# Шепот из-под половиц

Альтер М.

Семья переезжает в старый дом, где под половицами скрывается древняя сущность. Шепоты, тени и исчезающие вещи — лишь начало. Проклятие поглощает их, превращая дом в портал в иную реальность. Чтобы спасти дочь и мир, им придется пожертвовать всем, сражаясь с силой, для которой их страхи — лишь пища.

© Альтер М., 2026


ISBN 978-5-0070-2431-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава 1. Дом на отшибе

Последняя коробка с надписью «Хрупкое. Кухня» с противным скрипом съехала с борта грузовика и тяжело уперлась в подкатившего ее Семена. Он крякнул, принимая вес, и поставил картонную глыбу на выщербленные, покрытые вековой пылью половицы прихожей.

— Ну, все, кажется, это последняя, — выдохнул он, снимая очки и протирая пот со лба запачканной рукой, оставив на переносице мутную полосу.

Из гостиной, огромной и пока еще пустой, кроме горы чемоданов и коробок посередине, донесся легкий, словно птичий, голосок:

— Пап, а когда мы зажжем камин?

Семен улыбнулся, глядя на свою семилетнюю дочь Алину, которая, прижавшись лбом к холодному стеклу французского окна, смотрела в залитый осенним солнцем сад. Она была вся — в него, в Семена, такие же прямые русые волосы, такие же серые, серьезные глаза, увеличенные линзами очков. Только нос — курносый и упрямый — был от матери.

— Как только разберемся с дровами, рыбка. И прочистим дымоход. В таком старом доме с огнем надо быть осторожнее.

Он обошел груду коробок и подошел к дочери, положив руку на ее худенькое плечо. За окном расстилалась картина, ради которой они и затеяли этот переезд. Бескрайнее небо, подернутое легкой дымкой, пожелтевший лес на горизонте, поле, уже тронутое первыми заморозками, и длинная-длинная дорога, убегающая в никуда. Тишина. Именно ее они здесь искали. Тишину и пространство после душной, тесной городской квартиры, после вечного гула машин за окном, после соседей за стеной, чьи ссоры и смехи были слышны словно в соседней комнате.

— Нравится? — тихо спросил Семен.

Алина кивнула, не отрываясь от окна.

— Здесь пахнет сказкой. Старой. Иногда страшной.

Семен усмехнулся. Дети всегда чувствуют глубже. Дом и правда был похож на декорацию к старой, возможно, братьев Гримм, сказке. Двухэтажный, из темного, почти черного от времени бруса, с массивной резной дверью и множеством окон, похожих на прищуренные, дремлющие глаза. Его венчала высокая островерхая крыша, поросшая мхом, а по углам скривились, будто от тяжести лет, водосточные трубы. Он стоял на отшибе, на самом краю маленькой, затертой на карте деревеньки, и местные, как выяснилось при покупке, поглядывали на него с нескрываемым подозрением.

«Дом-то, он, знаете ли, со своим нравом», — сказал им пожилой агент по недвижимости, избегая прямого взгляда. — «Прежние хозяева… не задерживались».

Семен тогда отмахнулся. Кому какое дело до предрассудков деревенских старушек? Цена была более чем привлекательной, а вид — именно таким, о каком они с женой Мариной мечтали последние пять лет.

Марина. Семен обернулся, услышав ее шаги на лестнице. Она спускалась из спальни на втором этаже, и лицо ее, обычно такое живое и энергичное, было бледным и усталым.

— Что-то не так? — спросил он, подходя к ней.

Она вздохнула, проводя рукой по волосам.

— Просто устала. И пыли тут… тонны. Кажется, последний раз здесь убирались при царе Горохе. И окна не открываются, заклинило наглухо. В нашей комнате, по крайней мере.

— Ничего, я все починю, — Семен обнял ее, почувствовав, как напряжены ее плечи. — Освоимся. Первые дни всегда тяжело.

— Я знаю. Просто… — Марина замолчала, глядя в огромную, сумрачную глубину гостиной. Высокие потолки, темные стены из грубого дерева, массивные балки. — Он такой большой. И пустой. Как будто мы здесь… лишние.

— Мы наполним его жизнью, — уверенно сказал Семен. — Смехом, книгами, запахом пирогов. Смотри, какое здесь светлое утро.

Он был прав. Осеннее солнце, пусть и неяркое, заливало комнату теплым, медовым светом. Пылинки плясали в его лучах, словно мириады золотых мошек. В этом свете дом казался не зловещим, а просто старым, уставшим, хранящим память о многих поколениях, живших в его стенах.

— Ладно, — Марина тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. — Хватит стоять. Надо начинать распаковывать. Алина, пошли на кухню, найдем чайник и сделаем себе чаю.

Девочка послушно отлипла от окна и побежала за матерью. Семен остался один в гостиной. Он подошел к камину, огромному, сложенному из грубого дикого камня. Внутри лежала горсть холодного пепла. Не современного, специального, а самого настоящего, древесного. Кто-то действительно топил его последним. Семен провел пальцем по каменной полке. Пыль легла толстым, бархатистым слоем. Он вздохнул и принялся за коробки.

