# Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47–50

Валерий Антонов

Том охватывает лекции и трактаты Хайдеггера 1939–1944/45 гг. (GA 47–50) — кульминацию «размежевания» с Ницше. Ницше — последний метафизик Запада: «воля к власти» доводит платонизм и «забвение бытия» до предела. Истина становится «ценностью», познание — функцией власти, диагноз эпохи — «безродность». Контрапункт к «сверхчеловеку» — Шеллинг (свобода и зло) и Гёльдерлин (поэзия как «дом бытия»): развилка между технической мобилизацией и поэтическим обитанием человека.

# Путь Хайдеггера. Том 9. Путеводитель по GA 47—50. Валерий Антонов

© Валерий Антонов, 2026


ISBN 978-5-0070-2284-2 (т. 9)

ISBN 978-5-0070-1899-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Введение

1. Ницше как событие в истории Бытия: За пределами культурной борьбы

Вот уже полтора столетия имя Фридриха Ницше подобно открытой ране в теле западной культуры. Оно продолжает будоражить, вдохновлять и провоцировать, обрастая бесчисленными, часто взаимоисключающими интерпретациями. Ницше был объявлен пророком декадентского эстетизма и певцом «белокурой бестии», предтечей постмодернистской деконструкции и философским обоснователем тоталитарных идеологий, апостолом безудержного индивидуализма и провидцем трагической, дионисийской общности. Эта шумная борьба за «правильного» Ницше, превратившая его в идола и икону культурных войн, по глубокому убеждению Мартина Хайдеггера, упускает из виду самое главное. Она низводит мыслителя до производителя «мировоззрений», с которым можно соглашаться или спорить, которого можно «применять» или «опровергать».

Хайдеггеровский подход принципиально иной. Для него существенный мыслитель — это не автор мнений, а событие в истории самого Бытия (das Sein). Бытие, по Хайдеггеру, не есть нечто статичное и самопонятное, о чем можно составить то или иное «понятие». Оно есть то, что исторически «посылает» (schickt) себя человеку, открывая ему целые эпохи истины о сущем и одновременно скрывая свою собственную, нередуцируемую к сущему, суть. Мыслитель — это тот, кто, часто не ведая того, отвечает на этот зов бытия, выговаривая в своем единственном, главном Gedanke’е ту истину, которая определяет его эпоху. С этой точки зрения Ницше не просто «оригинален». Его мысль о воле к власти есть не частная доктрина, а исторический ответ на то, как бытие дало себя в завершающую эпоху метафизики. Более того, ответ этот таков, что в нем сама метафизика, как основной способ западного мышления, достигает своего конца. Хайдеггер, следовательно, задает вопрос не о том, «прав ли был Ницше», а о том, какая судьба Бытия свершилась в его мысли. Этот перенос внимания с «содержания» учения на его «бытийно-историческое» место и есть та коперниканская революция, которую Хайдеггер совершает в прочтении всей истории философии. Именно он позволяет нам сегодня смотреть на Ницше не как на музейный экспонат, а как на нашу собственную, все еще длящуюся судьбу.

2. От «Воли к Власти» к «Мышлению и Поэзии»: Замысел и архитектура тома

Настоящий том охватывает работы 1939—1944/45 годов (GA 47—50), и его значение в corpus heideggerianum трудно переоценить. Это не просто очередной этап его преподавательской деятельности. Это — эпицентр так называемого «Поворота» (Kehre), момент, когда его многолетнее, начавшееся еще в 1930-е годы «размежевание» с Ницше достигает кульминации и одновременно перерастает в нечто иное. В горниле мировой войны, когда «воля к власти» предстала не в виде философской концепции, а в образе тотальной, планетарной катастрофы, хайдеггеровская мысль, пройдя через Ницше, выходит на свой последний горизонт: отношение мышления и поэзии как двух способов «сказывания» бытия. Архитектуру тома можно представить как четыре акта единой драмы.

· GA 47 (1939): Лаборатория метафизики познания. Внешне эта лекция посвящена частному вопросу — ницшевской теории познания. Однако Хайдеггер немедленно превращает ее в лабораторию, где под микроскопом метафизического анализа расщепляется и препарируется сама ткань ницшевской мысли. Здесь он вводит и обосновывает ключевые тезисы: истина как «полагание-за-истинное» (Fürwahrhalten), познание как схематизация хаоса, разум как поэтическая сила. Истина, пройдя путь от adaequatio к certitudo, достигает у Ницше своей финальной формы — «Справедливости» (Gerechtigkeit), которая есть уже не созерцание, а приказное полагание перспектив. Этот скрупулезный анализ закладывает фундамент для всего последующего.

· GA 48 (1940): Панорама европейского нигилизма. Разработанный в лаборатории инструментарий применяется теперь к целому. Курс 1940 года разворачивает перед слушателем грандиозную историческую фреску. Ницше помещается в центр западной истории как мыслитель, который не просто описал нигилизм, но и довел его до его «классической» формы. Хайдеггер прослеживает, как ницшевская «переоценка всех ценностей» не преодолевает платонизм, а замыкает его: платоновская Идея Блага, пройдя через метаморфозы средневековой теологии и кантовской трансцендентальной философии, окончательно превращается в «ценность», полагаемую из перспективы воли к власти. Это и есть завершение метафизики: бытие отныне мыслится исключительно как исчисляемый и оцениваемый ресурс.

· GA 49 (1941): Упущенная возможность Шеллинга. В самый разгар размежевания с Ницше Хайдеггер делает, на первый взгляд, неожиданный шаг — он обращается к трактату Шеллинга о свободе 1809 года. Этот шаг не является историографическим отступлением. Это философский контрапункт. В шеллинговом различении Основы (Grund) и Существования (Existenz) в самом Боге Хайдеггер находит то измерение глубины и драмы, которое полностью исчезает у Ницше. У Шеллинга бытие расколото изначальным напряжением, и свобода (как и зло) коренится в этом расколе. Ницшевская же воля к власти, напротив, предстает как гомогенное, лишенное внутренней инаковости «сверх-властнение», делающее вопрос о реальном зле и трагической свободе в принципе неразрешимым.

· GA 50 (1941/42—1944/45): Развилка путей. Итоговый курс выводит мысль к экзистенциальному и историческому пределу. Основной опыт эпохи, который выговаривает Ницше, — это «безродность» (Heimatlosigkeit). Ницше предлагает ответ: героически, волевым актом превратить саму безродность в новую «родину» для сверхчеловека. Хайдеггер же ставит вопрос о принципиально ином пути. Это путь поэзии, явленный в фигуре Гёльдерлина. Здесь слово — не орудие приказа и организации мира как «постава», а «дом Бытия», место, где человек, внимая священному, учится заново «поэтически жительствовать».

3. Ключевая методологическая проблема: «Поворот» и герменевтика «Непомысленного»

Любой, кто открывает эти тексты, неизбежно сталкивается с шокирующей, почти «насильственной» манерой хайдеггеровского чтения Ницше. Он систематизирует нарочито афористичного мыслителя. Он переводит физиологические метафоры («тело», «инстинкт», «воля») на язык спекулятивной онтологии. Он методично игнорирует целые пласты ницшевского творчества и, кажется, «вчитывает» в его тексты то, чего Ницше никогда не говорил. Для понимания правомерности такого подхода необходимо эксплицировать две фундаментальные предпосылки.

Первая — это сам «Поворот» (Kehre). После «Бытия и времени» (1927), где доступ к смыслу бытия искался через трансцендентально-горизонтную аналитику человеческого Dasein, Хайдеггер радикально меняет перспективу. Отныне он мыслит не из человека к бытию, а из самого Бытия. История понимается не как череда человеческих деяний, а как «история Бытия» (Seinsgeschichte), как судьбоносный посыл (Geschick), которым бытие открывает и скрывает себя в различных эпохальных способах своей истины. Метафизика от Платона до Ницше есть одна такая гигантская эпоха, чья внутренняя логика — «забвение бытия» (Seinsvergessenheit). В рамках этого подхода, мыслитель — не хозяин своих мыслей, а свидетель этого посыла. Следовательно, понять мыслителя — значит не историографически реконструировать его «доктрину», а, по знаменитой формуле, «помыслить непомысленное» (das Ungedachte) в его мысли. То есть выявить тот бытийный горизонт, который делает возможным все его высказывания, но который он сам, именно в силу своей эпохальной ограниченности, не мог тематизировать. Хайдеггер ищет у Ницше не то, что тот эксплицитно «защищал», а то, что в его философствовании «сбылось» как поворотное событие в судьбе Запада.

Вторая предпосылка — это метод «Размежевания» (Auseinandersetzung). Это слово означает для Хайдеггера не полемику и не критический анализ. Aus-einander-setzung — это буквально «вы-ставление-друг-против-друга», которое имеет целью не взаимное уничтожение, а выявление того общего, что стоит за спором. Размежеваться с Ницше — значит, по Хайдеггеру, вступить с ним в такой диалог, где ставкой является само бытие. Цель — не «победить» Ницше, противопоставив ему «лучшие» аргументы, но, пройдя через самую радикальную форму его мысли, впервые достичь той области, где может быть поставлен вопрос, который для самого Ницше был уже немыслим: вопрос не о сущем как воле к власти, а о самом Бытии в его истине.

4. Открытый вопрос современности

Таким образом, том GA 47—50 — это не закрытый архив, а действующая лаборатория мысли. Он не завершается успокоительным выводом, но оставляет нас наедине с рядом фундаментальных, мучительно открытых вопросов, которые определяют нашу современность.

Во-первых, это вопрос о статусе ницшевской философии. Является ли она гениальным прозрением, расколдовывающим мир и освобождающим человека для творчества, или же роковой ловушкой, в которой воля к власти, став единственным принципом, обрекает нас на бесконечную и опустошающую гонку за «инновациями» и «эффективностью»?

Во-вторых, это вопрос о нашей «родине» после «смерти Бога». Действительно ли удел современного человека — согласиться с Ницше и искать свою идентичность в чистом, безосновном активизме и самопревозмогании? Или же хайдеггеровская апелляция к поэтическому «жительствованию», к языку как «дому бытия» указывает на реальную, хоть и почти утраченную возможность иного обитания на земле?

И, наконец, самый трудный вопрос — вопрос о доверии к слову. Можно ли в эпоху, когда язык стал инструментом пропаганды, маркетинга и непрозрачных алгоритмов, вновь услышать в нем, как того хочет Хайдеггер, «сказывание самого бытия»? Или его ставка на Гёльдерлина — это лишь возвышенная, но беспомощная утопия кабинетного мыслителя перед лицом планетарной технической катастрофы? Дальнейший анализ в этой работе должен стать не поиском удобных ответов, а попыткой выдержать напряжение самих этих вопросов.

## GA 47: Nietzsches Lehre vom Willen zur Macht als Erkenntnis (Учение Ницше о воле к власти как познание) — лекционный курс летнего семестра 1939 года во Фрайбурге

### Введение. Мыслитель и его «главный труд»

Вопрос, с которого Хайдеггер начинает, звучит обманчиво просто: кто такой Ницше? Но это не вопрос историографии, не запрос о биографических данных или о содержании сочинений. Это вопрос о том, кем этот мыслитель является в истории западного мышления и кем он еще только будет, когда его мысль достигнет нас в своей полной силе. Ответ на этот вопрос может быть дан лишь одним способом: мы должны сами пройти тот Gedankengang, тот путь мысли, который Ницше прошел к слову «воля к власти». Ибо Ницше есть не кто иной, как тот, кто прошел этот путь. Его «кто» неотделимо от «что» его мысли.

Но здесь нас уже подстерегает первое и самое грубое искажение. Мы привыкли читать философов как «авторов», как производителей «произведений», в которых они «выражают» свою «личность» или свою «эпоху». Эта привычка, сама собой разумеющаяся для исторического сознания Нового времени, заслоняет доступ к существу дела. Ницше сам, казалось бы, подает повод к такому чтению. Его последняя законченная книга носит вызывающее название «Ecce homo. Как становятся тем, кто ты есть». Разве это не апогей безудержного само-изображения, само-выставления напоказ? Разве это не предвестие надвигающегося безумия? Хайдеггер отвечает: нет. «Ecce homo» — не биография «господина Ницше». Это — выговаривание некоего «Schicksal», некой судьбы. Но судьбы не частного человека, а самой эпохи Нового времени как Endzeit, конечной эпохи Запада.

Однако в том, как эта судьба сбылась, есть своя трагическая ирония. Все, чего Ницше пытался достичь своими сочинениями, обернулось в свою противоположность. Он, против своего сокровеннейшего воления, стал подстрекателем той безудержной, планетарной публичности человека, того само-анатомирования и само-инсценирования, которое сегодня, в эпоху фото, кино и репортажа, стало судьбой мира. Эта двусмысленность — не случайное недоразумение. Она принадлежит к самой сути его исторического положения. Задача, следовательно, не в том, чтобы выбрать одну из сторон этой двусмысленности, а в том, чтобы, пройдя сквозь нее, схватить то пред-указующее, единственное, решающее и окончательное, что в ней заслонено. А для этого надо уйти от «человека» и от «произведения» как выражения человеческого. Надо начать спрашивать не о том, кто мыслил, а о том, что мыслилось. О бытии и мире, которые эта мысль впервые основывает.

