Какое длинное вчера
Вера Дмитриева

© Вера Дмитриева, 2026

ISBN 978-5-0070-2487-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

2024 год

Незримый собеседник

Вам снятся строчки? Это хорошо,

когда ночной покой ваш не тревожат,

и горести вам тяжких дум не множат,

и на вопрос: «Ну, как ваш день прошёл?»,

не требуют правдивого ответа.

Но нет, бухтит, иль пишет на стене,

не наяву, так достаёт во сне

забота теневого тет-а-тета.

Ты кто? Какою послан стороной?

Ты искушенье или испытанье?

Куда зовут безумные мечтанья?

Несёшь ты муки всем иль мне одной?

Как труден бесконечный разговор,

всё заново, как будто пишешь повесть.

А может, это исповедник-совесть

меж сердцем и умом творит раздор.

«Ты кто? Какою послан стороной?

Ты наказанье или искупленье?

Куда зовёшь, в цветенье или тленье,

в литавры бьёшь или звенишь струной?

А он подсунет строчку и молчит.

И что с ней дальше делать — неизвестно.

Я запишу, и, вот, что интересно:

через года строка вдруг зазвучит.

Ангелу хранителю

Ангел пролетел, и стало тише

на душе. Мой ангел, он со мной.

Не его ли крыл движенье слышу?

Не его ли тень за головой?

Не его ли голос успокоил

бурю, назревавшую в груди.

Ангел мой, я плачу у иконы,

ты не за плечом, а впереди.

Горизонт раскрыт, как чаша, вогнут,

дым кадильный облаком парит.

И свеча в твоей руке не дрогнет,

до скончанья века не сгорит.

Даже на мгновение боится

сердце потерять с тобою нить.

Ангел мой, учусь тебе молиться,

день и ночь с тобою говорить.

***

Ещё один на сердце шрам —

погас священный факел дружбы,

и я опять иду во храм

вне время службы.

Как днём он непривычно пуст,

от свечек и лампадок светел.

Мне б заказать сорокоуст…

за месяц третий.

Сказки про любовь

Мне снятся сказки про любовь.

А, может, и не сказки.

Во сне я погружаюсь вновь

в огонь любовной ласки.

Я на неё была скупа,

чего мне не хватало?

Да, молода была, глупа,

в других я снах витала.

Меня, то кони от дверей,

то яхты увозили.

Мне снился ненаглядный Грей,

бишь, Лановой Василий.

В роскошной шляпе, в сапогах,

любовь внушал он многим,

в рубашке белой, ох и ах,

под поясом широким.

Пускай не принц, а капитан,

но всех он принцев краше, —

и ум, и честь, и капитал,

жизнь — золотая чаша.

Но в жизни принц совсем не тот:

то яхта неказиста,

то не дозрел эдемский плод,

то терпко мне, то кисло.

А что теперь? Совсем бела,

болезнями томима.

Любовь, наверное, была,

но проскакала мимо.

А, может, не конец ещё?

Пускай в глазах двоится,

румянец соскользнул со щёк,

в душе-то я девица.

Какое длинное вчера

Глаз не сомкнула до утра

перебирая чётки ночи.

Какое длинное «вчера»,

а «завтра» с каждым днём короче.

«Сегодня» мне не уловить,

оно — сейчас, теперь и ныне,

но нет его. И жизни нить —

струна маэстро Паганини.

Гордыня жжёт, хочу сама

струну терзать, своё играя,

под управлением ума,

не думая о кущах рая.

Такие звуки душу рвут.

Те, что даны мне изначально —

прекрасны, и к себе зовут,

хоть и звучат порой печально.

Мелодия — то плеск ручья,

то снега хруст, и треск поленьев,

движенье лунного луча

по тоненьким ветвям деревьев.

Скрипач чудесный ворожит,

но я и с ним веду сраженье.

Струна, срываясь, дребезжит

и рвётся вдруг от напряженья.

Високосный февраль

Рубеж февральский.

Скрытых

два очень нужных дня —

украденных, забытых,

пристреленных коня,

которых так загнали

метели и мороз,

что их на перевале

сменить не удалось.

Все ж до весны дожили!

Не принеси невзгод,

упорный, семижильный

наш високосный год.

Архангел Рафаил

В сиянье изумрудных крыл

с напитком жизни в чаше

велик архангел Рафаил,

пред Богом «предстояше».