Работа закипела. Стук ножей по картону, скрип раздвигаемой мебели, голоса — все это было непривычно громким в этой просторной, пустой коробке дома. Звуки отдавались эхом, гуляли под высокими потолками, смешивались с тиканьем принесенных с собой часов.

К вечеру им удалось кое-как обустроить кухню и гостиную. Поставили диван, кресла, стол. Развесили несколько картин, которые сразу, словно капля краски в стакане воды, начали менять атмосферу, делая ее чуть более своей, домашней. Зажгли лампы, и их теплый, желтый свет отвоевал у надвигающихся сумерек несколько островков уюта.

Именно в этот момент, когда они втроем сидели за ужином — ели привезенную с собой лапшу быстрого приготовления, — Семен впервые это услышал.

Тихий, едва уловимый шорох.

Он положил вилку, насторожившись.

— Что? — спросила Марина.

— Слышал что-то. Как будто… шуршание. Может, мышь?

Марина поморщилась.

— Надеюсь, нет. Хотя, в таком старом доме… чего доброго, они тут целыми колониями живут.

Они замолчали, прислушиваясь. Было тихо. Слышно было только мерное тиканье часов и завывание ветра за окном. Ветер поднялся к ночи, раскачивая голые ветки старых берез у крыльца.

— Показалось, — Семен снова взялся за вилку.

Но через несколько минут шорох повторился. Теперь он был чуть отчетливее. Он доносился не из стен и не с потолка, а словно бы из-под пола. Прямо здесь, в гостиной.

Алина, сидевшая ближе всего к камину, нахмурилась.

— Пап, а кто там под полом?

— Никого, солнышко. Это, наверное, ветер по фундаменту гуляет. Или трубы старые. — Семен постарался, чтобы голос звучал уверенно.

Он и сам почти в это поверил. Старые дома полны звуков. Скрипят балки, постукивают расширяющиеся и сжимающиеся от перепадов температур трубы. Это нормально.

Ужин доели в почти полном молчании. Марина быстро убрала со стола и увела Алину спать. Девочка казалась утомленной и немного подавленной. Семен остался в гостиной, устроившись в кресле с книгой. Но читать не получалось. Он сидел и прислушивался.

Дом жил своей, неспешной, дремучей жизнью. Он поскрипывал, словно старые кости, вздыхал, когда ветер набирал силу, потрескивал где-то в глубине своих деревянных недр. И среди этого привычного для старого строения симфонического набора звуков снова и снова проскальзывал тот самый, отдельный, необъяснимый шорох. Негромкий, ползающий, цепкий. Он был похож на шепот. На шепот, исходящий из-под земли.

Семен встряхнулся. «Нервы, — сказал он себе строго. — Усталость. Новое место. Надо отвлечься».

Он поднялся на второй этаж, проверил, как спит Алина. Она лежала, закутавшись в одеяло с головой, в своей новой, огромной и пока еще пустой комнате. Свет ночника отбрасывал на стены причудливые тени от еще не распакованных коробок. Марина уже спала в соседней спальне, ее дыхание было ровным и глубоким.

Семен прошел в свой кабинет — небольшую комнату в самом конце коридора. Здесь он планировал писать свою новую книгу. Исторический роман, работа над которым в горске постоянно откладывалась. Здесь, в тишине, должно было, наконец, найтись вдохновение. Он включил настольную лампу. Свет выхватил из мрака массивный дубовый стол и стопку пустых коробок в углу. Воздух пах пылью и старым деревом.

И тут он увидел нечто, что заставило его кровь похолодеть.

На противоположной стене, куда падал свет от его лампы, лежала тень. Четкая, неестественно четкая. Тень человека. Но в комнате, кроме него, никого не было.

Семен резко обернулся. Комната была пуста. Дверь закрыта. Он снова посмотрел на стену. Тень все еще была там. Она не двигалась. Это была просто статичная проекция, силуэт с поднятой рукой, словно кто-то замер в нерешительности у его стола. Но источника тени не существовало.

Сердце Семена заколотилось где-то в горле. Он медленно, очень медленно поднял руку и помахал. Тень на стене не шелохнулась. Он потянулся к выключателю и щелкнул им. Основной свет залил комнату. Тень исчезла.

Семен стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустую, бледно-желтую стену. Галлюцинация. Переутомление. Игра света и тени от какого-то предмета за окном. Мозг, уставший от непривычной обстановки, услужливо подкидывал ему жутковатые картинки.

Он снова выключил свет, оставив только настольную лампу. Стена была чиста. Никаких теней. Семен тяжело вздохнул и сел за стол, проводя рукой по лицу. Ему нужно было выспаться. Однозначно.

Он провел в кабинете еще с полчаса, бесцельно перекладывая бумаги, стараясь не смотреть на ту стену. Наконец, собрав волю в кулак, он выключил лампу и вышел в коридор. Перед тем как закрыть дверь, он бросил последний взгляд в темноту кабинета. Все было пусто и спокойно.

Ночь прошла тревожно. Семен ворочался, ему снились обрывки странных снов, в которых он блуждал по бесконечным коридорам, а чей-то голос шептал ему что-то из-за стены. Марина тоже спала беспокойно, один раз даже вскрикнула во сне, но на вопрос Семена только пробормотала: «Показалось… паук какой-то огромный…», — и снова уснула.