Ибо Ницше принадлежит к тем, кого Хайдеггер называет «существенными мыслителями». Что это значит? Мыслитель — это не «писатель» и не «исследователь». Писатели и исследователи «имеют» много «мыслей» — то есть Einfälle, идей, которые можно применить, внедрить, превратить в «действительность». Их ценность измеряется их Umsatz-fähigkeit, способностью к обороту. Существенный мыслитель, напротив, имеет лишь один-единственный Gedanke. Этот Gedanke — всегда «о» сущем в целом. Вокруг него, незаметно и неслышно, в глубочайшей тишине, вращается все сущее. Мыслители — это основатели того, что никогда не становится наглядным как образ, что никогда не может быть исторически рассказано или технически рассчитано; того, что господствует, не нуждаясь во власти.

Этот единственный Gedanke Ницше носит имя «воля к власти». Но Ницше — не просто мыслитель среди мыслителей; он — последний метафизик Запада. Что это значит? Вся западная метафизика, от Платона до Гегеля, определяется тем, что она утверждает первенство сущего перед бытием. Она мыслит бытие из сущего и на сущее. Ницше доводит это утверждение до его безусловного и окончательного Vollzug. В его мысли Vollendung (свершение/завершение) нововременной эпохи пред-мыслится в своем метафизическом основании. Он — переход от подготовительного периода Нового времени (1600—1900) к началу его Vollendung. И потому пройти его Gedankengang — значит не просто ознакомиться с еще одной «философией», а встать перед лицом того исторического решения, в котором решается судьба Запада: определяется ли бытие сущего из самого сущего и остается лишь приложением к нему, или же бытие изначально обретает свою истину и начинает господствовать над сущим.

Но здесь же встает и другой вопрос, который может стать помехой на всем пути. Вопрос о «произведении». Ницше, как известно, годами вынашивал план «главного труда», который так и не был завершен. Это дало повод для бесчисленных психологических и исторических объяснений. Хайдеггер отводит их все одним решительным жестом. Сама предпосылка о том, что мысль Ницше должна была стать «произведением» в смысле декартовских «Meditationes» или кантовской «Критики», не имеет оснований. Она противоречит самому существу его Gedanke. «Der Wille zur Macht» — не «произведение» в прежнем смысле. То, что осталось как Nachlaß, — не «фрагменты» и не «наброски», а след самого Gedankengang’а, который мы должны теперь пройти, освободившись от навязанного издателями порядка и ориентируясь на план самого Ницше, записанный 17 марта 1887 года. Третья книга этого плана носит заглавие: «Принцип нового полагания ценностей». Здесь, в этом принципе, и должно открыться то, что Ницше мыслил под «волей к власти». Здесь — тот вход, через который мы вступаем на его путь.

§1. Ницше как мыслитель завершения метафизики Хайдеггер утверждает, что понять, кто такой Ницше, можно лишь в той мере, в какой мы способны мыслить тот единственный Gedanke (мысль-путь), который он запечатлел в словесной конструкции «воля к власти». Ницше — это мыслитель, который прошел Gedankengang (путь мысли) к «воле к власти». Путь к этой фигуре и его «судьба» — это судьба самой эпохи Нового времени как конечной эпохи Запада. a) Пути к Ницше и ложные пути. Исторический отчет о биографии или содержании сочинений не даст нам понимания. Нельзя сводить его к личности или психологическому объекту. Даже его последняя книга «Ecce homo» — это не биография «господина Ницше», а история эпохи. Однако все, чего хотел Ницше, извратилось в свою противоположность: он стал подстрекателем самоанализа и инсценировки человека, что привело в итоге к планетарной публичности человеческой деятельности через фото, кино, репортаж. За двусмысленной фигурой Ницше нужно ухватить пред-указующее, единственное, решающее и окончательное. Условие для этого — уйти от «человека» и от «произведения», понятого как выражение человеческого, и начать спрашивать о бытии и мире, которые произведение впервые основывает. b) Ницше как существенный мыслитель. Его единственная мысль: воля к власти. Ницше принадлежит к «существенным мыслителям». Мыслитель — это тот, кому определено продумывать один-единственный Gedanke, и этот Gedanke — всегда «о» сущем в целом. Писатели и исследователи, напротив, «имеют» много «мыслей» (идей), которые можно превратить в «действительность». Единственный же Gedanke мыслителя — это то, вокруг чего вращается все сущее в тишайшей тишине. Они — основатели того, что никогда не становится наглядным как образ, не рассказывается историей и не рассчитывается технически, но господствует без насилия. Среди мыслителей существенные — те, чей единственный Gedanke вы-мысливает в направлении единственного и высочайшего решения: решения между господством сущего и владычеством бытия. c) Ницше в решении западного мышления. Все западные мыслители до Ницше утверждали первенство сущего перед бытием. Ницше же осуществляет это утверждение окончательно и безусловно, пред-мысля Vollendung (свершение/завершение) нововременной эпохи. Он — переход от подготовительного периода Нового времени (1600—1900 гг.) к началу его свершения. Его Gedankengang к воле к власти — это предвосхищение той метафизики, на которой основана завершающаяся эпоха. Завершение означает безусловное развертывание всех сдерживаемых ранее сущностных сил сущего. Ницше — последний метафизик Запада. Пройти его путь мысли — значит встать перед лицом этого исторического решения. Важно не то, что мы называем «философией Ницше», а то, что в его мысли о воле к власти обрело слово как основание истории. Повторение к §1. Ницше — последний метафизик. В его мысли о воле к власти свершается первое начало западного мышления, и все его сущностные возможности доводятся до конца. Это ставит нас перед высочайшим и широчайшим решением: определяется ли бытие сущего из самого сущего и остается лишь приложением к нему, или же бытие изначально обретает свою истину и господствует над сущим. Мы этого решения пока не осознаем, но именно в мысли Ницше, без его ведома, это решение подготавливается.

§2. Так называемое «главное произведение» Ницше a) Единственная мысль и ее мыслительное оформление. Единственный Gedanke Ницше — это и «воля к власти», и «вечное возвращение равного». Оба говорят одно и то же, причем мысль о вечном возвращении более ранняя, так как каждый мыслитель впервые мыслит свой единственный Gedanke в его полноте, но еще не в развернутости. С 1884 года Ницше боролся за мыслительное оформление этого Gedanke в виде «главного произведения». Но это произведение ни в каком смысле не было закончено как «труд» в духе Декарта или Канта. Историки и психологи находят много причин для этой неудачи: он не мог равномерно овладеть всем материалом наук, ему не хватало способности к систематическому мышлению, он стал жертвой стремления к немедленному воздействию и успеху, и сама его работоспособность была подорвана. b) Необоснованное предположение о характере произведения. Однако Хайдеггер утверждает, что сама предпосылка о том, что это должно было быть «произведением» в старом смысле, не имеет оснований и противоречит сути его единственного Gedanke. Ницше сам понимал, что оформление его мысли должно быть чем-то иным, а не «произведением» в прежнем смысле. «Незавершенность» заключается не в том, что труд не был окончен, а в том, что внутренняя форма единственного Gedanke, возможно, уклонилась от самого мыслителя, или же, возможно, она уклоняется только от нас, заслоняющих ее поспешными истолкованиями. c) Записи Ницше и их посмертная компиляция в книгу. Сегодня существует книга «Воля к власти», которая не является «произведением» Ницше, но содержит только им написанное. Эта компиляция, впервые опубликованная после его смерти, дает нам основу для того, чтобы попытаться пройти его Gedankengang. Однако мы должны с самого начала освободиться от порядка, предложенного в книге, и придерживаться более хронологически и тематически верного порядка, беря за основу записи 1887/88 годов, где мысль достигла наибольшей ясности и зрелости. Мы следуем плану самого Ницше от 17 марта 1887 года, где третья книга озаглавлена «Принцип нового полагания ценностей». Повторение к §2. Словосочетание «воля к власти» имеет три значения: 1. самое сущее в сущем; 2. Gedankengang к этому сущему; 3. книга, являющаяся посмертной компиляцией. Задача новой реконструкции записей Ницше — это историческая и духовная задача немцев.

Первая часть. Первый взгляд сквозь определение истины у Ницше. Предварительное указание на метафизический круг воли к власти

Первая глава. Набросок хода мысли лекции на основе названия книги «Принцип нового полагания ценностей». Первое размышление о сущности познания и истины и тезис Ницше об истине как иллюзии.

Хайдеггер начинает не с абстрактного определения истины и не с обзора «теории познания» Ницше. Он начинает с того, что сразу вводит нас in medias res, в средоточие всего предприятия. Заголовок третьей книги запланированного Ницше Hauptwerk гласит: «Принцип нового полагания ценностей». Уже этот заголовок, если вдуматься в него со всей строгостью, говорит все. Ибо что есть Prinzip? Prinzip, ἀρχή, — это то, из чего нечто исходит, в чем оно укоренено и чем оно господствует. Если «Принцип нового полагания ценностей» есть воля к власти, то это значит: воля к власти есть то, что уполномочивает всякое полагание ценностей, то, что само, как исток, делает возможным и необходимым, чтобы вообще полагались ценности. Она не есть одна ценность среди других, пусть даже и высшая; она есть Grund, основание самой сферы ценностей. Так уже в первом шаге мы оказываемся перед Grundgedanke Ницше во всей его остроте.

Но что такое «ценность»? Слово это стало ходячей монетой. Говорят о «культурных ценностях», о «ценностях жизни», о «моральных ценностях». При этом почти ничего не мыслят. Для Ницше же это — строжайше очерченное Grundwort, основное слово. Wert есть Bedingung des Lebens, условие жизни. Но не в том смысле, в каком биолог говорит об условиях существования какого-либо животного вида, имея в виду пищу, воду, среду обитания. «Leben» для Ницше — не предмет биологии. Leben есть имя для сущего в целом и прежде всего — для человеческой жизни. И сущность этой жизни — не Selbsterhaltung, не самосохранение (в чем Ницше решительно расходится с Дарвином), а Steigerung, повышение. Жизнь есть не поддержание равновесия, а постоянное Über-sich-hinaus, выход-за-пределы-себя.

Но что такое повышение? Это не количественный рост, не увеличение «мощностей». Это — gefügehafte Wandlung, структурное превращение, в котором жизнь поднимается к более высоким возможностям самой себя. И в этом подъеме ей всегда уже открыт Durchblick, Vorblick, перспективный просмотр в круг этих возможностей. Жизнь как повышение имеет перспективный характер. А если так, то и ценность как условие жизни должна быть перспективной. Она сама есть не простое средство, а способ, которым жизнь видит и полагает свои возможности.

Такое понимание ценности с самого начала ставит всю философию Ницше в отношение к тому, что она хочет ниспровергнуть: к платоническо-христианской традиции. Там, в этой традиции, ценность жизни полагалась иначе. Там «здесь и сейчас» сущее было μὴ ὄν, не-сущим в полном смысле, или, в лучшем случае, лишь переходом к истинно сущему, к потустороннему, к ἰδέα и божественному порядку. Старая ценностная установка обесценивала жизнь в ее непосредственности. Новая же, которую Ницше провозглашает, требует Umwertung aller Werte, переоценки всех ценностей. Но это не значит просто поменять местами «хорошее» и «плохое». Это значит: заново определить саму сущность жизни как повышение и, исходя из этого, заново определить, что является для нее условием, то есть ценностью. То, что служит лишь сохранению, но не повышению, перестает быть ценностью, становится Unwert.

Итак, воля к власти как принцип нового полагания ценностей — вот та почва, на которую мы должны встать, чтобы спрашивать дальше. Теперь возникает вопрос: почему из всех возможных «обликов» воли к власти Хайдеггер выбирает именно познание, истину? Ответ двояк. Во-первых, потому что в западной истории знание и наука стали той силой, которая определяет само отношение человека к сущему. Erkenntnis ist eine Grundmacht, познание есть основная власть в том размежевании, в котором западный человек утверждает себя в сущем. Во-вторых, потому что вопрос о познании — это не частный вопрос; это — метафизический вопрос, который у самых истоков западного мышления, у Гераклита и Парменида, был путеводной нитью для наброска сущего в целом на бытие. Понять, что Ницше мыслит под познанием, — значит продвинуться к пониманию того, что он мыслит под бытием.

Когда мы так ставим вопрос, мы сразу же наталкиваемся на ошеломляющий тезис Ницше. Истина — это иллюзия. «Почитание истины есть уже следствие иллюзии» (WzM n. 602). Расхожий рассудок торопится с возражением: если истина — иллюзия, то и этот тезис — иллюзия, и нечего с ним возиться. Но это возражение, говорит Хайдеггер, само попадает в расставленную ловушку. Ибо если тезис Ницше истинен, то и контр-тезис возражающего — тоже иллюзия. Эта игра может продолжаться бесконечно, лишь подтверждая исходный тезис. Такие Widerlegungskunststücke пусты; они не касаются того, что здесь мыслится.

Что же мыслится? А мыслится то, что сущностно связано с самым началом западной метафизики. У Гераклита, одного из великих начинателей, есть фрагмент (28): δοκέοντα γὰρ ὁ δοκιμώτατος γινώσκει, φυλάσσει. «Мнения (виды, кажимости) — это то, что и самый прославленный познает и охраняет». Здесь познание понимается как удержание являющегося, как Festnehmen des Anblicks, «образа» в греческом смысле — не субъективного представления, а самого выхода в присутствие, φαντασία. Ницше говорит то же, что и Гераклит, и все же не то же самое. То же — потому что оба мыслят из горизонта φύσις, из изначального истолкования бытия как восходящего присутствия. Не то же — потому что за два тысячелетия это истолкование прошло через всю историю метафизики и у Ницше, в Vollendung Нового времени, возвращается в преображенном, перевернутом виде. Вникнуть в эту связь, расслышать в слове «иллюзия» отзвук δοκέοντα, а в δοκέοντα — предвосхищение «иллюзии» — значит войти в ту сферу, где решается судьба истины на Западе. Теперь надлежит войти в эту сферу шаг за шагом.

