вообще никогда не рассказывал ей про свою работу. Честно говоря, Рада Воронцова вообще не представляла, чем именно занимается её муж. Ей всегда казалось это правильным — не вмешиваться в мужские дела, не лезть под кожу. У мужчин есть свои мужские дела. Захочет — сам расскажет. Лев не рассказывал. А Рада не рассказывала ему про театр. Не в отместку, а просто потому что Лев не любил театр. Да и вообще искусство. Но ему очень льстило, что его жена — прима известного московского театра. Он называл её примадонной и звездой, иногда в шутку просил дать автограф и лез целовать руки, когда она злилась на него. Рада расцветала как роза, когда просто получала в разгар дня сообщение от мужа: «Как дела, моя звезда? Я так соскучился по тебе!» Но такое сообщение вовсе не означало, что они непременно сегодня увидятся. Иногда Лев приезжал домой спустя неделю после того, как получал развёрнутый и содержательный ответ от жены. Та плакала, закрывшись в комнате. Утром опускала лицо в миску со льдом, чтобы согнать отёк. В театре нельзя было показываться в таком виде.