Утро было серым и дождливым. Моросящий осенний дождь затянул небо и сад серой, бесконечной пеленой. Дом внутри казался еще более мрачным и холодным. Марина, хмурая и невыспавшаяся, готовила завтрак, а Алина сидела за столом и молча разрисовывала салфетку.

— Хорошего денёчка, — мрачно констатировала Марина, ставя перед Семеном чашку с кофе. — И отопление, кажется, не работает как следует. Везде сквозняки. В Алиной комнате просто ледяной воздух с пола идет.

— Я разберусь, — пообещал Семен, чувствуя, как на него накатывает груз ответственности за этот внезапно ставший враждебным дом.

После завтрака он отправился в подвал — проверить котел и электрический щиток. Спуск в подвал находился снаружи, с задней стороны дома, под отдельным навесом. Массивная деревянная дверь, окованная железом, с огромным ржавым замком. Семен вставил ключ, с трудом повернул его. Дверь с тяжелым стоном отворилась, и на него пахнуло запахом сырой земли, плесени и чего-то еще… металлического, окисленного.

Включив фонарик на телефоне, он осторожно спустился по скользким каменным ступеням. Подвал был невысоким, сводчатым, сложенным из грубого камня. Воздух был неподвижным и ледяным. В центре стоял огромный, похожий на доисторическое чудовище, чугунный котел. По стенам тянулись паутины проводов и труб. Все было покрыто толстым слоем пыли и паутины.

Семен подошел к котлу, попытался разобраться с настройками. Щелкнул тумблером на электрическом щитке. Все было в рабочем состоянии, хоть и древнем. Он осветил фонариком углы подвала. В дальнем углу он заметил груду каких-то старых тряпок, несколько пустых бутылок и… книгу.

Любопытство пересилило отвращение к этому месту. Он подошел и наклонился. Это был толстый, кожаный переплет, потрескавшийся от времени. Книга лежала раскрытой, лицом вниз. Семен осторожно поднял ее. Страницы были из плотной, пожелтевшей бумаги, исписанные выцветшими чернилами. Это был дневник. Почерк был старомодным, угловатым, с твердыми знаками на концах слов.

«Октября 12-го, 1898 года. Снова слышал его. Ночью. Шепот из-под половиц. Как будто земля сама говорит. Анна говорит, что мне мерещится, что я слишком много работаю с рукописями. Но я-то знаю. Я слышу. Он зовет. Все ближе».

Семен замер, читая эти строчки. Кровь отхлынула от его лица. Шепот из-под половиц. Тот самый шорох, который он слышал вчера.

Он лихорадочно перевернул несколько страниц.

«Ноября 3-го, 1898 года. Сегодня нашел. Под половицей в кабинете. Камень с резьбой. Древний. Не здешний. Я показал его отцу Игнатию. Он перекрестился и сказал, что это скверна, что это надо закопать обратно, освятить дом. Но я не могу. Он манит меня. Голос стал отчетливее. Он говорит со мной. Он обещает…»

Дневник выпал из рук Семена и с глухим стуком упал в пыль. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на эту книгу, словно на ядовитую змею. Это была не галлюцинация. Не игра воображения. Кто-то другой, больше ста лет назад, слышал то же самое. И этот кто-то нашел что-то. Что-то под половицей.

Семен резко развернулся и почти бегом поднялся по ступеням наверх, хлопнув тяжелой дверью. Он стоял под холодным осенним дождем, и капли, стекавшие за воротник, казались ему ледяными пальцами.

Вернувшись в дом, он ничего не сказал Марине. Зачем пугать ее? Это просто старый дневник. Совпадение. Любой человек в большом, старом, пустом доме может услышать странные звуки и начать фантазировать.

Он запер дневник в ящик своего стола в кабинете, решив забыть о нем. Но забыть не получалось.

Странности тем временем нарастали. В тот же день, когда Семен пытался настроить антенну для телевизора, пропал пульт управления. Обыскали всю гостиную. Нигде. Через два часа Марина нашла его в холодильнике, на полке с йогуртами. Она поклялась, что не клала его туда. Алина тоже.

Потом начала пропадать посуда. Тарелки, чашки. Они находились в самых неожиданных местах: в бельевом шкафу, в ванной, на подоконнике в прихожей. Марина злилась, грешила на свою память, на стресс от переезда.

Алина стала замкнутой. Она целыми днями сидела в своей комнате и рисовала. Ее рисунки изменились. Раньше она рисовала солнце, цветы, котиков. Теперь на ее листах появлялся один и тот же мотив: темный дом, а из-под него, из-под земли, тянутся длинные, черные, щупальцеобразные тени. И в окнах дома были не лица, а просто черные дыры.

— Что это ты рисуешь, рыбка? — осторожно спросил как-то Семен, глядя на очередной шедевр.

— Это наш дом, — безразличным тоном ответила Алина. — Он не хочет, чтобы мы здесь жили. Он шепчет, чтобы мы ушли.

Семен похолодел.

— Кто шепчет?

— Тот, кто под полом. Он говорит, что это его дом. А мы — чужие.