§3. Воля к власти как принцип нового полагания ценностей a) «Ценность» как условие жизни. Заголовок «Принцип нового полагания ценностей» сразу дает нам понять, что воля к власти и есть этот принцип. «Ценность» для Ницше означает «условие жизни», условие того, что жизнь есть «жизнь». Сущность жизни — не самосохранение (по Дарвину), а «повышение» (Steigerung). Повышение означает переход-через-себя, который в себе несет просматривание в круг более высокого, то есть «перспективу». Поскольку жизнь есть повышение, она имеет «перспективный характер». Соответственно, и ценность как условие жизни имеет этот характер. b) Новое и старое полагание ценностей. «Новое полагание ценностей» — это переворот старого, платоническо-христианского полагания, которое обесценивало «здесь и сейчас» сущее как μὴ ὄν, как то, чему не следовало бы быть, в пользу сверхчувственного «потустороннего». Новая же ценностная установка не просто меняет условия, но заново определяет саму сущность жизни как повышение, в результате чего все, нацеленное лишь на сохранение жизни, становится тем, что ее тормозит, то есть не-ценностью. Следовательно, необходима «переоценка всех ценностей». c) Принцип новой ценности и завершение метафизики. Принцип — это то, из чего что-то происходит и в чем укоренено (ἀρχή). Если принцип — воля к власти, то жизнь, то есть сущее в целом, в своей основе есть воля к власти, и ничто иное. Этим тезисом завершается западная метафизика, начавшаяся с тезиса, что сущее в целом есть φύσις. Вопрос о познании получает приоритет в этой лекции, потому что познание и знание стали основополагающей силой в истории Запада. По Ницше, познание — это один из обликов воли к власти. Задача лекции — дать руководство к вопрошающему продумыванию основной мысли Ницше, что является размышлением о том, что «сбывается» в западной истории. Повторение к §3. Ценность — строгое понятие у Ницше, означающее перспективное условие жизни как повышения. Полагание ценностей — это мыслительное называние тех условий, в силу которых сущее становится все более «сущим». Принцип этого полагания — воля к власти. Новая полагающая ценность переворачивает платоническо-христианское мировоззрение и объявляет посюстороннюю жизнь истинно сущим.

§4. Познание в основной мысли Ницше о сущности истины a) Метафизический вопрос о познании. Вопрос «что такое познание?» из метафизического превратился в XIX веке в предмет научной, психологической и биологической «теории познания». Но изначально, у Гераклита и Парменида, это было размышление о сущности познания как путеводной нити для наброска сущего в целом на бытие. Хотя Ницше и находился под влиянием вульгарной теории познания, его подлинное мышление о познании следует искать в том, где развертывается и завершается метафизика Нового времени. b) Познание как схватывание истинного. Познание считается тем поведением представления, в котором схватывается и сохраняется истинное. Поэтому вопрос о познании — это, в сущности, вопрос об истине. У Ницше есть тезис: «почитание истины есть уже следствие иллюзии» (WzM n. 602). Это значит, что сама истина — иллюзия. И если жизнь есть повышение, то истина как иллюзия, как обездействивание, становится не ценностью, а не-ценностью, ведущей к нигилизму. c) Истина как ценность и искусство как высшая ценность. Но Ницше хочет не нигилизма, а его преодоления. Поэтому истина, хоть и иллюзия, должна быть ценностью, но не высшей. Высшая ценность — искусство: «искусство ценится выше, чем истина» (WzM n. 853 IV). Искусство защищает жизнь от истины, давая ей перспективно-возвышающую силу. Так искусство и истина вступают в метафизическое состязание. d) Аргументы остроумия против тезиса Ницше об истине. Обывательский ум возражает: если истина — иллюзия, то и сам этот тезис Ницше — иллюзия, и с ним нечего считаться. Но такая «логика» бьет и по самому возражающему: если тезис Ницше истинен, то и контртезис — тоже иллюзия. Эта игра может длиться бесконечно, лишь подтверждая исходный тезис. Такие «опровержения» пусты и беспочвенны, так как не вникают в суть того, что здесь понимается под «иллюзией». Сущностные тезисы вообще не могут быть опровергнуты указанием на их «неправильность», они лишь требуют более глубокого обоснования. e) Определение сущности истины как иллюзии и западное понятие образа. Оказывается, это определение Ницше — не оригинальная выдумка, а связано с самым началом метафизики. У Гераклита (фрагмент 28) есть изречение: δοκέοντα γὰρ ὁ δοκιμώτατος γινώσκει, φυλάσσει — «Мнения (виды) — это то, что и самый прославленный познает и охраняет». Здесь познание понимается как удержание являющегося, «образа». Для греков «образ» — это не субъективное представление, а выход в присутствие, φαντασία. Ницше говорит то же, что и Гераклит, но и не то же самое. То же самое — потому что оба основываются на изначальном истолковании сущего как φύσις. Не то же — потому что за это время истолкование сущего существенно видоизменилось. Ницше — не «Гераклит XIX века», и обратное неверно. Но в истории Запада сбывается власть сущности истины, и в начале свершения Нового времени истина определяется как «иллюзия», в чем видоизменяются, но и утверждаются изначальные решения. Повторение к §4. Устанавливается метафизическое состязание между истиной (познанием) и искусством за господство над сущим. То, что греки использовали для обоих слово τέχνη, — факт, чья суть еще не осмыслена. Связь между изречением Гераклита и тезисом Ницше заключается в том, что оба мыслят сущее как входящее в присутствие и явление, а основное отношение к сущему — как имение-перед-собой и восприятие этого присутствующего.

Вторая глава. Удерживание Ницше переданной западной метафизики. Потрясение сущности истины

Вопрос об истине у Ницше с самого начала движется в таком горизонте, где ставкой является не та или иная теория познания, но само бытие сущего в целом. Ибо когда Ницше выдвигает положение: «Истина есть тот род заблуждения, без которого определенный род живых существ не мог бы жить» (WzM n. 493), — этим положением не просто дается некая шокирующая дефиниция. Здесь выговаривается основная метафизическая позиция, Grundstellung, которой завершается целая эпоха.

В самом деле, что происходит, когда истина определяется как «род заблуждения»? Для обыденного рассудка это звучит как отказ от истины, как капитуляция перед произволом и «релятивизмом». Но это — слишком поспешное заключение. Чтобы продвинуться к тому, что здесь действительно мыслится, необходимо освободиться от привычки принимать слова в их ходячем значении. Положение Ницше не упраздняет вопроса об истине, но впервые ставит его с той остротой, какая только возможна. Ибо оно заставляет спросить: если истина есть «условие жизни», то что же такое сама эта «жизнь»? И какова должна быть природа истины, чтобы она могла быть «условием» и притом — «заблуждением»?

Этими вопросами мы входим в средоточие метафизического мышления Ницше. Отсюда раскрывается тройственный путь.

Во-первых, надлежит показать, что Ницше нигде не порывает с переданным от традиции определением истины как правильности (Richtigkeit) представления, как adaequatio, как ὁμοίωσις. Напротив, он удерживает это определение с неслыханной строгостью. Истина есть представление сущего. Но что значит «представлять сущее»? Это значит: полагать нечто как постоянное, равное самому себе, как присутствующее. И вот здесь Ницше делает решающий шаг. Он спрашивает не о содержании представления и не о его соответствии «объекту», а о самом акте представления как акте жизни. Что делает жизнь, когда она представляет сущее? Она оценивает. Она полагает условия своего собственного сохранения и роста. Так само существо истины — правильность — раскрывается как способ полагания ценности (Wertschätzung), а «вера» (Glauben), о которой говорит Ницше, — не как религиозное исповедание, но как-то держание-за-истинное (Fürwahrhalten), которое лежит в основе всякого высказывания и восприятия.

Во-вторых, если истина есть оценка ценности, а ценность — условие жизни, то философия Ницше с неизбежностью предстает как «биологизм». Так ее и восприняли: как попытку истолковать все сущее из «жизни» в биологическом смысле, как сведение духа к функциям организма. Но что происходит на самом деле? Здесь необходимо различать передний план и то, что на нем просвечивает. Словарь Ницше — «жизнь», «повышение», «выращивание» — действительно заимствован из языка биологии. Но заимствован не для того, чтобы возвести биологию в ранг prima philosophia, а для того, чтобы сделать зримой ту метаморфозу, которая происходит с самой метафизикой в ее Vollendung. Ибо теперь сущее в целом определяется как воля к власти, а воля к власти раскрывается в горизонте «жизни». Это «биологическое» истолкование есть не основание, а следствие метафизической позиции. И потому надо спросить: что значит для сущего быть понятым как «жизнь» и как воля к власти? И не скрывается ли за видимостью биологизма та предельная метафизическая позиция, где бытие сущего открывается как постоянное, себя-самого-превосходящее утверждение?

В-третьих, и это глубочайшее, в определении истины как условия жизни обнаруживается внутренний разлад (Zwiespalt). Истина, с одной стороны, объявляется заблуждением, то есть чем-то таким, что не соответствует действительности. С другой стороны, она признается необходимым условием жизни, то есть чем-то таким, без чего жизнь не может состояться. Истина и заблуждение здесь уже не противостоят друг другу как свет и тьма; они сплетаются в некий чудовищный, но необходимый симбиоз. Этот разлад не есть слабость мысли Ницше; это — симптом того, что сама западная метафизика, двигаясь к своему завершению, приходит к той точке, где ее фундаментальное понятие — истина — более не может удерживать себя в качестве верховной инстанции. Истина низводится до ранга «необходимой ценности». Но именно поэтому она перестает быть высшей ценностью. Над нею возвышается искусство. Ибо искусство, по слову Ницше, «имеет большую ценность, чем истина» (WzM n. 853). Это — завершение того переворота, в котором сущность истины оказывается потрясенной до самого основания.

Таков горизонт, в котором только и могут быть по-настоящему продуманы нижеследующие параграфы.

§5. Сущность истины (правильность) как «полагание (оценка) ценности»

a) Истина как «иллюзия» и как «род заблуждения». Что значит, что Ницше называет истину «иллюзией» и даже «родом заблуждения»? Хайдеггер не позволяет себе пройти мимо этих определений, сочтя их за риторическое преувеличение или за признак надвигающегося безумия. Он берет их со всей серьезностью, как то, что требует осмысления. Ибо здесь говорит не частное мнение, а сама судьба метафизики на ее исходе. Когда Ницше записывает: «Истина есть тот род заблуждения, без которого определенный род живых существ не мог бы жить» (WzM n. 493), — он не просто ниспровергает традиционное понятие, но ставит его в новый горизонт. Горизонт этот — жизнь. Истина измеряется теперь не мерой соответствия «объекту», а мерой необходимости для жизни. Но что такое «жизнь», если она может делать заблуждение своим условием?

Ницше дает ответ в другом решающем фрагменте, в записи №507, которая и будет путеводной нитью: «Оценка ценности „я верю, что то-то и то-то обстоит так-то“ как сущность „истины“». Это — не дефиниция среди прочих. Это — указание на ту сферу, откуда только и можно понять, что здесь мыслится под «истиной». Истина берется в кавычках. Это значит: речь идет об истине в том смысле, в каком ее всегда понимала метафизика — как правильность, как adaequatio. Но сущность этой правильности усматривается теперь не в отношении между intellectus и res, а в акте оценки ценности. «Вера» (Glauben), о которой здесь говорится, не есть религиозное исповедание. Это — держание-за-истинное (Fürwahrhalten), полагание чего-то как сущего. В этом акте жизнь высказывает себя, свои условия сохранения и роста. «В оценках ценности выражаются условия сохранения и роста», — продолжает Ницше. Итак, не только содержание познания, но сам акт познания, сама «воля к истине», есть функция жизни, ее способ утверждать себя в сущем.

b) Истина как правильность представления. Но чтобы оценить всю радикальность этого шага, нужно ясно видеть, от чего Ницше отталкивается и что он, несмотря ни на что, удерживает. Традиционное понятие истины, которое господствует в западной метафизике от Платона и Аристотеля вплоть до Канта, определяет истину как правильность (Richtigkeit) представления. Истина есть ὁμοίωσις, adaequatio intellectus et rei, приравнивание представления к сущему. Когда Кант в «Критике чистого разума» говорит, что объяснение истины как «соответствия познания с предметом» он «дарит и предполагает», он лишь подтверждает незыблемость этого определения как масштаба, далее не опрашиваемого.

