# Первая встреча

Татьяна Рымарева

Я хочу отступить, но он ловит мой взгляд и держит, как пойманную птицу. В его молчании — целая буря: желание, страх, нежность, отчаяние.

— Ты… — начинает он и замолкает. Слова застревают в горле, как острые камни.

— Мне нужно время, — шепчу я. — Я не успеваю… за тобой.

Он кивает, не открывая глаз. Пальцы сжимают мою ладонь так, что почти больно.

В тишине слышно, как стучит его сердце. Или моё? Уже не разобрать.

© Татьяна Рымарева, 2026


ISBN 978-5-0070-2752-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дискотека в старом парке живёт своей ночной жизнью. Дощатая сцена, сколоченная ещё, наверное, в прошлом десятилетии, дрожит от басов мощных колонок. Разноцветные прожекторы выхватывают из темноты вихри танцующих, превращая парк в сказочное, пульсирующее пространство.

Но первое, что бросается в глаза, когда мотоцикл останавливается у ворот, — буйное белое море шиповника. Кусты, обрамлявшие сцену, цветут так густо, что казалось, будто кто-то рассыпал по веткам сотни маленьких звёзд. Сладкий, чуть терпкий аромат смешивается с запахом разогретой земли и вечерней росы.

— Ну вот мы и на месте! — Сашка глушит мотор и с облегчением потягивается. — Только смотрите, девчонки, чтобы обратно — все в том же составе!

Девчонки с хохотом высыпаются из люльки, бросаются к зеркалу, прибитому к дереву у входа. Поправляют волосы, стряхивают невидимые пылинки с одежды, перешёптываются и кидают взгляды на меня и Таню.

Я шагаю ближе:

— Пойдём? — киваю в сторону танцпола. — Или сначала воздухом подышим? Тут красиво.

Она вдыхает — и аромат шиповника окутывает её, как мягкое одеяло.

— Давай немного здесь постоим, — тихо говорит она.

Мы идём чуть в сторону, к одному из цветущих кустов. В свете прожектора белые лепестки кажутся почти прозрачными. Таня осторожно касается ветки — и тут же отдёргивает руку: на пальце крошечный укол от шипа.

— Ай!

Я мгновенно реагирую: беру её палец, и касаюсь губами крохотной ранки. Она вздрагивает, но не отстраняется. И я снова могу дышать. Её взгляд молит и требует. Я ничего не понимаю. Только пальчик ее хочу держать у своих губ всегда.

Мы кружимся в медленном вальсе, и я ловлю себя на том, что рассказываю ей вещи, о которых обычно молчу. Про детство, про братьев, про мать. Про рок-оперу «Юнона и Авось», на которую ходил в Питере.

— Белый шиповник, дикий шиповник… — вдруг напевает она.

Я замираю:

— Где ты слышала эту песню?

— Учительница по музыке обожала «Юнону и Авось». Ставила пластинку.

Смотрю на неё — и голова кружится. Восьмой класс. Все экзамены на пятёрки. А выглядит как взрослая девушка.

Звучит вальс. Я обнимаю её, поднимаю вверх, как ребёнка, и шепчу:

Для любви не названа цена.
Лишь только жизнь одна…

Обратная дорога. Сашка остался на дискотеке. Я веду мотоцикл, а она сидит передо мной, почти на баке. Юбка задралась до колен, да нет, выше, гораздо выше колен.

Я смотрю на дорогу, но вижу только её тень на баке — силуэт, который теперь будет преследовать меня ночами. В горле сухо. Говорю себе: «Три года. Три долгих года».


Бабушка за завтраком вдруг замолкает на полуслове. Смотрю — пальцы сжат́ы так, что костяшки побелели.

— Была тут одна… На мотоцикле с ребятами поехала. В соседнюю деревню. Все… — она проводит ладонью по столу, словно сметает крошки. — Все.

Я киваю, будто слушаю. На самом деле слышу только гул в ушах — тот самый, с которого начались мои сны про него.

Дедушка косится из-за газеты. Знаю этот взгляд: «Обещай, что не будешь…»

— Не буду, — вырывается раньше, чем успеваю подумать.

Он удовлетворённо хмыкает. А я уже представляю, как снова услышу этот звук — не рёв, нет, а низкий, ровный гул двигателя, будто сердце бьётся в такт.

День тянется, как резина. Вода из родника — ледяная, но ладони горят. Грядки… Что там с грядками? Полоть? Да, точно.

Вечер. Клуб. Музыка — просто фон, белый шум. Подруги болтают, Надя то и дело поглядывает на дверь, но я знаю: он приедет один. Знаю так же точно, как своё имя.

И вот — он.

Надя вздыхает, отворачивается. А я уже на улице, вдыхаю июньскую ночь — не тёплую, а тягучую, как сироп, с запахом свежескошенной травы и бензина.

— Поехали, — говорит он.

— Куда?

— Звездочки обмыть. Старшего лейтенанта дали.

Я смотрю на его погоны — три маленькие звёздочки, будто пришпиленные к небу. Вспоминаю своё «не буду» и вдруг понимаю: это не про мотоциклы. Это про него.

— Останься, — шепчу. — Просто погуляем.

Он опускается на колени — не театрально, а так, будто ноги сами подкосились.

— Пожалуйста.

В голове стучит: «Вчера обошлось. Сегодня тоже…» Но это не оправдание. Это ловушка. Потому что завтра я снова скажу «не буду», а потом снова услышу его голос и снова пойду.

Потому что он не просто парень на мотоцикле. Он — мой собственный тайфун, мой личный риск, моя запретная нота в этой тихой деревне.

— Ладно, — говорю я, и слово падает, как камень в воду. Круги расходятся. Назад пути нет.


Всё гораздо серьёзнее, чем я представлял. Она не просто опьяняет — она растворяет меня в себе, как соль в воде. Никогда не испытывал ничего подобного: будто внутри разорвалась граната, и осколки чувств разлетаются по венам.

Я падаю на колени — не для эффекта, а потому что ноги больше не держат.

— Поехали со мной, — шепчу, и голос дрожит, как натянутая струна.

Её глаза — два озера, в которых тонет весь мир. В них тепло и доверие, но ещё и страх, и это пугает меня сильнее, чем собственное безумие. Когда она кивает, внутри что-то рвётся — не от радости, а от острой, почти физической боли. Ответственность. Она ложится на плечи, как чугунная плита. А рядом — другое: дикое, первобытное желание, которое рвётся наружу, как зверь из клетки.

Я веду её через тёмные сени в дом. Скрип половицы — как предупреждение. Тихо всплеснулась вода в кадке.

— Хочешь, покажу живую рыбу? — вырывается неожиданно. Сам не знаю, зачем это говорю.

В кадке — мой утренний улов.

— Опусти руку. Поймаешь.

Она медлит, потом медленно погружает ладонь в воду. Рыбка ускользает, а она смеётся — звонко, как ребёнок. Я тоже опускаю руку. Но ловлю не рыбу — её пальцы. Она вздрагивает. Смех замирает, губы приоткрываются. Они так близко, что я чувствую их тепло.

И тогда накрывает лавина. Страсть сметает всё: разум, осторожность, страх. На миг мы перестаём быть двумя людьми — мы одно целое, пульсирующее, горячее. Но в этом вихре я вдруг вижу её глаза — расширенные, испуганные. И это отрезвляет, как удар.

Дальше нельзя.

Если я не остановлюсь сейчас, потеряю её навсегда. Её доверие. Её любовь. То, что дороже любого желания.