Вечером того же дня Марина не выдержала. Они сидели в гостиной, пытались смотреть фильм, но картинка постоянно пропадала, звук искажался.

— Я больше не могу, Сема! — она резко встала. — Этот дом… он сводит нас с ума! Пропадают вещи, Алина рисует кошмары, я постоянно чувствую, будто за мной кто-то наблюдает! Даже во сне! Сегодня мне опять приснилось, что по мне кто-то ползает. Что-то холодное и шершавое.

Семен молчал. Он не мог больше это отрицать. Слишком много совпадений. Слишком много аномалий.

— Ладно, — тяжело сказал он. — Завтра я поеду в деревню, поговорю с местными. Узнаю, что это за история с этим домом.

Ночью он проснулся от крика. Это кричала Алина. Семен и Марина сорвались с кровати и влетели в ее комнату. Девочка сидела на кровати, вся дрожа, и указывала пальцем на стену.

— Там! Там было! С глазами!

На стене, куда падал свет ночника, не было ничего. Только тень от стула.

— Что было, родная? — присев перед ней, спросила Марина, обнимая ее.

— Человек… но не человек. Тень. С большими глазами. Он подошел к кровати и смотрел на меня. А потом… потом он прошел сквозь стену.

Семен подошел к стене, которую показывала Алина. Она была сплошной, без дверей и окон. Он постучал по ней. Глухой, монолитный звук.

Укладывая Алину спать в их с Мариной комнате, Семен вышел в коридор. Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, и смотрел в ночь. Дождь перестал, и из-за туч выглянула бледная, обгрызенная луна. Ее свет падал на сад, отбрасывая от деревьев длинные, корявые тени.

И тогда он увидел его. В глубине сада, у старой, полуразрушенной беседки, стояла фигура. Высокая, худая, одетая во что-то темное и длинное. Лица разглядеть было невозможно, оно тонуло в тени. Но Семен почувствовал, что оно смотрит прямо на него. На дом.

Он отшатнулся от окна, сердце бешено колотилось. Когда он снова посмотрел в сад, фигуры там уже не было. Только ветер качал ветки, и тени шевелились, как живые.

Семен понял, что они совершили ужасную ошибку. Они купили не просто старый дом. Они купили проблему. Они купили проклятие.

Он спустился вниз, в гостиную. Было три часа ночи. Дом был погружен в гнетущую, зловещую тишину. Он подошел к камину, сел в кресло и зажёг свечу, которую нашел в одной из коробок. Пламя трепетало, отбрасывая на стены пляшущие тени.

И в этой тишине он снова услышал это. Теперь уже отчетливо, ясно.

Шепот.

Он доносился из-под пола. Прямо здесь, в гостиной. Это не был шорох мыши или скрип балок. Это были голоса. Не один, а несколько. Тихие, шипящие, перекрывающие друг друга. Они были похожи на шелест сухих листьев, на журчание подземного ручья, но в них угадывались слова. Обрывки слов. Имена. Проклятия.

Семен замер, вслушиваясь, пытаясь понять, уловить смысл. Но это было невозможно. Это был хаос, бред, поток безумия, поднимающийся из-под земли.

И вдруг… один голос отделился от общего гула. Он стал чуть громче, чуть четче. Он был низким, скрипучим, словно трущиеся друг о друга камни.

«…нашел… пришел… освободи…»

Семен вскочил. Ему показалось, что шепот доносится из-под той самой половицы, что была рядом с камином. Та, что выглядела чуть темнее других и была слегка приподнята с одного края.

Он не помнил, как оказался на кухне и взял в руки тяжелый кухонный нож. Вернувшись, он вставил лезвие в щель у камина и надавил. Дерево с противным скрипом поддалось. Половица приподнялась.

Свеча осветила черную дыру. Пахнуло холодом, сыростью и тем самым металлическим запахом, что был в подвале. Семен опустился на колени и заглянул внутрь.

Там, в узком пространстве между лагами пола и грунтом фундамента, лежало нечто. Он протянул руку и на ощупь нашел какой-то предмет. Холодный, тяжелый, покрытый землей и окислом.

Он вытащил его на свет.

Это был металлический диск, размером с большую тарелку. Он был сделан из темного, почти черного металла, испещренного сложным, витиеватым узором. В центре диска была вырезана странная, многоугольная фигура, от которой расходились спирали и угловатые символы. Это не было похоже ни на что, что Семен видел раньше. Это не было славянской или какой-либо другой знакомой ему символикой. Это было нечто древнее, чужеродное, отталкивающее.

И в тот момент, когда его пальцы сжали холодный металл, шепот под полом стих. Воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Даже привычные скрипы дома замерли.

Семен сидел на коленях перед зияющей чернотой под полом, сжимая в руках ледяной диск, и понимал, что это только начало. Он нашел то, что искал автор дневника. Он нашел ключ. К чему — он не знал. Но он чувствовал всем своим существом, что теперь тишина в доме была обманчивой. Она была затаившимся дыханием зверя перед прыжком.

Он поднял глаза и увидел в дверном проеме Марину. Она стояла бледная, как полотно, и с ужасом смотрела то на него, то на зияющую дыру в полу, то на странный артефакт в его руках.