Хайдеггер показывает: Ницше не отбрасывает это определение. Он принимает его. Правильность есть представление сущего. Но он немедленно спрашивает дальше: что значит, что живое существо представляет сущее? Что это за акт в целом жизни? И вот здесь совершается решающий поворот. Правильность представления не есть простое отображение. Она есть определенный способ, которым жизнь относится к тому, что ей встречается. Она есть суждение. А суждение есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. В этом Fürwahrhalten жизнь утверждает нечто как постоянное, как тождественное себе. Но делает она это не ради самого «предмета», а ради себя самой, ради своего сохранения и повышения. Так сущность истины из вопроса об отношении субъекта и объекта превращается в вопрос о сущности самой жизни.

c) Правильность как оценка ценности: вера, полагание-за-истинное, суждение. В Fürwahrhalten, в суждении, жизнь полагает условия собственного бытия. То, что полагается как «истинное», есть то, что обеспечивает жизни стабильность и возможность роста. Истина, таким образом, есть оценка ценности (Wertschätzung). И это — не субъективистский произвол, а основная структура самой жизни. Всякое познание, все органы чувств и категории рассудка «развиты лишь ввиду условий сохранения и роста». Они суть орудия жизни, но не в том смысле, в каком орудие есть внешнее средство для достижения цели, а в том смысле, что они суть способы, которыми жизнь есть. Познавать — значит для жизни: оценивать, устанавливать перспективы и тем самым обеспечивать свое восхождение.

d) Оценка ценности как выражение условий сохранения и роста. Итак, когда Ницше говорит, что истина есть «род заблуждения», он не имеет в виду, что истина — это ошибка, которой можно избежать. Заблуждение здесь — не гносеологическая категория, а метафизическая характеристика. Истина есть «заблуждение» не потому, что она ложна, а потому, что она фиксирует, останавливает, делает постоянным то, что в себе есть становление и хаос. Но именно эта фиксация и есть условие жизни. Жизнь может жить, лишь постоянно ошибаясь таким образом. В этом — та необходимая иллюзия, без которой невозможен никакой опыт и никакое существование. Вопрос о сущности истины, следовательно, переносится в вопрос о сущности жизни. И этот перенос есть не шаг к биологизму, а шаг к Vollendung метафизики, где жизнь раскрывается как воля к власти.

Повторение к §5. Итак, удержим основную мысль. Ницше мыслит сущность истины не из нее самой, не из соответствия представления и предмета, а из того, что делает такую правильность возможной. Он мыслит ее из «оценки ценности „я верю, что то-то и то-то обстоит так-то“». Истина есть Fürwahrhalten. Но это Fürwahrhalten раскрывается как функция жизни: оно выражает ее условия сохранения и роста. Этим Ницше не порывает с традицией, но доводит ее до предела. Истина как правильность удерживается, но ее исток обнаруживается не в бытии самом по себе, а в оценивающей, то есть полагающей перспективы, жизни. Так сущность истины впервые ставится на почву вопроса о ценности, то есть на почву вопроса о воле к власти.

§6. Так называемый биологизм Ницше

a) Биологистическая картина мира как главное препятствие. Соблазн истолковать философию Ницше как «биологизм» велик и, по видимости, имеет все основания. Тот, кто читает его тексты непредвзято, наталкивается на слова, которые словно взяты из словаря естествоиспытателя: «жизнь», «повышение», «выращивание», «высший тип», «хищный зверь». Заголовок четвертой книги «Воли к власти» гласит: «Воспитание и выращивание». Человек определяется как «еще не установленное животное». Разве это не биология, возведенная в ранг универсального мировоззрения? И, однако, именно в этом пункте решение о понимании или непонимании Ницше принимается самым решительным образом. Ибо эта расхожая характеристика, этот ярлык «биологизма», есть не ключ к его мысли, а главное препятствие, заслоняющее доступ к ней. Почему?

b) Биология как наука и ее предпосылки. Необходимо уяснить одно фундаментальное обстоятельство, которое обычно упускается из виду, потому что кажется слишком абстрактным. Биология — это наука. Как наука, она имеет свою область сущего: живое. Но что значит здесь «живое»? Что значит «жизнь» как область исследования? Это определение не может быть дано самой биологией. Биолог, когда он приступает к изучению клетки, организма или экосистемы, всегда уже предполагает, что он знает, что такое «жизнь». Он движется в некотором пред-понимании (Vorbegriff) жизни. Это пред-понимание не является результатом биологического эксперимента; оно есть метафизическое решение о том, что считается сущим в смысле живого и что отличает его от неживого.

Стало быть, каждая наука покоится на метафизических положениях (Gebietssätzen), которые очерчивают область ее предмета. Положения эти недоказуемы средствами самой науки, ибо они впервые предоставляют ту почву, на которой только и возможны научные доказательства. Когда биолог выносит суждение о сущности своего предмета, он делает это уже не как биолог, а как метафизик, даже если он этого не осознает или яростно отрицает.

c) Смешение областей науки и проистекающая путаница. Биологизм в расхожем смысле есть не что иное, как неправомерное расширение биологического способа мышления за пределы его области. Но его действительная ошибочность лежит глубже. Она состоит в незнании того, что сами базовые биологические понятия — «жизнь», «организм», «функция» — уже укоренены в метафизических решениях и не могут быть обоснованы эмпирически. Вершина духовной путаницы достигается тогда, когда это незнание оборачивается агрессивной программой: когда провозглашается, что метафизические воззрения на действительность можно «обосновать» научными познаниями. Идея «научного мировоззрения» есть родовой признак этой путаницы. Она не видит, что не метафизика основывается на науке, а наоборот, наука — на метафизике.

d) Обоснование кажущегося биологическим «мира» у Ницше в метафизике. Итак, является ли Ницше «биологистом»? Хайдеггер отвечает: Ницше мыслит не биологически; он метафизически обосновывает то, что выглядит как биологическое мировоззрение. Дело не в том, что он переносит биологические понятия на мировое целое. Дело в том, что он, исходя из метафизической задачи — осмыслить сущее в целом как волю к власти, — приходит к тому, что это сущее должно быть понято как «жизнь». Приоритет «жизни» у Ницше имеет свой исток не в особой склонности к биологии, а в том, что он доводит до Vollendung западную метафизику. Он выговаривает то, что оставалось невыговоренным в изначальной сущности бытия, явленной грекам как φύσις. Φύσις — это восхождение, расцветание, властвование. Это — «жизнь» в изначальном, не-биологическом смысле. И когда Ницше мыслит сущее как волю к власти, а волю к власти — как «жизнь», он не биологизирует метафизику, а возвращается к ее истоку, чтобы довести ее до ее крайней, последней возможности. То, что эта Vollendung принимает видимость биологизма, есть знак самой эпохи. Приоритет сущего в образе безусловной «деловитости» (Machenschaft) требует для своего метафизического обоснования именно такого языка.

Повторение к §6.

1. Власть расчета и страх перед понятием. Современная эпоха, в которую вброшена и мысль Ницше, характеризуется господством расчета и планирования. В таком мире все должно быть быстро схватываемым, обозримым, приводимым к «лозунгу» (Schlagwort). «Биологизм», «натурализм», «релятивизм» — все это лозунги, которые, будучи однажды произнесены, избавляют от необходимости мыслить. Они суть средства самообороны против притязания понятия. Ибо понятие в строгом смысле — не пустая всеобщность, а Inbegriff, хранящая сущностное знание и вовлекающая познающего в сущность познаваемого. Эпоха, одержимая расчетом, испытывает перед таким понятием глубочайший страх (Angst vor dem Begriff). Она предпочитает оперировать лозунгами, которые создают видимость понимания, не требуя усилия мысли.

2. Биологизм как господствующая перспектива истолкования. Биологистическое истолкование Ницше не есть случайная аберрация. Оно стало господствующей перспективой. Шпенглер, опираясь на понятие «жизни» и «воли к власти», создает свою морфологию всемирной истории, где культуры предстают как организмы, проходящие циклы расцвета и увядания. Клагес, со своей стороны, разворачивает дуализм «духа» и «души», понимая дух как «противника» жизни. Сам Ницше с горькой иронией цитирует в письме раннюю рецензию, где его философию назвали «переведенным на музыкальное дарвинизмом». Такие интерпретации остаются в плену того самого переднего плана, от которого надо освободиться, чтобы проникнуть в средоточие его мысли.

3), 4), 5) Преодоление биологизма. Внешняя, биологическая интерпретация есть не только искажение, но и необходимое следствие того, что мысль Ницше, будучи метафизикой Vollendung, должна говорить на языке своей эпохи. Но задача состоит в том, чтобы сквозь этот язык расслышать то, что им выговаривается. А выговаривается им не биология, а метафизика. Ницше не «расширяет» биологию на мир; наоборот, он, исходя из метафизического вопроса о сущем, приходит к ответу «воля к власти», и этот ответ позволяет ему истолковать все сущее как «жизнь». Его мышление, следовательно, не биологично, а метафизично. Более того: Хайдеггер показывает, что Ницше чужд основным установкам дарвинизма. Он отрицает развитие от низшего к высшему и считает высшие типы наиболее хрупкими, наименее долговечными — «гениальное есть самая сублимированная машина, какая только существует, — следовательно, самая хрупкая». Основной вопрос, который ставит это размежевание, таков: почему в Vollendung метафизики сущее в целом должно мыслиться как «жизнь»? Ответ может быть только один: потому что само бытие сущего, раскрытое грекам как φύσις, в конце своей истории должно вернуться к себе, но вернуться в образе воли к власти. А этот образ требует для себя языка «жизни».

§7. Западная метафизика как «логика»

a) Сущее и восприятие (Парменид). У самых истоков западного мышления стоит изречение Парменида: τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι — «Ибо одно и то же — восприятие и бытие». Это не психологическая констатация и не субъективный идеализм до времени. Это — указание на изначальную сопринадлежность. Восприятие (νοεῖν) не есть безразличная способность, которая иногда направляется на сущее, а иногда нет. Восприятие всегда уже есть восприятие сущего. И сущее, в свою очередь, есть лишь там, где есть восприятие, то есть там, где оно входит в несокрытость, в ἀλήθεια. В этой сопринадлежности коренится вся последующая метафизика. Ибо если восприятие и бытие сопринадлежны, то те способы, какими восприятие (разум, λόγος) схватывает сущее, суть одновременно и определения самого сущего. Категории разума суть категории бытия.

b) «Доверие к разуму» в западном мышлении и его толкование Ницше. На этом основании покоится то фундаментальное «доверие к разуму» (Vertrauen zur Vernunft), которое пронизывает всю историю западной метафизики. Разум — это та инстанция, которая решает, что есть сущее и как оно есть. Это доверие не поколеблено даже тогда, когда разум подвергается критике и ограничивается в своих притязаниях, как у Канта. Ибо сама эта критика ведется разумом же и предполагает его правомочность в качестве судьи. Логика, как учение о λόγος, о формах мышления, есть поэтому не одна из философских дисциплин среди прочих, а само средоточие метафизики. Гегель с полным правом назвал свою метафизику «Наукой логики».

И вот в этот оплот метафизики Ницше направляет свой главный удар. В той же записи №507 он говорит: «Доверие к разуму и его категориям, к диалектике, стало быть, оценка ценности логики, доказывает лишь доказанную опытом полезность таковых для жизни, а не их „истину“». Это — объявление войны всей предшествующей метафизике. «Полезность для жизни» (Nützlichkeit für das Leben) — вот то единственное, что, по Ницше, удостоверяется доверием к разуму. Но опять-таки, надо уберечься от вульгарного понимания. «Полезность» здесь не означает пригодность для тех или иных повседневных нужд. Она означает: принадлежность к условиям сохранения и роста жизни. Категории разума — «вещь», «свойство», «причина», «единство» — не отражают структуру «объективной действительности». Они суть полезные фикции, схемы, которые жизнь налагает на хаос, чтобы обеспечить себе стабильный горизонт.

Повторение к §7. Фундаментальное положение западной метафизики может быть выражено в двух словах: Sein und Denken, бытие и мышление. От Парменида до Гегеля метафизика определяется доверием к тому, что в λόγος, в разуме и его категориях, сущее высказывает себя как таковое. Логика есть не просто учение о формах мышления, а основная наука о бытии. Ницше, с его тезисом о «полезности для жизни», покушается не на ту или иную категорию, а на этот фундамент в целом. Он спрашивает: что удостоверяет это доверие? И отвечает: не истинность (правильность) категорий, а только их незаменимость в экономии жизни. Этим ответом он не выходит за пределы метафизики, но ставит ее перед ее последним, самым острым вопросом: что если λόγος есть не голос бытия, а орудие жизни, понятой как воля к власти?

§8. Истина и истинное

a) Истина в горизонте правильности. Ницше нигде не оспаривает, что истина должна пониматься как правильность представления. Было бы недоразумением полагать, будто он отбрасывает этот традиционный тезис. Напротив, он удерживает его, но лишь затем, чтобы радикализовать. Истина есть правильность. Но что значит эта правильность, если вглядеться в нее не как в готовый результат, а как в живой акт? Она означает, что представление направлено на сущее, что оно имеет сущее в виду. Однако это «иметь в виду» не есть пассивное отражение. Это — акт полагания, Fürwahrhalten. И вот здесь вступает в силу новое, ницшевское истолкование. Сама эта правильность, сама эта направленность на сущее есть способ оценки, способ, которым жизнь учреждает для себя мир как постоянный и доступный расчету.

b) Истина — необходимый, но не высший Wert. С этим связано глубочайшее потрясение сущности истины. В заключительных строках записи №507 Ницше формулирует тезис, который звучит как приговор: «Итак, необходимо, чтобы нечто полагалось за истинное, — но не то, чтобы нечто было истинным». Здесь проведено различие между истиной как функцией (Fürwahrhalten) и истинным как содержанием (то, что полагается). Жизнь требует, чтобы акт Fürwahrhalten совершался непрестанно; она не может жить без горизонта постоянного, равного самому себе сущего. Но удовлетворяет ли то, что полагается в этом акте, критерию «истинности» в старом смысле, то есть соответствует ли оно некоей «действительности самой по себе»? Ницше отвечает: нет, и в этом нет необходимости. Необходима только сама функция, а не «истинность» ее содержания.