Он перед Троицей святой

сам молит о спасении

всех страждущих. Несёт покой,

надежду, исцеление.

И в наших горестных мольбах

о здравии телесном

он видит, как нас крутит страх

перед судом небесным.

На крик о помощи спешит

к тому, кто верит свято.

Он Рафаил — «Бог исцелит»…

Зови, он будет рядом.

Он охладит горячий лоб

и, тронутый слезами,

своим крылом коснётся, чтоб

унять души терзанье.

Товиту он открыл глаза,

Товию был он другом.

«Бог исцелит», — так он сказал,

и в том он сам порука.

***

Лёд острей металла

гребни волн срезал…

Словно кот сметану

дождь его слизал.

Лёгким и беспечным

стало всё вокруг,

что казалось вечным,

всё исчезло вдруг.

Дни зимы суровы,

давят, как клешни.

Белые сугробы

по весне ушли.

А куда, не знаю,

смылись, во, дела!

Горка ледяная

в речку утекла.

Думали: до лета

снег не разгрести,

и, должно быть, где-то

он занёс пути,

только в одночасье

был пронзён лучом…

Март, Ярило, счастье,

мысли ни о чём.

Твори любовь

Когда лежишь без сна,

то всё твоё вниманье

зациклено на том,

что в жизни всё не так.

Бессонница дана

для слёз и покаянья,

чтоб болью и трудом

убрать золу и шлак

из плачущей души

и алчущего сердца,

посеять зёрна слов,

чтобы взошло добро.

Когда лежишь в тиши,

то мысленно усердствуй,

молись, твори любовь.

Тебе это дано.

Великий пост

Свеча в гранатовом плафоне.

В потире кровь, а не вино,

и серебро на черном фоне,

как в небо звёздное окно.

Пост покаянием целебен:

светло молиться и рыдать.

А благодарственный молебен

до Пасхи может подождать.

Раннее пробуждение

Не помолилась, уснула —

снилась бесовская дрянь.

Тапки свернулись у стула,

спят в предрассветную рань.

Спит телефон, не мигает,

только часы на посту.

Как часовые шагают,

честь отдавая кресту.

Крест в полутьме серебрится —

древо с распятым Христом.

Перекрестилась… Не спится.

Скорбно Великим постом.

В сердце предчувствие бьётся,

тихо, но боль всё острей.

Утро вздохнёт, улыбнётся.

Все-таки утро мудрей.

Сон, так, как приснился

Листочек из тетрадки…

Штрихи ложатся ровно,

и возникает море,

огромное, как мир.

И южный ветер сладкий,

волн бесконечных рондо,

и в голубом просторе

лишь облаков зефир.

Но карандаш проворно

ещё черту проводит,

и над чертой, как будто,

кардиограммы строй.

Уже не так просторно,

не море — речка, вроде.

Тот берег — цель маршрута —

двумерный город мой.

И шепчет мне художник:

«Вот так, одной чертою

мы море сделать можем

покорною рекой.

Так, будьте осторожны,

у вас в глазах читаю

восторг, — миры, мол, множим

уверенной рукой».

Смертельная красота

Хорошо у Снежной королевы

в ледяном сияющем дворце.

Сверху лёд и справа лёд, и слева.

У меня снежинка на лице

и не тают. Холодно и тихо.

Слово «вечность» сложено давно.

Нет часов, и нечему здесь тикать,

но понять нам это не дано.

Ничего не может измениться

в бездуховной гулкой пустоте.

Не живут здесь ни цветы, ни птицы,

всё застыло в вечной мерзлоте.

Но однажды в светлом уголочке,

где слегка подтаял снега слой,

появилась маленькая почка

на замёрзшей веточке сухой.

И оттуда не листок зелёный,

а шальной лазоревый цветок

брызнул, подарив мне, изумлённой,

аромата трепетный поток.

Думала, что от любви великой,

что в душе заиндевелой спит,

это чудо.

Глядь, то волчье лыко —

красота, что смертью всем грозит.

Птицы вешние

Апрель зазеленел чуть-чуть.

Оливковый прозрачный воздух

восторгом наполняет грудь.

И кажется ещё не поздно

пустить свои листочки в рост,

беря пример с кустов сирени.

Весна, идёт. Великий пост.