— Семен… — ее голос был беззвучным шепотом. — Что ты нашел? Что это?

Семен посмотрел на диск. В тусклом свете свечи древние символы, казалось, шевельнулись, ожили.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Но я думаю, мы только что разбудили того, кто спал здесь очень, очень давно.

## Глава 2. Каменный язык

Тишина, наступившая после того, как Семен вытащил диск, была хуже любого звука. Она была густой, тягучей, словно смола, и давящей, как свинцовая плита. Даже ветер за окнами словно вымер, затаился, прислушиваясь к тому, что теперь будет твориться внутри дома.

Марина не двигалась, застыв в дверном проеме. Ее широко раскрытые глаза были полны немым ужасом, а пальцы судорожно впились в косяк. Она смотрела на мужа, стоявшего на коленях перед зияющей чернотой, на грязный, иссиня-черный металл в его руках, и мозг отказывался складывать эту картину во что-то логичное, объяснимое.

— Семен… — ее голос сорвался на шепот, едва слышный в гнетущей тишине. — Что ты сделал?

Семен не сразу ответил. Он сам был парализован. Холод от диска, казалось, проникал сквозь кожу, впитывался в кости, добирался до самого спинного мозга. Это был не просто физический холод старого металла. Это было ощущение древности, нечеловеческого возраста, несущее в себе тяжесть тысячелетий. И вместе с холодом в пальцы, в запястья, в локти ползла странная, пульсирующая вибрация, словно внутри диска билось крошечное, каменное сердце.

Он с силой оторвал взгляд от артефакта и посмотрел на жену.

— Я… не знаю, — его собственный голос прозвучал хрипло и глухо. — Он был там. Под полом. А шепот… шепот прекратился.

Марина медленно, словно против воли, сделала шаг вперед.

— Положи это обратно, — прошептала она. — Прошу тебя. Сейчас же. Положи это назад и закрой пол.

Но Семен не двигался. Какая-то часть его сознания, та самая, что отвечает за рациональное мышление, кричала, что она права. Но другая, более глубинная, первобытная, была заворожена. Этот диск был ключом. Ответом. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, ощетинившейся под воздействием этого леденящего прикосновения.

— Ты не понимаешь, — сказал он, глядя на замысловатые узоры. — Это не просто железка. Это… это что-то важное. Автор того дневника… он нашел это. И он тоже слышал шепот.

— Какой дневник? — голос Марины дрогнул.

Семен сгорбился. Он понимал, что теперь придется рассказать все. О дневнике из подвала, о записях про шепот и камень, о тени в кабинете. Он медленно поднялся на ноги, держа диск обеими руками, как священную реликвию или, наоборот, разрывную гранату.

— Помоги мне закрыть это, — кивнул он в сторону открытой половицы.

Марина нехотя подошла. Ее взгляд скользнул по черной дыре, и ее передернуло. Оттуда пахло не просто сыростью и землей. Пахло озоном, как после грозы, и все тем же сладковато-металлическим запахом, что теперь казался ей запахом крови и ржавчины, смешанными воедино.

Они вдвоем надавили на половицу, вставив ее на место с противным, скрежещущим звуком. Щель осталась, чуть более заметная, чем раньше, темная полоска на темном дереве, словно шрам.

— Теперь расскажи, — потребовала Марина, зажигая свет в гостиной. Электрический свет показался им обоим неестественно ярким, почти кощунственным, вырывающим из объятий ночи лишь жалкий клочок пространства, в то время как за его пределами по-прежнему царил мрак.

Они сели на диван, и Семен рассказал. Все. От первой найденной в подвале страницы до сегодняшней ночи, до фигуры в саду и шепота, который привел его к этой половице. Марина слушала, не перебивая, лицо ее становилось все более восковым и безжизненным. Когда он закончил, она долго сидела молча, глядя в пустоту.

— Значит, я не схожу с ума, — наконец произнесла она тихо. — Все это… все эти пропажи, чувство, что за мной наблюдают, сны… это все правда.

— Похоже на то, — Семен опустил голову. Диск лежал на столе между ними, холодный и безмолвный обвинитель.

— И что нам теперь делать? — в ее голосе послышались слезы. — Мы не можем здесь оставаться! У нас же ребенок, Сема! Алина! Она все чувствует, она видит эти тени! Мы должны уехать. Завтра же. Сейчас!

— И куда? — Семен с горькой усмешкой посмотрел на нее. — Сдать дом обратно? Ты знаешь, какие у нас дела? Мы вложили в это место все, что у нас было. Все сбережения. Кредит еще не выплачен. Мы никуда не можем уехать.

— Так что, ты предлагаешь нам остаться здесь? В этом… этом проклятом месте? Ради денег? — она вскочила, голос ее сорвался на крик.

— Не ради денег! — рявкнул Семен, тоже поднимаясь. — Ради нашего будущего! Ради того, чтобы у Алины было место, где она может расти, дышать свежим воздухом! Этот дом… мы можем его починить. Во всем разобраться.

— Починить? — Марина истерически рассмеялась, указывая на диск. — Ты собираешься «починить» это? Это не сломанная труба, Семен! Это… я не знаю что это! Но это зло. Я чувствую это. Я чувствовала это с самого первого дня.