Эта мысль не есть парадокс, придуманный для эпатажа. В ней выговаривается основная черта современной эпохи. Когда «истина» низводится до ранга «необходимой ценности», это значит, что она перестает быть верховной инстанцией. Над нею возвышается искусство. Ницше говорит: «Искусство имеет большую ценность, чем истина» (WzM n. 853). Почему? Потому что искусство не фиксирует, не останавливает поток становления, а, напротив, возбуждает жизнь, открывает новые возможности, творит новые перспективы. Истина сохраняет жизнь; искусство ее повышает. Но то и другое — модусы воли к власти. Так сущность истины оказывается потрясенной до самого основания. Это потрясение — не крах и не уничтожение, а Vollendung (завершение) метафизики в той точке, где она возвращается к своему началу, чтобы впервые высказать его как конец.

Повторение к §8. Удержим самое острое: Ницше не отрицает истину как правильность. Но эта правильность сама есть лишь функция — способ, которым жизнь полагает условия своего существования. Истина должна быть, ибо жизнь без полагания постоянного, тождественного сущего невозможна. Но «истинное» этой истины, то есть содержание этого полагания, не обязано быть «истинным» в старом смысле соответствия «миру самому по себе». Этим тезисом Ницше не отменяет вопрос об истине, а переводит его из плана теории познания в план метафизики воли к власти. Так завершается та глава западной мысли, которая началась с платоновского отождествления бытия с ἰδέα и проходила под знаком вопроса о правильности. В этой Vollendung вопрос о сущности истины становится вопросом о сущности жизни как воли к власти.

Третья глава. Переворачивание платонизма. Истина как ценность для сохранения постоянства «жизни».

С той решительностью, на какую только способно мышление, достигающее своего конца, Ницше ставит вопрос об истине на почву, которая до него была немыслимой. Истина есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. Это положение было установлено в предыдущем осмыслении. Но теперь Хайдеггеру необходимо сделать следующий шаг и увидеть, что это Fürwahrhalten есть оценка ценности (Wertschätzung). Однако и это еще не последнее слово. Ибо если истина есть оценка ценности, то сам горизонт, внутри которого движется эта оценка, должен быть определен более изначально. Этот горизонт есть различие между «истинным миром» и «кажущимся миром» — то различие, которое со времен Платона несет на себе всю западную метафизику. И вот здесь Ницше наносит свой решающий удар.

Он не просто отвергает платоновское различие между ὄντως ὄν и μὴ ὄν. Он не просто меняет местами «истинное» и «кажущееся», провозглашая чувственное истинным, а сверхчувственное — кажущимся. Такая операция была бы лишь «перевернутым платонизмом» в самом внешнем смысле. Ницше идет дальше. Он спрашивает о происхождении самого этого различия. И его ответ гласит: это различие, сама структура метафизики, есть следствие определенной оценки ценности. Мы, люди западной истории, спроецировали наши собственные условия сохранения — потребность в постоянстве, в стабильности, в опоре (Halt) — как предикаты самого бытия. Мы превратили нашу психологическую нужду в метафизическую структуру. Хайдеггер видит в этом шаге Ницше не преодоление метафизики, а ее Vollendung: ибо здесь сама метафизика впервые ставится перед вопросом о своем собственном истоке, который лежит уже не в бытии, а в оценивающей жизни.

Но Хайдеггер не может остановиться на этой констатации. Он должен спросить дальше: что такое «жизнь», если она способна на такое? Ответ Ницше, раскрывающийся во второй части этой главы, гласит: жизнь есть становление, Werden. И если жизнь есть становление, то истина как постоянство, как фиксация, есть по необходимости «заблуждение», «иллюзия». Это не значит, что она не нужна. Совсем напротив: она есть та иллюзия, без которой жизнь не может быть. Но ее ранг понижается. Она более не есть верховная инстанция. Над нею возвышается искусство. В этом перевороте, в этом Umkehrung des Platonismus, завершается судьба западной метафизики. Теперь Хайдеггеру надлежит пройти этот путь шаг за шагом, следуя за мыслью Ницше.

§9. Противоположность «истинного и кажущегося мира». Сведение к ценностным отношениям.

a) Сущность сущего как ценность. То, что было достигнуто в предыдущем осмыслении, а именно понимание истины как оценки ценности, имеет далеко идущие последствия. Здесь недостаточно сказать, что Ницше вводит понятие ценности в теорию познания. Напротив, само понятие ценности, Wert, становится ведущим понятием метафизики. Хайдеггер обращает внимание на то, что до того как совершается Umwertung aller Werte, переоценка всех ценностей, должна была произойти более изначальная Umwendung, поворот: сущее как таковое, в его целом, начинает пониматься как ценность. Что это значит? Это значит: бытие сущего полагается отныне не из него самого, не как οὐσία, не как essentia, а как Bedingung, условие для чего-то иного. А это иное есть «жизнь». Так, еще до провозглашения «новых скрижалей», вся метафизика переводится на язык ценностных отношений. Переоценка всех ценностей есть не частная акция внутри некоторой области морали. Она есть Vollzug, исполнение самой метафизики в той ее стадии, где сущее в целом раскрывается как воля к власти, то есть как полагание ценностей и исходя из них.

Хайдеггер показывает: этот перевод сущего в ценность есть не произвол Ницше, а последнее, крайнее следствие той метафизической позиции, которая впервые утвердилась у Платона. Ибо когда Платон определил сущее как ἰδέα, как образ, который видится умственным зрением, он уже сделал сущее соотносительным с νοεῖν, с восприятием. В новоевропейской метафизике эта соотносительность становится полной: сущее есть предмет для субъекта, Gegen-stand. И когда этот Gegen-stand окончательно утрачивает свое самостояние, он превращается в Bestand, в постоянство, обеспеченное представляющим субъектом. Последний шаг на этом пути — превратить само бытие в ценность, то есть в условие, полагаемое субъектом для своего собственного сохранения и повышения.

b) Учение о двух мирах у Платона. Чтобы осмыслить всю глубину этого поворота, Хайдеггер должен удерживать перед глазами ту Grundunterscheidung, то основное различие, которое несет на себе всю историю западной метафизики. Это — различие между истинным миром и кажущимся миром. У Платона оно получает свою классическую, образцовую форму. Есть ὄντως ὄν, истинно сущее. Это — ἰδέα, «идея», то есть чистое, неизменное, всегда равное самому себе присутствие, образ (Aussehen), в котором вещь показывает себя в том, что она есть. Это — бытие в его постоянстве и неизменности. И есть μὴ ὄν, не-сущее, но не в смысле полного ничто, а в смысле того, что не есть истинно и в полной мере. Это — область чувственно данного, область εἴδωλον, образов, отражений, которые лишь причастны идее, но не суть она сама.

Это различие, этот χωρισμός между мирами, не есть некая рядовая теория. Оно есть Grundgerüst, основное устройство самой метафизики как таковой. Ибо μετά в слове «метафизика» означает именно этот выход-за (Über-hinaus) непосредственно данное к иному, к тому, что лежит по ту сторону физического. Без этого основного различия, без этой расщелины, проходящей через все сущее, метафизика как таковая была бы невозможна. Хайдеггер подчеркивает: учение о двух мирах есть не одно из положений метафизики, а условие ее возможности.

c) «Истинный мир» и «кажущийся мир» у Ницше. На этом фоне становится ясным, что совершает Ницше. В решающем фрагменте записи №507 он говорит: «„Истинный мир“ и „кажущийся мир“ — это противопоставление сводится мною к ценностным отношениям». Хайдеггер видит здесь не просто историко-философское замечание, а ключ ко всей метафизической позиции Ницше. Что значит «свести к ценностным отношениям»? Это значит: само различие между постоянным, истинным миром и изменчивым, кажущимся не есть объективная структура сущего. Оно есть результат того, что жизнь, нуждающаяся в постоянстве, в опоре, в «вере» во что-то стабильное, спроецировала эту свою потребность вовне и превратила ее в утверждение о том, что есть «мир». Ницше говорит: «Мы спроецировали наши условия сохранения как предикаты бытия вообще. То, что мы в нашей „вере“ должны быть стабильны, чтобы преуспевать, из этого мы сделали то, что „истинный“ мир есть не изменчивый и становящийся, а сущий». Здесь происходит решающий переворот. То, что в платонизме считалось высшей реальностью — постоянство, неизменность, — разоблачается как продукт нашей потребности, как средство самосохранения. Истинный мир есть не открытие, а изобретение жизни. Хайдеггер показывает: этим Ницше не просто отвергает Платона; он доводит платонизм до его последней, самой крайней формы, ибо теперь сам основополагающий акт метафизики — полагание различия миров — осмысливается как акт оценивающей жизни.

Повторение к §9. Хайдеггер резюмирует: основное устройство западной метафизики — различие между истинным и кажущимся миром — само есть полагание ценности. Ницше называет свою философию «перевернутым платонизмом». Это двойственное определение, и Хайдеггер настаивает на удержании этой двойственности: 1) философия Ницше остается метафизикой, то есть платонизмом. Она движется в том же горизонте различия миров; 2) но она перевернута. В ней ценности меняются местами: то, что было высшим (постоянство, сверхчувственное), становится низшим, и наоборот. Но эта перестановка не есть выход из метафизики; она есть ее Vollendung, ибо в ней сама структура метафизики впервые полагается как функция жизни.

§10. Мир и жизнь как «становление».

a) Мир («в истине») как становящийся. Если то, что ранее почиталось за «истинный мир», разоблачено как проекция наших потребностей в постоянстве, то что же есть мир «в истине»? Хайдеггер ставит этот вопрос со всей остротой. Ответ Ницше гласит: мир «в истине» есть становление, Werden. Есть только становление, поток, хаос. И если это так, то прежняя истина, истина как правильность, как установка на постоянное и неизменное, оказывается не приравниванием к действительному, а искажением его. Она есть «не-правильность», Unrichtigkeit. Она есть то, чем Ницше ее назвал с самого начала: «иллюзия», «заблуждение». Истина есть не раскрытие становления, а его сокрытие, его остановка, его умерщвление.

Здесь Хайдеггер обращает внимание на один решающий фрагмент (WzM n. 577), где Ницше с неслыханной ясностью формулирует эту переоценку. Он говорит: «Против ценности вечно-равного… ценность самого короткого и мимолетного, соблазнительного золотого блеска на брюхе змеи vita». Здесь не просто предпочитается одно другому. Здесь сама жизнь, vita, мыслится как змея — как то, что извивается, ускользает от всякой фиксации, что в своем вечном движении лишь на мгновение показывает блеск своей чешуи. Противопоставление проведено с предельной резкостью: на одной стороне — Ewig-Gleichbleibende, вечно-равное, то есть бытие Парменида, идея Платона, субстанция Спинозы. На другой — das Kürzeste und Vergänglichste, самое короткое и преходящее, то, что длится лишь миг. И Ницше ставит ценность на сторону этого мимолетного. Это и есть переворот платонизма: становление становится высшей ценностью, а бытие низводится до ранга иллюзии, хотя и необходимой.

b) Перенос вопроса о сущности истины в определение сущности познания. Хайдеггер делает здесь еще один шаг, который связывает этот поворот с Grundstellung новоевропейской метафизики. Дело в том, что в Новое время происходит решающая трансформация в самом понимании истины. Verum становится certum. Истина становится достоверностью. Это значит: истина более не есть ὁμοίωσις, приравнивание представления к сущему в смысле созерцания. Она есть удостоверение (Versicherung), которое совершает представляющий субъект. Истина есть Fürwahrhalten в том строгом смысле, что она есть акт, в котором субъект удостоверяется в себе самом и в своем предмете. Декарт — начало этой метаморфозы. У него assensio, согласие воли, есть последний акт, в котором устанавливается истина.

Хайдеггер показывает: Ницше целиком стоит на этой почве. Для него вопрос о сущности истины есть вопрос о сущности познания, а вопрос о сущности познания есть вопрос о том, как возможно это Fürwahrhalten. Но Ницше радикализует этот новоевропейский подход. Он не спрашивает об условиях возможности познания в смысле Канта, то есть о категориях и формах созерцания. Он спрашивает об условиях возможности Fürwahrhalten как акта жизни. И ответ гласит: этот акт есть оценка ценности, то есть способ, которым жизнь обеспечивает свое постоянство среди потока становления. Этим вопрос о сущности истины окончательно перемещается в вопрос о сущности жизни. Но что есть жизнь? Она есть становление. И если жизнь есть становление, то познание, истина как Fürwahrhalten, становится понятным как та необходимая фиксация, без которой жизнь не может вынести себя самое.

Повторение к §10. Хайдеггер стягивает пройденный путь в четыре ступени, которые надо удержать как несущую конструкцию всего дальнейшего осмысления:

1. Истина есть Fürwahrhalten. Это — основополагающее определение, которое ставит Ницше в ряд с новоевропейской метафизикой субъективности. Истина не есть свойство сущего самого по себе; она есть акт, в котором живое существо полагает нечто как сущее.

2. Истинное, то есть то, что полагается в этом акте, уравнивается с сущим. А сущее в горизонте западной метафизики всегда понималось как постоянное присутствие. Платоновская ἰδέα, аристотелевская οὐσία — все это способы мыслить сущее как то, что пребывает в присутствии.

3. Это полагание постоянного как истинно сущего само есть полагание ценности. Оно исходит из самооценки жизни, которая нацелена на самосохранение и которая поэтому нуждается в постоянстве как условии своего преуспеяния. Метафизика, следовательно, есть не что иное, как проекция этой потребности.