Свистят зарянки, как свирели.

Грачи вернулись и дрозды,

скворцы, о, как их чудно пение.

И в небе снова птиц кресты,

как Божие благословение.

***

Куда плыву, чего хочу,

о чём молю я Силы выси?!

Я не учу, и не лечу,

и не сужу чужие мысли.

Давно советов не даю,

поскольку очень мало знаю.

Перебираю жизнь свою,

порою путаю со снами.

А хочется не доживать,

а жить, любовь к Творцу лелея,

всё понимать и принимать,

и видеть свет в конце туннеля.

Мне маяка поможет луч,

когда отчаянно, неловко

средь штормовых лиловых туч

луны барахтается лодка.

Пасха

Батюшки на Пасху в красном одеянии.
Красное яичко я держу в руках.
Омывает душу дивное сияние,
то ли свечка красная, то ли Божий страх.
Исповедь, причастие, радость и тревога.
Сердце замирает, вопрошая вновь:
вдруг ты недостоин прикоснуться к Богу,
но отринь сомнения и впусти любовь.

«Бессильные строки…»

Бессильные строки
повисли, как жёлтые листья.
А как хорошо начиналось,
их строй зеленел.
Толкались до срока
метафоры, образы, мысли,
и солнце смеялось,
и день был прекрасен и смел.

И били стихи,
как пожарные струи тугие,
гудела строка,
напряжённая, словно струна.
Упрямы, лихи
были мысли, а ныне другие.
Одна ли руки,
с одного ли писала ума?

Молитва

Господь, даров всех прежде,
дай мне, молю я вновь,
лишь веру и надежду,
а я верну любовь.
Брожу в пустыне ныне я,
и на устах печать.
Прости моё уныние
и страхи, и печаль.

Дай мудрость и прозрение,
предупреди исход,
заботу дай, призрение,
возделай, дам я плод.
Всё выверну наружу
и вспомню все грехи.
Мне чистой сделай душу
и светлыми стихи.

Летняя ночь

Золотой фонарь погас,
полночь, тишина.
Удивлённый лунный глаз
зорко смотрит на
мир, очищенный дождём,
на вздохнувший сад.
После зноя капли в нём
на ветвях висят.

И деревья во дворе
в полуночном сне,
словно люстры в хрустале,
блещут при луне.
В голове такая муть!
После злой жары
можно выйти и вздохнуть.
Звёзды… комары.

Колеблющийся мир

В безмолвии лесном слышна едва
кукушка, что считает без запинки,
вздыхает ветер, да растёт трава,
да муравьи топочут по тропинке.
Колеблющийся нереальный мир
затягивает в сонную истому.
Но, вот, звенящий маленький вампир
вопьётся, и поймёшь: ты снова дома.

Кружева королевы Анны

Плела королева кружево —
трав и цветов сплетение.
рядом бряцал оружием
страж — из её сновидения.
С ним невозможно свидание,
так же и ужин званный.
Кружево — ожидание
для королевы Анны.

Стражник вдруг молвил слово,
вздрогнула королева,
палец она уколола,
кружево заалело.
Гневно нахмурив брови,
Анна взглянула смело.
Кружево с каплей крови,
выбросить повелела.

И разлетелись нити,
в поле цветами стали.
Нет в королевской свите
стража, угодного даме.
А в поле цветы действительно
чисты и благоуханны,
изящны и обольстительны
Кружева королевы Анны

Улетающая осень

Когда ты никому не должен,
и сам уже не ждёшь оплат,
то жизнь идёт, как мелкий дождик
с осенним настроеньем в лад.
Не то чтоб было скучно очень,
но фейерверков больше нет,
и улетающая осень
в один конец даёт билет.

И рад бы в рай, да не пускают,
жизнь всё тревожней и новей.
И молодость лежит кусками
на блюде памяти моей.
И липкий страх, что не успеешь
понять, простить, сам не прощён.
И не цветёшь уже, не зреешь,
но плод не падает ещё.

И даже в храм идти не хочешь,
поскольку ноги не идут,
глаза не видят. Призрак ночи
тихонько накрывает тут.
Но, удивительное дело,
когда в последний монолог
включаются душа и тело,
то на мольбу ответит Бог.

Напоследок

А было, всё, конечно, было:

и дальней дали мощный зов,

надежда — чайка белокрыла,

и трепет алых парусов.