Они стояли друг напротив друга, дрожа от напряжения и страха. Стены дома молчаливо взирали на них, поглощая их слова, их гнев, их отчаяние.

Внезапно с верхнего этажа донесся тихий плач. Алина. Их перепалка разбудила ее. Марина бросила на мужа взгляд, полный упрека и боли, и побежала наверх.

Семен остался один. Он тяжело рухнул на диван и уставился на диск. При электрическом свете он казался еще более странным. Металл был не просто черным. Он был матовым, глубоким, словно вобравшим в себя весь свет, падавший на его поверхность. Узоры не были выгравированы. Они были частью металла, словно проступившими изнутри, как прожилки в камне. Спирали, углы, стрелы, направленные в неведомые стороны. И в центре — эта многоугольная, гипнотизирующая фигура, от которой расходились все линии.

Он потянулся и осторожно, кончиками пальцев, прикоснулся к одному из символов. Холод немедленно уколол его, а вибрация усилилась, отозвавшись легким онемением в предплечье. Ему показалось, что в глубине металла что-то шевельнулось. Тень. Всполох.

Он резко отдернул руку. «Воображение, — сказал он себе. — Паника».

Но рациональная часть его сознания таяла, как лед под паяльной лампой. Слишком много всего произошло. Слишком много доказательств. Дом был не просто старым. Он был зараженным. И этот диск был источником заразы. Или антенной. Или дверью.

Он не мог бросить это. Не мог просто так уехать. Он был писателем. Его работа, его суть — копаться в прошлом, выуживать истории, складывать разрозненные факты в единое повествование. И сейчас перед ним разворачивалась самая настоящая, живая история. Тайна. Пусть и жуткая, пугающая до потери пульса, но тайна.

Он вспомнил дневник. Взяв диск, он поднялся в кабинет, запер дверь и достал из ящика стола потрепанный том. Он сел за стол, положил диск перед собой и открыл дневник на той странице, где остановился.

«…отец Игнатий сказал, что это скверна, что это надо закопать обратно, освятить дом. Но я не могу. Он манит меня. Голос стал отчетливее. Он говорит со мной. Он обещает…»

Семен перевернул страницу. Далее шли записи, сделанные более небрежным, торопливым почерком, чернила в некоторых местах расплылись, словно от капель воды. Или пота.

«…обещает знание. Силу. Он говорит, что видел рождение звезд и гибель империй. Он говорит на языке камня и тишины. Я начинаю понимать. Его язык. Это геометрия. Ритм. Я зарисовал символы. Они являются мне во снах…»

Семен лихорадочно пролистал дальше. Среди текста начали появляться рисунки. Угловатые, хаотичные наброски, похожие на те, что были на диске. Автор дневника, чье имя, как выяснил Семен, было Аркадий Петрович, пытался их копировать, осмыслить.

«…сегодня я попробовал повторить один из ритмов. Стучал камнем по железной пластине в такт его шепоту. Стекло в буфете треснуло. Анна в ужасе. Говорит, что я не я. Что в моих глазах поселился кто-то чужой. Она хочет уехать, забрать детей… Не могу допустить этого. Он не отпустит. Он говорит, что мы теперь связаны. Кровью и камнем…»

Записи становились все более бессвязными. Даты исчезли. Текст превращался в поток сознания, перемежаемый все теми же странными символами.

«…он показывает мне места. Где искать другие части. Ключи. Они разбросаны. Спрятаны. Система. Древняя, как само время. Охранники спят в камне, но он может их разбудить. Мы будем властвовать над самой материей… Анна плачет. Дети боятся меня. Я не могу есть. Пища стала безвкусной, как прах. Я пью только воду. И слышу его. Все громче. Он уже не под полом. Он в стенах. В моей голове…»

«…сегодня ночью я увидел Стражей. Они пришли из теней. Высокие, из камня и мглы. Они ходили по дому, но не замечали меня. Они ищут его. Они чувствуют, что он просыпается. Надо торопиться…»

«…нашел второй ключ. В колодце. Запутаннее. Голос стал криком. Безмолвным криком, который разрывает разум. Я почти постиг язык. Каменный язык. Им написаны законы мира. Кто владеет языком, тот владеет всем… Анна ушла. Увела детей. Сказала, что я мертв для них. Возможно, она права. Но какая разница? Я почти у цели…»

Последняя запись была сделана дрожащей, почти нечитаемой рукой. Чернила были бурыми, словно ржавыми.

«Они близко. Стражи. Я спрятал ключи. Его голос… он требует выхода. Я не могу… слишком больно… простите… все… кончено…»

И на этом все обрывалось.

Семен откинулся на спинку стула. Его трясло. История Аркадия Петровича была зеркалом, в котором он с ужасом узнавал собственные ощущения. Магнетизм артефакта. Завороженность. Отчуждение от семьи. Этот «каменный язык».

Он посмотрел на диск. «Второй ключ. В колодце». Значит, этот диск — первый ключ. И Аркадий нашел второй. И, судя по всему, были и другие. Части некой системы. Что они открывали? И кто такие «Стражи»?