4. Отсюда — парадоксальный, но неизбежный вывод. Поскольку истина есть лишь Fürwahrhalten, а не соответствие действительности, для жизни достаточно, чтобы полагаемое в этом акте обеспечивало постоянство, давало опору (Halt). Ему не нужно быть «истинным» в старом смысле. И если действительность в себе есть становление, то истина как фиксация постоянного есть иллюзия. Ницше высказывает это с предельной заостренностью: «Истины нет» (WzM n. 616). Но Хайдеггер предостерегает от вульгарного понимания этого тезиса. Это не nihilismus в смысле отчаяния и отрицания. Это — констатация того, что истина не есть высшая ценность. Она есть условие жизни, но не ее вершина. Над нею возвышается искусство, которое не фиксирует жизнь, а возбуждает ее, открывает ей новые возможности, дает ей «золотой блеск на брюхе змеи vita». В этом перевороте, заключает Хайдеггер, завершается судьба западной метафизики. Платонизм не отброшен; он доведен до своего конца, до той точки, где его собственное основание — различие миров — становится зримым как функция жизни, понятой как воля к власти.

Вторая часть. От понятия истины Ницше к сущности воли к власти. Истина как необходимое условие жизни

Первая глава. Напор становящегося мира как хаоса и практическая потребность в познании и истине. Схематизация, образование горизонта и перспективы

Хайдеггер ставит теперь вопрос со всей остротой, на какую только способно мышление, достигшее этой точки. Предыдущее осмысление установило: истина есть Fürwahrhalten, полагание-за-истинное. Это Fürwahrhalten есть оценка ценности, то есть способ, которым жизнь полагает условия своего сохранения и роста. Но что это за жизнь, которая способна на такое? И что это за «мир», в котором она существует и которому она налагает свои схемы? Эти вопросы выводят нас за пределы чистой «теории познания» и ставят перед необходимостью осмыслить само существо того сущего, которое познает, и того сущего, которое встречается познанию.

Ответ Ницше на эти вопросы звучит ошеломляюще для обыденного рассудка. Мир, встречающий нас, есть хаос. Познание, которым мы так гордимся, есть не «познание» в смысле отображения действительности, а схематизация, наложение регулярности и форм на этот хаос. А то, что движет этим наложением, есть не теоретическая созерцательность, а практическая потребность. Эти три тезиса — мир есть хаос, познание есть схематизация, мотив познания есть практическая потребность — образуют единое целое. Хайдеггер намерен теперь осмыслить их в их внутренней взаимосвязи.

Но здесь немедленно возникает сопротивление. Разве наш повседневный опыт не говорит нам прямо противоположное? Разве мир, в котором мы живем, не есть упорядоченный, расчлененный, надежный мир вещей, а не хаос? И разве познание не достигает своей высшей формы именно тогда, когда оно освобождается от практических нужд и становится чистым, теоретическим созерцанием? Хайдеггер не отмахивается от этих возражений. Напротив, он принимает их всерьез, ибо именно в этом разрыве (Zwiespalt) между повседневным опытом и метафизическим истолкованием открывается доступ к тому, что здесь действительно мыслится. Может быть, то, что мы называем «упорядоченным миром», есть уже результат той самой схематизации, о которой говорит Ницше? Может быть, наше «теоретическое созерцание» есть лишь особый, производный модус той практической потребности, которая правит жизнью в ее основании?

Хайдеггер показывает: вопрос о познании, поставленный таким образом, есть не частный вопрос философской дисциплины. Это — попытка определить «мировое место» (Weltort) человека, то есть решить, как человек стоит в сущем в целом и как он к этому сущему относится. Это — решение (Entscheidung), которое падает не в теории познания, а в средоточии самой метафизики. Ибо, определяя, что есть познание, мы всегда уже определяем, что есть познающее сущее и что есть сущее познаваемое. Мы всегда уже решаем, что есть бытие. Теперь надлежит пройти этот путь шаг за шагом.

§11. Познание как схематизация хаоса согласно практической потребности

a) Познание и осмысление (Besinnung). Познавать познание — не есть ли это абсурд, предприятие, сравнимое с попыткой барона Мюнхгаузена вытащить себя за волосы из болота? Так полагает расхожий рассудок, гордящийся своей трезвостью. Но Хайдеггер показывает, что это возражение само покоится на недоразумении. Ибо познание не есть процесс, который протекает где-то в человеке как в наличной вещи и который затем, задним числом, можно сделать предметом рефлексии. Познание всегда уже знает о себе самом. В самом акте, в котором живое существо представляет сущее, оно всегда уже отнесено и к себе самому. Эта Besinnlichkeit, эта осмысленность, не есть добавка к познанию; она есть его фундаментальная черта. И потому познание познания, recht verstanden, правильно понятое, не есть противоестественная рефлексия, а есть шаг назад, в ту изначальную ясность, которая всегда уже светит в самом познании. Для западного человека, чья история определена тем, что он есть ζῷον λόγον ἔχον, живое существо, обладающее речью и разумом, эта Besinnung, это осмысление, не есть роскошь, а судьба.

b) Познавание и схематизирование. Итак, что есть познание? Хайдеггер берет в качестве путеводной нити запись №515, относящуюся к последнему, самому зрелому периоду мысли Ницше (март—июнь 1888 года). Тезис ее резок и не допускает двусмысленности: «Не „познавать“, а схематизировать, — налагать на хаос столько регулярности и форм, сколько удовлетворяет нашей практической потребности». Что здесь сказано? Во-первых, «познавать» взято в кавычки. Это — традиционное, мнимо-само-собой-разумеющееся понятие познания как отображения, как пассивного принятия «данных». Это понятие отвергается. Познание есть Schematisieren, схематизирование. Слово σχῆμα отсылает не к историческому Аристотелю, заимствованному через учебники, а к глубинному, сущностному контексту: σχῆμα — это облик, Gestalt, то, что придает чему-то устойчивость, поставленность в присутствие. Схематизировать значит: налагать на нечто такие Gestalten, такие формы и регулярности, которые делают его постоянным, доступным для схватывания и расчета.

c) Наше повседневное представление в противоречии с воззрением Ницше. Но здесь немедленно поднимается возражение. Разве наш повседневный опыт подтверждает, что мы имеем дело с «хаосом»? Когда Хайдеггер предлагает оглядеться — здесь, в этой аудитории, на улице, в лесу, — разве мы встречаем нечто хаотическое? Нет, мы встречаем упорядоченный, расчлененный мир: эта кафедра, эти скамьи, эти стены, деревья за окном. Мир предстает нам как Kosmos, а не как Chaos. И разве то поведение, в котором мы познаем этот мир, не есть именно тогда познание в собственном смысле, когда оно освобождается от практических нужд и становится чистым, теоретическим созерцанием, θεωρία? Разве Ницше, со своим тезисом о «практической потребности» как ведущем мотиве, не переворачивает все с ног на голову?

Хайдеггер не уклоняется от этого противоречия. Он заостряет его. Ибо, говорит он, не свидетельствует ли само это возражение против того, кто его выдвигает? Когда мы говорим, что мир предстает нам как упорядоченный и расчлененный, не говорим ли мы тем самым, что этот мир уже есть результат упорядочения, результат формообразования? Не принимаем ли мы за исходную данность то, что само есть продукт — продукт именно схематизации? И не есть ли наше «теоретическое созерцание» лишь особый, производный модус, который сам становится возможным лишь благодаря тому, что жизнь уже обеспечила себе постоянный горизонт, уже произвела первичную схематизацию хаоса? Так Хайдеггер расшатывает мнимую самоочевидность повседневного опыта и открывает доступ к более изначальному вопрошанию.

d) Отступление Ницше «назад», за познание и метафизику. То, что совершает Ницше, есть, по сути, попытка шагнуть «назад», за то познание, которое нам всегда уже знакомо, — за представление упорядоченного, расчлененного мира. Речь идет о том, чтобы помыслить то, что делает возможным это знакомое представление и что само в нем уже не схватывается. Это — Rückgang, который совершала вся великая метафизика. Кант совершал его, когда спрашивал об условиях возможности опыта. Ницше совершает его на свой лад, когда спрашивает о «практической потребности» и «хаосе» как условиях возможности познания.

Хайдеггер подчеркивает: такой Rückgang не есть психологическое или биологическое объяснение. Это — метафизический акт. Ибо, спрашивая о том, что делает возможным познание, мы всегда уже определяем Wesen и Weltort человека, его сущность и его место в мире. Мы решаем, как человек стоит в сущем в целом и как он к этому сущему относится. Вопрос о познании есть всегда уже набросок (Entwurf) сущности человека и сущности самого сущего. Здесь падают великие, решающие Entscheidungen, которые не могут быть обоснованы ссылкой на «факты», ибо они впервые учреждают ту сферу, внутри которой только и могут встретиться факты.

Повторение к §11. Хайдеггер собирает основные линии:

1. Ἀλήθεια в начале и истина для нововременного человека. В изначальном греческом мышлении ἀλήθεια, несокрытость, была словом для самого бытия. Сущность познания определялась из сущности истины. В Новое время это отношение переворачивается: verum становится certum, истина становится достоверностью, обеспеченностью (Sicherung) представления для субъекта. Истина теперь определяется из сущности познания как расчета и обеспечения.

2. Познание познания и решение о мировом месте человека. Познание познания не есть бессмысленная рефлексия. Оно есть шаг в ту изначальную ясность, которая всегда уже есть в самом познании. Этот шаг, когда он совершается всерьез, есть Entscheidung, решение о том, как человек относится к сущему и как он истолковывает его в целом.

3. Разрыв между обыденным опытом и метафизическим толкованием. Хайдеггер намеренно заостряет Zwiespalt. Для обыденного опыта познаваемое — это упорядоченная «мирность». Для метафизики Ницше познаваемое — это «хаос», а ведущая установка — не теория, а «практическая потребность». Теперь надо вникнуть в этот разрыв, не сглаживая его. Вопросы поставлены: почему хаос? почему практическая потребность? почему схематизация? Они и будут направлять дальнейшее осмысление.

§12. Понятие «хаоса»

a) Начальное и расхожее значение «хаоса». «Хаос» в роли познаваемого. Чтобы понять, что Ницше мыслит под «хаосом», Хайдеггер начинает с этимологии. У греков Χάος не означает в первую очередь беспорядок. Оно означает зияние, разверзание, необъятное открытое пространство. У Гесиода Хаос — это то, что прежде всего возникло, зияющая бездна, из которой все выходит. Это — изначальный смысл. Расхожее нововременное значение, напротив, понимает хаос как путаницу, мешанину, беспорядок. Ницше, по видимости, пользуется этим расхожим значением. Но Хайдеггер предостерегает от поспешности. Нужно спросить: как вообще нечто вроде «хаоса» может войти в роль познаваемого? Как мир может предстать как хаос?

Хайдеггер поясняет это на примере. Когда мы входим в аудиторию и говорим: «Эта доска исписана», — мы уже совершили акт познания. Мы уже опознали предмет как доску. Но что лежит до этого опознания? Что встречает нас до всякого оформления в «вещь»? Ответ гласит: нерасчлененный напор, многообразие ощущений. Цвета, твердость, пространственная протяженность — все это обрушивается на нас единым потоком, прежде чем мы выделим из него «эту доску». Это первичное, до-предметное многообразие Кант называл «нагромождением ощущений», Gewühle der Empfindungen. Именно оно и есть «хаос» в первом, ближайшем смысле.

b) Встречное как многообразие ощущений. Тело и телесность (Leib und Leiben). Этот «хаос» ощущений не витает где-то в абстрактном пространстве. Он дан нам через тело. Не через Körper, не через ту физическую вещь, которую можно измерить и взвесить, а через Leib, через живущее, ощущающее, волящее тело. Хайдеггер вводит здесь решающее различение. Тело как Körper есть протяженная, занимающая место вещь. Но живое существо «имеет» тело не так, как оно имеет сумку или книгу. Живое существо есть телесно. Жизнь живет, телесничая: das Leben lebt, indem es leibt. Leiben — это глагол, схватывающий существо дела: это способ, которым жизнь развертывает себя как бытие-в-мире, как открытость напору сущего. Тело (Leib) есть Durchlaß, проход, через который струится поток самой жизни, через который мы вброшены в хаос ощущений и сами суть этот поток.

c) «Хаос» у Ницше как имя для пред-наброска мира в целом. Теперь Хайдеггер делает решающий шаг. Хаос у Ницше — это не просто и не в первую очередь neuro-physiological concept. Это — метафизическое понятие. Хаос есть имя для самой жизни в ее изначальном, нередуцируемом измерении, для das leibende Leben im Großen, для телесничающей жизни в большом масштабе. Это — не мешанина, а напирающее, струящееся, движущееся, чей порядок сокрыт, чье Gesetz мы не знаем непосредственно. Это — Vorentwurf der Welt im Ganzen, пред-набросок мира в целом, ведомый путеводной нитью тела.