Сейчас остались сериалы,

там жизнь, а ты здесь не причём.

Не паруса, а раны алы,

но кровь уже не бьёт ключом.

Сижу, пишу, судьбу итожу,

растительный остаток дней,

Но он, чем меньше, тем дороже

всей даже юности моей.

Ночь хищная

Не лепятся мысли в слова,

слова не сливаются в строки.

Ночь хищная, словно сова,

пытается выпить все соки

из бедной моей головы,

но там уже мало осталось

премудростей всяких, увы,

но в сердце есть самая малость.

Сердечная боль всё острей.

Излить бы страданье наружу

и спеть бы на кончике дней,

да так, чтобы тронуло душу.

Да так, чтоб она замерла

от мудрого точного слова,

а я бы опять обрела

надёжную жизни основу.

Оглушённые мысли

От тишины закладывает уши,

и хочется мне топать, и кричать.

При шуме мысли собственные глуше,

и от чужих их трудно отличать.

Они от словоблудья уползают

в пещеры мозга и таятся там.

И новость неожиданная, злая

ужом ползёт туда по их следам.

А в тишине все на простор стремятся,

и вкривь и вкось бегут, вперёд и вбок.

Беда — с собою в тишине остаться,

хотя, я не одна, со мною Бог.

Аномальная жара

Снять бы неподъёмную плиту

зноя, бурь магнитных и давленья.

Дождик высыхает налету,

не приносит людям избавленья.

Как от напряжения искрит.

Что с погодой? Просто наважденье,

или зной, пожары, лес горит,

или льёт и льёт до наводненья.

Нас пугают градом и грозой,

а ещё неведомым торнадо.

Где наш дождик ласковый, косой,

светлый и грибной, какой нам надо?

В мире столько ненависти, зла —

этим силы выси недовольны.

А быть может, пепел и зола —

это климатические войны?

Светлая седмица

Суета и хлопоты,

дел невпроворот.

То одно прохлопал ты,

то наоборот

сделал что-то лишнее,

не о том радел,

и скворчишь яишнею

на сковороде.

Неудачи-промахи

скроет новый день.

Аромат черёмухи,

белая метель.

Песни, развлечения,

пирамиды слов.

Мчишься по течению

праздничных столов.

Всё не то, что надо нам,

в жизни смысл в ином…

В храме пахнет ладаном,

хлебом и вином.

Светлая седмица

и пасхальный глас.

На год плащаница

спрятана от нас.

Птичий переполох

Тенистый сад с отдушинами в кронах,

пятнистый, словно золотой олень,

он в трелях птиц и в голубиных стонах,

в пророчествах кукушки целый день.

Ещё петух соседский донимает,

а иногда всеобщий птичий грай,

когда дозором ястреб пролетает,

и птицам страшно за уютный рай.

Тогда пичуги, разные такие:

зарянки, трясогуски, воробьи,

взлетают стаей, яростные, злые,

и, кажется, кричат: «Лови, лови!».

И даже кошка, хищно изгибаясь,

на ястреба шипит, раздув бока.

И ястреб, изумлённо озираясь,

уходит по спирали в облака.

Три чувства

Утро в праздничном платье

машет веером-спектром.

Море вышито гладью

и проглажено ветром.

Над волнами восходит

пестрокрылое лето.

А всего-то в природе

только три моноцвета.

Красным, жёлтым и синим

все составлены краски.

И легко, без усилий

мир расписан, как в сказке.

Есть всего-то три чувства,

иль отсутствие оных.

Сочетать их — искусство.

Три извечно знакомых.

Это Вера с Надеждой

и сестрою Любовью,

остальное всё между

сном, восторгом и болью.

Три кита, три основы,

три луча, и рассеются

все обиды и стоны,

коль стоит на них сердце.

***

Цирк «солей» теней и света —

мир, ведь он таков.

Варятся в бульоне лета

клёцки облаков.

Где-то там песчинки-птицы…

Не понять с земли,

то ли в небесах синицы,

то ли журавли.

Птиц небесных легкокрылых

мне не уцепить.

Попугайчик есть, чтоб было

с кем поговорить.

Тёмен памяти колодец,

пот течёт со лба.

Сердце как канатоходец,

а манеж — судьба.

Всё в зелёном

Стих звук стихов, речей.