Он снова взял диск в руки. Холод уже не казался таким пронзительным. Или он просто привык? Вибрация была теперь постоянным фоном, легким гулом, отдававшимся в костях. Он повертел его в руках, пытаясь найти что-то, какую-то зацепку. И вдруг его взгляд упал на центральную многоугольную фигуру. При определенном угле наклона, в свете настольной лампы, он заметил, что одна из граней фигуры чуть более шероховатая, чуть более матовая. Он провел по ней пальцем.

И диск отозвался.

Это был не звук. Это было изменение вибрации. Она стала резче, высокочастотнее. А в его голове, словно эхо, пронеслось что-то твердое, угловатое, обломок мысли, не облеченный в слова. Ощущение направления. Влево. Вниз.

Семен ахнул и чуть не выронил диск. Он смотрел на него с новым, леденящим страхом. Артефакт был не просто предметом. Он был интерактивным. Он реагировал.

«Язык геометрии. Ритма», — вспомнил он слова из дневника.

Осторожно, с замиранием сердца, он снова провел пальцем по той же грани. Та же резкая вибрация. То же ощущение «влево-вниз» в мозгу. Он попробовал провести по соседней, более гладкой грани. Вибрация не изменилась. Ответа не последовало.

Значит, это был некий механизм. Примитивный, но работающий. Код. Одна грань — одна «команда».

Что значит «влево-вниз»? Указание? Но куда? Внутри дома? За его пределами?

Он положил диск обратно на стол и встал. Рассвет уже заглядывал в окна, окрашивая небо в грязновато-серые тона. Дом просыпался. И вместе с ним просыпался тот ужас, что притаился в его стенах.

Семен понимал, что не может никому рассказать о своем открытии. Ни Марине, уже находящейся на грани срыва, ни, тем более, Алине. Это была его ноша. Его одержимость, как когда-то она была одержимостью Аркадия Петровича.

Спустившись вниз, он застал Марину на кухне. Она готовила завтрак, движения ее были резкими, механическими. Лицо осунулось, под глазами залегли темные тени. Алина сидела за столом, уставясь в свою тарелку с кашей. Она была бледной, и казалась еще более хрупкой, чем обычно.

— Я поеду сегодня в деревню, — сказал Семен, пытаясь вернуть в голос нормальность. — Поговорю с местными. Узнаю, что они знают об этом доме. Может, найду какого-нибудь старожила.

Марина лишь кивнула, не глядя на него.

— Возьми с собой Алину, — бросила она через плечо. — Ей нужно выбраться отсюда. Хоть ненадолго.

Семен согласился. Ему и самому не хотелось оставлять дочь одну в этом доме.

После завтрака, который прошел в гнетущем молчании, они поехали. Дождь снова моросил, превращая дорогу в разбитое колесами грязевое месиво. Деревня встретила их пустынными улицами и плотно закрытыми ставнями. Казалось, сама природа этого места отторгала чужаков.

Они зашли в единственный работающий магазин — небольшой, заставленный полками с товарами первой необходимости, пахнущий хлебом и дешевым одеколоном. За прилавком сидела пожилая женщина с лицом, испещренным морщинами, как старыми дорогами на карте. Она смотрела на них недружелюбно, оценивающе.

— Здравствуйте, — начал Семен, стараясь быть как можно более вежливым. — Мы новые владельцы дома на отшибе.

Женщина что-то пробормотала себе под нос, продолжая вытирать прилавок тряпкой.

— Хотелось бы узнать немного о его истории. Может, вы что-то знаете? О прежних жильцах?

Женщина перестала вытирать и уставилась на него своими маленькими, глубоко посаженными глазами.

— Дом Петровых, — сказала она хриплым голосом. — Никто там подолгу не живет. Не к добру он.

— А почему? — наклонился ближе Семен.

— Место там такое. Нехорошее. Еще моя бабка сказывала. Говорила, там до всяких Петровых еще, при барских временах, склад какой-то был. А еще раньше — и вовсе капище. Язычники свои обряды творили. Камни там странные находили. С письменами.

Семен почувствовал, как у него заколотилось сердце.

— Какие камни?

— А кто их знает. Не наши. Чужие. Как звезды упали, сказывали. А может, и не упали. Может, из-под земли выползли. — Она помолчала, потом добавила: — Петров, последний хозяин, Аркадий звать, тоже ими интересовался. Копался везде. Потом и помер. Говорят, сам руки на себя наложил. С горя, видать, после того как семья-то его сбежала.

— А что с его вещами? С бумагами? — не унимался Семен.

— А кто их знает. После него дом пустовал долго. Потом приезжие разные покупали, да не жилось им. Все продавали и уезжали. Вещи, поди, повыкидывали. Нечисто там.

## Глава 3. Колодец забытых слов

Дорога обратно из деревни показалась бесконечной. Слова продавщицы, ее рассказ о «камнях с письменами» и о трагической судьбе Аркадия Петровича, висели в воздухе машины тяжелым, ядовитым облаком. Алина притихла на заднем сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло, и Семен ловил себя на том, что снова и снова смотрит на нее в зеркало заднего вида — словно боялся, что она исчезнет, растворится в этом сером, промозглом пейзаже.