Здесь Хайдеггер резко размежевывается с вульгарным биологизмом. Ницше не имеет ничего общего с дарвинизмом. Он не выводит человека из обезьяны. В одной записи времен «Заратустры» сказано с уничтожающей иронией: «Обезьяны слишком добродушны, чтобы человек мог произойти от них». Это значит: звериность человека имеет более глубокий, метафизический Grund, чем любой biologischer Abstammungszusammenhang. Тело становится Leitfaden, путеводной нитью мира, не как объект биологии, а как способ, которым воля к власти в нас непосредственно испытывает себя самое.

d) Искусство как высшая ценность: «избыток и излияние цветущей телесности». Если истина, как было установлено, не есть высшая ценность, то что же есть высшая ценность? Ницше отвечает: искусство. Но что такое искусство в этом метафизическом горизонте? Хайдеггер приводит решающую запись: искусство есть «избыток и излияние цветущей телесности в мир образов и желаний» (WzM n. 802). Искусство не копирует действительность, не утешает иллюзиями. Оно вырывается из полноты телесной жизни как ее избыток, как ее сияние. Искусство есть та форма воли к власти, которая не фиксирует и не останавливает хаос, а, напротив, отваживается войти в него, вынести его и дать ему засиять в образе. Искусство «ценнее истины» потому, что оно есть непосредственное творящее испытание становления, а не его остановка.

e) Собственное и поверхностное значение «хаоса». Итак, понятие «хаоса» у Ницше, как показывает Хайдеггер, имеет два слоя. Поверхностное значение: хаос есть путаница ощущений, Gewühl, с которым сталкивается отдельное живое существо. Но это — лишь передний план. Собственное, метафизическое значение: хаос есть имя для мира в целом, как неисчерпаемой, себя-переполняющей полноты само-творения и само-уничтожения. Это — то, из чего выходят и закон, и беззаконие, что есть основа всего и что само есть воля к власти в ее самом изначальном, еще не оформленном виде.

Повторение к §12. Хайдеггер собирает эти мысли воедино:

1. Тело между нами и вещами. Для метафизического (и научного) рассмотрения наше тело как бы вклинивается между нами и вещью. С этой точки зрения, встречающее дано как хаос ощущений. Но для обыденного опыта мы не воспринимаем «ощущения»; мы воспринимаем вещи. Это противоборство подходов не должно быть сглажено; оно указывает на различие установок.

2. Живое не «имеет» тело, оно «есть» телесно. Различие между Körper и Leib фундаментально. Жизнь живет, телесничая. Leiben есть способ бытия. И именно это Leiben становится путеводной нитью для определения человека и мира. Хаос есть то, что испытывает тело в своей открытости миру.

3. Искусство как стимулянс жизни. Как высшая ценность, искусство есть величайшее Stimulans des Lebens, возбудитель жизни. Оно не отвращается от хаоса, а черпает из него.

§13. Практическая потребность как потребность в схеме. Образование горизонта и перспектива

a) «Практическая потребность» как потребность противостоять хаосу. Хайдеггер ставит теперь вопрос о втором члене ницшевского определения познания — о «практической потребности». Если мир есть хаос, если жизнь телесно ввергнута в этот всеподавляющий, захлестывающий напор, то как возможно, что жизнь вообще есть? Как она может быть, а не просто растечься и исчезнуть в этом потоке? Ответ гласит: жизнь есть постольку, поскольку она способна устоять (bestehen) в этом напоре. Жизнь должна не просто отдаться потоку, но и вынести его, противостать ему. Но для того чтобы противостать, нужно иметь опору, нечто постоянное, Bestand. Leben ist Bestandsicherung, жизнь есть обеспечение постоянства. Это — не внешняя цель жизни, а способ, которым она есть.

b) Понятие «праксис»: свершение жизни как обеспечение постоянства (Bestandsicherung). Хайдеггер эксплицирует понятие «практики». Обычно мы понимаем πρᾶξις как деятельность, направленную на достижение цели, как нечто противоположное теории. Но это — производное, суженное значение. Изначально πρᾶξις означает само свершение жизни, Lebensvollzug, способ, которым живое существо есть живое. Праксис не есть одно из занятий человека; она есть то, как он ведет свою жизнь, как он держится в ней. В этом сущностном смысле праксис и есть Bestandsicherung. Жизнь, свершаясь, обеспечивает свое постоянство. И это обеспечение возможно только одним способом: через приведение хаотичного напора к чему-то устойчивому, через наложение на него «схем», через Schematisierung. Таким образом, праксис в самом себе есть Schemabedürfnis, потребность в схемах. «Практическая потребность» — это не нужда в том или ином предмете, а нужда в самой форме, в Gestalt, в том, что дает жизни опору.

c) Взаимопринадлежность горизонта и перспективы. Потребность в схемах, говорит Хайдеггер, всегда уже означает и взгляд вовне, на то, что может послужить ограничению и закреплению. Это отграничивающее, это очерчивающее греки называли ὁρίζον, горизонт. Горизонт не есть внешняя стена, на которую натыкается жизнь. Горизонт есть способ бытия самого живого. Образование горизонта есть Grundart der Bestandsicherung, основной способ обеспечения постоянства. Но горизонт не есть нечто неподвижное. Он всегда стоит в «перспективе», в Durchblick, в просмотре на возможное. Die Perspektive ist eine Durchblicksbahn, перспектива есть колея просмотра, по которой жизнь заглядывает в то, что еще не есть, но может быть. Горизонт делает видимым хаос как хаос, дает ему выступить как то, что подлежит оформлению. Хаос, в свою очередь, делает необходимым горизонт. Одно не существует без другого. И эта взаимопринадлежность горизонта и перспективы, Beständigung и Werden, и есть то, что Ницше называет «практической потребностью». Это и есть разум, Vernunft, не как рассудок, а как изначальная способность схватывать мир в перспективе условий жизни.

d) Познание у Ницше: пред-ставление, подведение-под и схематизирование. Хайдеггер подводит итог. Познание для Ницше не есть Abbildung, не есть отображение. Оно есть Vor-stellen в буквальном смысле: пред-ставление, поставление-перед-собой как овладение и закрепление. Оно есть Subsumieren, подведение под схему, и Schematisieren, произведение самой схемы. В этом акте хаос останавливается, фиксируется, превращается в «вещь», в Gegen-stand. Познание есть Fest-stellen, установление в смысле закрепления. Но это закрепление не есть произвол. Оно продиктовано практической потребностью, то есть изначальной нуждой жизни обеспечить свое постоянство в потоке становления.

Повторение к §13. Хайдеггер резюмирует:

1. Телесность как «практическая потребность». Жизнь телесничает, то есть живет, обеспечивая свое постоянство. Телесность как Bestandsicherung есть отграничение живого существа через постоянное. Это и есть горизонтообразование.

2. Перспективно-горизонтный характер обеспечения постоянства. Познание теперь раскрыто в трех аспектах: познаваемое — это хаос; познающее — это практическая потребность; само познание — это схематизация. Bestandsicherung, то есть праксис жизни, имеет перспективно-горизонтный характер. Горизонт формируется в колее перспективы, а перспектива открывается лишь в горизонте. Это — единая структура, в которой жизнь, понятая как воля к власти, утверждает себя в сущем.

Вторая глава. Соглашение о едином и том же и полагание равного. Сила воображения и творящая (поэтическая) сущность разума.

Хайдеггер продвинулся теперь настолько, что может поставить вопрос, который до сих пор оставался в тени. Познание было определено как схематизация хаоса, движимая практической потребностью. Этим был установлен его перспективно-горизонтный характер. Но теперь необходимо спросить: как конкретно совершается это образование горизонта? Как жизнь, обеспечивая свое постоянство, приходит к тому «равному», «тому же самому», которое только и дает опору? И какова та инстанция, которая производит это отождествление? Это вопросы, уводящие в средоточие того, что традиционно именуется «разумом», Vernunft.

Ницше дает на них ответ, который звучит как приговор всей предшествующей метафизике и вместе с тем как ее завершение. В формировании разума, говорит он, ведущей была не потребность в «познании», а потребность в подведении-под, в схематизации, и притом для целей взаимопонимания (Verständigung) и расчета (Berechnung). Эта мысль имеет два лика. С одной стороны, она как будто снижает разум до уровня орудия, инструмента в борьбе за существование. С другой — она впервые раскрывает его поэтическую, творческую сущность: разум не отображает, а сочиняет (dichten), он не копирует, а измышляет равное, тождественное, постоянное, и тем самым впервые делает возможным мир как упорядоченный космос.

Хайдеггер видит здесь глубочайшую связь с историей западной метафизики. То, что Ницше называет «сочинением», «вы-думыванием» (Ausdichten) равного, есть не что иное, как та самая способность, которую Кант помыслил как трансцендентальную силу воображения (Einbildungskraft), а Платон — как припоминание идей. Но у Ницше эта поэтическая сила разума впервые осознается в ее полной обнаженности. Она более не укоренена ни в вечных идеях, ни в трансцендентальном единстве апперцепции. Ее единственный исток — «практическая потребность», то есть само свершение жизни как воли к власти. Так разум раскрывается как основная форма воли к власти в человеке — как способность при-сочинять, при-думывать миру те постоянные черты, которые нужны жизни, чтобы утвердить себя в становлении.

Теперь надлежит пройти этот путь в деталях.

§14. Взаимопонимание и расчет

a) Обеспечение постоянства в двух направлениях. Хайдеггер начинает с указания на фундаментальную черту человеческого бытия, которая обычно упускается из виду из-за своей мнимой самоочевидности. Обеспечение постоянства, в котором свершается жизнь человека, идет не в одном, а в двух направлениях. Человек всегда уже стоит в отношении к «другим людям» и в отношении к «вещам». Это не два случайных дополнения к некоему изначально изолированному субъекту, а равноизначальные способы, которыми человек есть в мире. Задача теперь — осмыслить, как в этих двух направлениях совершается та схематизация, которая была определена как сущность познания.

b) Взаимопонимание (Verständigung) как соглашение о едином и том же. В отношении к другим людям обеспечение постоянства принимает форму взаимопонимания. Но что такое Verständigung в сущностном смысле? Хайдеггер показывает: это не обмен информацией и не компромисс. Взаимопонимание есть соглашение о едином и том же, Übereinkommen über Eines und Dasselbe. Чтобы люди могли взаимодействовать, даже чтобы они могли спорить и враждовать, они всегда уже должны подразумевать нечто одно и то же. Спор о границе возможен лишь там, где обе стороны признают одну и ту же землю в качестве спорной. Вражда возможна лишь там, где враги согласны в том, из-за чего они враждуют. В этом смысле Verständigung есть основа как Einigkeit (согласия), так и Zwietracht (раздора).

Это сущностное взаимопонимание, подчеркивает Хайдеггер, не имеет ничего общего с Patienten, с пацифизмом, с уклонением от борьбы. Напротив: Verständigung im wesentlichen Sinne ist der höchste und schwerste Kampf, взаимопонимание в сущностном смысле есть высочайшая и тяжелейшая борьба. Это — борьба за те цели, которые учреждают историческое бытие народа. Без этого соглашения о едином и том же люди не могли бы даже встретиться друг с другом как те же самые с теми же самыми. Они были бы лишь сменой впечатлений в потоке ощущений.

c) Расчет (Berechnung) как обеспечение постоянства в отношении к вещам. Параллельно с Verständigung, а по сути и в неразрывной связи с ней, идет Berechnung, расчет. Хайдеггер берет это слово не в узком арифметическом смысле, а в том широком значении, которое оно имеет в обороте «на что-то можно рассчитывать». Расчет делает вещи постоянными, теми же самыми, доступными для повторного узнавания и использования. Камень, на который я могу рассчитывать как на опору для ноги, должен быть тем же самым камнем, что и вчера. Дерево, плодами которого я собираюсь утолить голод, должно быть тем же самым деревом. Berechnung есть способ, которым жизнь обеспечивает себе постоянный, надежный мир вещей.

Хайдеггер делает здесь решающее замечание. По сути, и Verständigung есть своего рода Berechnung, «расчет на другого», и наоборот. Обеспечение постоянства повсюду имеет характер In-Rechnung-stellen, постановки-в-расчет. Это значит: схемы не накладываются на хаос задним числом как готовые штампы. Они всегда уже заранее вы-думаны, ausgedichtet, и посланы навстречу встречному. Встречное всегда уже увидено в горизонте этих схем.

d) «Формирование разума» как формирование понятий. Теперь Хайдеггер может дать истолкование центральному тезису Ницше из записи №515: «В формировании разума, логики, категорий руководящей была потребность: не „познавать“, а подводить под, схематизировать для целей взаимопонимания, расчета…» Здесь совершается переворот. То, что традиция почитала как высшую, самодовлеющую способность духа — разум, — раскрывается как орудие жизни, как способ обеспечения постоянства. Формирование понятий, Begriffsbildung, не есть чуждое жизни, абстрактное занятие «отшельников духа». Оно есть «внутреннейшая работа» самой жизни, ее основное свершение. Понятие не враждебно жизни; оно есть способ, которым жизнь утверждает себя в мире.

Хайдеггер счел необходимым здесь резко размежеваться с расхожим пониманием Ницше как «философа жизни», который, дескать, отвергал дух и знание во имя иррационального «потока переживаний». Это — карикатура. Ницше боролся не против знания, а против позитивизма, против того выхолощенного, бессильного «знания», которое утратило связь с жизненной потребностью и стало простым накоплением сведений. Его борьба была борьбой за подлинное Wissen, за то знание, которое укоренено в праксисе жизни и служит ее восхождению.

§15. Поэтическая сущность разума

a) «Развитие» разума. Категории как то, что заранее при-сочинено встречному. В той же записи №515 Ницше делает в скобках замечание, которое Хайдеггер выделяет как ключевое: « (Приспособление, вы-думывание до подобного, равного, — тот же самый процесс, который проходит каждое чувственное впечатление, есть развитие разума!)». Здесь надо отбросить все биологические ассоциации. «Развитие» не есть дарвинистская эволюция. Это — Entfaltung ihres Wesens, развертывание сущности разума. И это развертывание состоит в Zurechtmachen, в вы-думывании, в при-сочинении равного и подобного.