«Нечисто там». Этот простой, деревенский приговор звучал в его ушах громче любого шепота из-под половиц. Это была не просто примета или суеверие. Это было коллективное знание, выстраданное поколениями. И они, городские глупцы, со своими мечтами о тишине и просторе, вломились в это знание, как слон в посудную лавку.

Марина встретила их на пороге. Лицо ее было напряженным, но уже не истеричным. В ее глазах читалась какая-то новая, холодная решимость.

— Ну что? Узнал что-нибудь? — спросила она, помогая Алине снять куртку.

— Подтвердили, что дом с дурной славой, — уклонился от прямого ответа Семен. — Последний владелец, Аркадий, покончил с собой. Семья сбежала.

Марина кивнула, словно это было именно то, что она ожидала услышать.

— Я звонила отцу Дмитрию, — сказала она, глядя на Семена в упор. — Из той церкви в райцентре, мимо которой мы проезжали. Он согласился приехать послезавтра. Освятить дом.

Семен почувствовал, как внутри у него все сжалось. С одной стороны, это был разумный шаг. Что, как не молитва, может противостоять необъяснимому злу? С другой — его писательское, а теперь уже и одержимое нутро восстало против этого. Освящение могло разрушить хрупкое равновесие, заставить ту силу, что дремала в доме, проявить себя яростнее. Или, что еще хуже, навсегда запереть дверь к тайне, которую он уже считал своей.

— Хорошая мысль, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надеюсь, это поможет.

— Поможет? — Марина горько усмехнулась. — Сема, посмотри вокруг! Алина рисует кошмары, я нашла сегодня свои сережки в духовке, а из стены в нашей спальне сочится какая-то черная жижа! Пахнет, как в той дыре под полом! Помочь может только то, что заставит это все исчезнуть!

Она резко развернулась и ушла на кухню. Семен остался в прихожей, чувству себя виноватым и раздраженным одновременно. Черная жижа? Он не видел ничего подобного. Возможно, это была просто грязь от дождя, просочившаяся через щели в старых стенах? Но он помнил запах. Сладковато-металлический. Тот самый.

Он поднялся наверх, в свою спальню. Марина не преувеличивала. Из-за плинтуса у внешней стены сочилась густая, маслянистая субстанция цвета мокрого асфальта. Она не растекалась широко, а медленно, лениво ползла по стене узкой струйкой, оставляя за собой темный, блестящий след. Запах стоял слабый, но узнаваемый. Семен прикоснулся к ней пальцем. Жижа была холодной и липкой. Он быстро вытер палец об тряпку.

Весь этот день прошел в тягучем, нервном ожидании. Дом вел себя относительно спокойно, если не считать того, что температура в нем, несмотря на работающий котел, не поднималась выше пятнадцати градусов. Холод был промозглым, пронизывающим, он исходил от стен и пола, и никакие обогреватели не могли с ним справиться. Алина жаловалась, что по ее ногам «дует колючий ветер», хотя щелей в полу видно не было.

Семен почти не выпускал из рук тот самый диск. Он заперся в кабинете, положил артефакт перед собой и изучал его, как сумасшедший ученый. Он уже точно знал, что одна из граней центральной фигуры — активна. Она отзывалась на прикосновение, посылая в его мозг тот самый импульс-указание: «влево-вниз». Он попробовал водить по ней с разной силой, с разной скоростью. Отклик был одинаковым. Значит, это был бинарный сигнал. Включено/выключено.

Он попробовал прикасаться к другим граням, к другим символам на диске. Никакой реакции. Он стучал по диску костяшками пальцев, водил по нему ладонью. Тишина. Лишь одна-единственная грань была ключом. Но к чему?

«Влево-вниз». Что могло быть левее и ниже? Если стоять в гостиной, где он нашел диск, то левее была стена с окнами, выходящими в сад. А ниже — подвал. Но в подвале он уже был. Или нет? Он вспомнил. В дальнем углу подвала, где он нашел дневник, пол был земляным. Он не стал тогда копать. Может, там что-то есть?

Мысль о том, чтобы снова спускаться в тот сырой, пропахший смертью и временем подвал, вызывала у него отвращение. Но другая мысль — мысль о том, что он может быть так близок к разгадке, — гнала его вперед.

Дождавшись, когда Марина и Алина уснут — на этот раз они обе спали в одной комнате, на его с Мариной кровати, — Семен взял фонарик, лопату и, положив диск в карман, на цыпочках спустился вниз.

Ночь за окном была глухой, безлунной. Ветер выл, как раненый зверь, и бросал в стекла горсти дождя. Дом скрипел и стонал, но теперь эти звуки казались Семену не просто старением дерева, а живой, осмысленной речью. Языком боли.

Он вышел через черный ход наружу. Холодный ливень немедленно обрушился на него, промочив куртку насквозь. Он поднял воротник и, освещая путь фонариком, побрел к двери в подвал.

Открыв ее, он снова ощутил тот же запах — сырости, плесени и металла. Он спустился по скользким ступеням, и мрак поглотил его. Воздух был неподвижным и ледяным. Фонарик выхватывал из тьмы сводчатый потолок, груду хлама в углу, массивный котел.