Хайдеггер поясняет это на примере. Мы видим березу. В разное время года, при разном освещении, с разных сторон она дает совершенно разные чувственные впечатления. И тем не менее мы всегда говорим: это та же самая береза. Это «та же самая» не вычитывается из ощущений; в самих ощущениях нет никакого «тождества». Оно при-сочиняется, при-думывается разумом. Это полагание тождественного, Selben, есть акт Erdichten, акт поэтического творчества в самом широком и изначальном смысле слова. Прежде чем мыслить, говорит Хайдеггер, разум должен dichten. Поэтическое творение, Dichten, есть основание самого мышления.

b) Сущность разума в нововременной метафизике: субъективность и сила воображения. Этот поэтический характер разума, подчеркивает Хайдеггер, не есть изобретение Ницше. Это — основная мысль всей нововременной метафизики. Кант первым увидел ее с полной отчетливостью в своем учении о трансцендентальной силе воображения (Einbildungskraft). Разум, как субъективность, удостоверяющая самое себя, не получает свои определения от вещей; он сам в-образовывает их в себя. В этой способности selbsttätig, самодеятельно создавать образы (Bilder) и состоит его сущность. Фихте, Шеллинг, Гегель — все они мыслят в этом горизонте. Ницше, таким образом, не порывает с этой традицией, а доводит ее до конца. Он обнажает то, что у Канта еще было скрыто архитектоникой системы: поэтическая сила разума не укоренена ни в каком «трансцендентальном единстве апперцепции», а имеет свой единственный исток в «практической потребности» жизни.

c) «Более высокое» происхождение разума у Платона и Ницше. Хайдеггер делает еще один шаг в историко-метафизическом осмыслении. То, что Новое время мыслит как Einbildungskraft, греки мыслили иначе, но в том же сущностном горизонте. Платоновский миф о предсуществовании душ, о припоминании идей, которые душа созерцала до своего нисхождения в тело, — это мифическое выражение той же самой мысли: разум имеет «более высокое» происхождение. Он не извлекает свои определения из чувственного опыта; он приносит их с собой, он изначально обладает ἰδέα, чистым образом. Различие между Платоном и Ницше, говорит Хайдеггер, состоит не в том, что один признает этот поэтический характер разума, а другой его отрицает. Различие — в определении истока этой поэтической силы. Для Платона исток — в вечном бытии идей, в ὄντως ὄν. Для Ницше исток — в «полезности» для жизни, в практике воли к власти. Но оба мыслят разум как поэтическую, творящую способность, которая пред-посылает вещам их образы.

d) Финалистичность (Finalität) как основная категория разума. В конце разбираемого фрагмента Ницше делает, на первый взгляд, загадочное замечание: «Финалистичность в разуме есть действие (Wirkung), а не причина (Ursache)». Хайдеггер показывает, что здесь скрыта решающая полемика со всей метафизической традицией. Для Аристотеля цель, τέλος, есть причина, то, откуда идет побуждение к действию. Causa finalis есть именно causa. Ницше переворачивает это отношение. Цель, Zweck, целесообразность, Finalität, не есть нечто изначально сущее в вещах, что затем постигается разумом. Напротив, сама эта категория «цели» есть действие разума, его продукт, его творение. Разум, обеспечивая свое постоянство, всегда уже смотрит вперед, в перспективу «для-того-чтобы». Он творит цели. И именно поэтому Finalität есть не одна из категорий среди прочих, а основная категория, Grundkategorie, которая сущностно определяет разум как волю к власти. Ибо воля к власти есть в своем существе полагание целей, перспектив, выход за пределы наличного. Так через осмысление Finalität Хайдеггер подводит нас к порогу того решающего понимания: разум в своей поэтической сущности есть сама воля к власти в ее человеческом свершении.

Повторение к §§14 и 15. Хайдеггер стягивает пройденное в несколько узловых положений:

1. Понятие — работа жизни. Праксис жизни, понятый как обеспечение постоянства, есть изначально Begreifen, схватывание, и Begriffsbildung, образование понятий. Понятие не есть враждебный жизни продукт дряхлеющего духа; оно есть та «внутреннейшая работа», в которой жизнь утверждает себя в мире.

2. Поэтический характер разума. Этот характер, раскрытый Кантом в учении о трансцендентальной силе воображения, у Ницше получает свое последнее, обнаженное выражение. Разум е

3. Понятие как орудие жизни. Разум сочиняет, вы-думывает равное и самотождественное. Это Dichten есть не произвол, а Vollzug самой жизни, способ, которым она обеспечивает себе постоянный горизонт.

4. Лейбниц, Кант, Шеллинг, Ницше — единая линия. Все они мыслят разум как поэтическую, творческую силу. То, что у Платона было мифическим «предсуществованием идей», в Новое время становится учением об «априори» — о том, что всегда уже заранее образовано и пред-послано опыту. У Ницше это априори впервые осознается в своем истоке — как продукт практической потребности жизни.

5. Финалистичность как основная категория. Цель, «для-того-чтобы», есть не отражение объективной телеологии, а творение самого разума. И в то же время она есть та схема, которая в корне определяет его сущность. Ибо разум как воля к власти всегда смотрит вперед, всегда полагает перспективы. Так осмысление разума подводит к порогу понимания самой воли к власти.

Третья глава. Закон противоречия как «биологическое понуждение»: необходимость бытия, императив (приказ)

§16. «Биологическое» истолкование познания Ницше (WzM n. 515 и 516) a) Обеспечение постоянства как истина категорий. Категории суть «истины» лишь в том смысле, что они являются условиями жизни, как и эвклидово пространство. В самом конце записи №515 Ницше заявляет, что «разум есть лишь идиосинкразия определенных видов животных, одна из многих других». Это кажется апофеозом биологизма. b) Основной закон разума, закон противоречия: «биологическое» понуждение? Ницше говорит о «субъективной необходимости не мочь здесь противоречить» как о «биологической необходимости». Мы не можем одновременно утверждать и отрицать одно и то же в одном и том же отношении. Это некая необходимость. Но Ницше объявляет ее биологической. c) Закон противоречия и его онто-логические толкования. Аристотель впервые сформулировал этот закон как высший принцип бытия: «Невозможно, чтобы одно и то же одновременно и в одном и том же отношении и присутствовало, и не присутствовало» (Met. IV 3). Это — высказывание о бытии как таковом. В Vollendung метафизики, у Ницше, истолкование этого закона возвращается как центральная тема. Ницше понимает его «невозможно» не как отвержение со стороны бытия, а как наше «субъективное не-мочь», не-способность (Unvermögen), то есть биологическую обусловленность. d) Закон противоречия как метафизический принцип. Аристотель обсуждает его не в «Логике», а в «Метафизике», как то, что принадлежит к рассмотрению сущего как сущего. Это — набросок сущности сущего. Ницше же принимает его за чистое «логическое аксиому», как это стало принято в традиции.

§17. Закон противоречия как закон бытия (Аристотель) a), b) Предпосылки закона противоречия: присутствие и постоянство. Для Аристотеля закон говорит: бытие (присутствие) исключает не-присутствие. Бытие мыслится как постоянное присутствие. Поэтому аспекты, в которых мы мыслим сущее, должны учитывать это: «одновременно» (ἅμα) и «в том же самом отношении» (κατὰ τὸ αὐτό). Противоречие есть отпадение в без-сущностное. c) Схватка Ницше с началом западного мышления: простое переворачивание. Ницше видит, что закон противоречия — это закон о бытии. Но он не видит, что это уже было сделано Аристотелем. Это не просто историческая ошибка, а знак того, что Ницше не может по-настоящему вступить в Auseinandersetzung (размежевание/объяснение) с началом. Его борьба с Платоном и Аристотелем остается лишь «переворачиванием» (Umkehrung), которое, как и всякое переворачивание, остается в плену у переворачиваемого, не выходя к новому началу. Повторение к §§16 и 17. Ницше трактует логическое как «праксис жизни» — обеспечение постоянства. Аристотель же обсуждает закон противоречия в рамках вопроса о сущем как сущем (ὂν ᾗ ὄν). Согласно его фундаментальному тезису, закон противоречия говорит о невозможности для бытия быть одновременно не-бытием в том же смысле и отношении. Бытие есть постоянство присутствия, и закон противоречия лишь фиксирует это.

§18. Закон противоречия как приказ a) Характер полагания закона противоречия: императив. Ницше делает решающий шаг в записи №516: «Итак, вопрос остается открытым: адекватны ли логические аксиомы действительному, или они суть масштабы и средства, чтобы впервые создать для нас действительность, понятие „действительности“? … Закон содержит, следовательно, не критерий истины, а императив о том, что должно считаться истинным». b) Приказ как руководящая мера для полагания-за-истинное. Если истина не есть отображение, а полагание-за-истинное (Fürwahrhalten), то это полагание нуждается в руководящей мере, чтобы не скатиться в произвол. Эта мера не может прийти извне, а устанавливается самим полаганием. Эта установка и есть «приказ» (Befehl). c) Приказ как сущность познания. α) «Полезность» познания для жизни: ее необходимость и приказной характер. Необходимость познания — не во внешней пользе, а в том, что оно само из себя есть приказывание. β) Приказывать — значит творить (dichten). Свобода как исток. Приказ в изначальном смысле — это не передача готового поручения, а учреждение требования, созидание его правоты. Это сущностно роднит его с поэтическим творчеством. И то, и другое исходят из свободы, которая есть без-основное обоснование основы. Свобода сама дает себе закон. γ) «Неспособность» (WzM n. 515, заключительный раздел) происходит из необходимой способности приказывать. «Не-мочь-иначе» (Nicht-anders-können) в случае с законом противоречия, которое Ницше назвал «неспособностью», на самом деле есть высшая форма «мочь», проистекающая из свободного приказания. Это не слабость, а выражение силы. δ) Необходимость возникает из свободы. «Субъективная необходимость» — это необходимость, соответствующая сущности субъективности, то есть сущности свободы. d) «Биологическое» как приказное и поэтическое, как свобода. Хайдеггер делает вывод: то, что Ницше называет «биологической необходимостью», на самом деле есть характеристика, относящаяся к сфере свободы, приказа и поэтического творчества. Следовательно, «биологическое» у Ницше само должно пониматься не из животного мира, а из сущности воли к власти как Befehlen и Dichten. Ницше мыслит жизнь, то есть «биологическое», из перспективы и горизонта, из свободы. Его биологизм — это не объяснение высшего из низшего (животного), а, возможно, наоборот. Повторение к §18. 1), 2), 3) Познание как приказ = воля к власти. Признание приказного характера познания есть центральный пункт всех рассуждений. Befehlen и Dichten мыслятся здесь как Gründen (основание). Необходимость истины — это необходимость, проистекающая из свободы. Жизнь как приказывание включает в себя обеспечение постоянства (Bestandsicherung). Познание необходимо «для» жизни не ради утилитарной пользы, а потому что сама жизнь как приказ изначально развертывает горизонт постоянного.

Четвертая глава. Ницше на его пути в наикрайнейшее. Справедливость как мера-дающий Grund человеческого разума и как функция воли к власти.

Хайдеггер достиг теперь той точки, где все предшествующее осмысление должно быть собрано воедино и приведено к своему крайнему пределу. Познание было раскрыто как схематизация хаоса, движимая практической потребностью. Разум был осмыслен как поэтическая сила, вы-думывающая равное и тождественное. Закон противоречия был явлен как приказ, как императив, в котором жизнь сама предписывает себе, что должно считаться сущим. Но теперь необходимо спросить: что есть та инстанция, которая отдает этот приказ? Откуда сам этот приказ берет свою меру, свое направление, свое право? Без ответа на этот вопрос все здание мысли Ницше грозит рухнуть в бездну чистого произвола.

Ответ Ницше, добытый им в последние, самые одинокие годы его мышления, звучит непривычно и, на первый взгляд, даже чуждо всему предшествующему: эта инстанция есть Gerechtigkeit — справедливость. Но здесь нужно с самого начала отвести в сторону все обыденные, моральные и юридические, ассоциации. Справедливость, о которой говорит Ницше, не имеет ничего общего с распределением благ, с воздаянием по заслугам, с равенством перед законом. Это — метафизическое, а не моральное понятие. Gerechtigkeit есть имя для того способа, которым сама воля к власти, достигнув своей Vollendung, полагает себе меру и закон. Это — не внешняя инстанция, перед которой воля к власти должна оправдываться. Это — ее собственный высший способ быть.

Чтобы добраться до этого понятия, Хайдеггер должен пройти вместе с Ницше его «путь в наикрайнейшее». Этот путь начинается с констатации той двусмысленности, которая присуща ницшевскому понятию истины. Истина, с одной стороны, есть заблуждение, иллюзия, фиксация становления. Но, с другой стороны, именно в этом качестве она измеряется меркой ὁμοίωσις, согласованности с действительным. Действительное же, «хаос», не познается, а скорее испытывается в искусстве. Так истина и искусство вступают в сложную игру взаимопринадлежности и взаимоотталкивания. Но если довести эту игру до ее логического конца, то рушится само различие между «истинным» и «кажущимся» мирами — то различие, которое, начиная с Платона, служило несущей конструкцией всей метафизики. И тогда, в этой точке крайнего крушения, в точке, где «истинный мир» окончательно стал сказкой, впервые открывается пространство для того, что Ницше называет Gerechtigkeit.

Здесь, в этом Äußerste, истина перестает быть adaequatio, перестает быть правильностью, меряющей себя по наличному. Она становится актом самого Leben, той Grundakt, в котором жизнь, как воля к власти, учреждает для себя перспективу, горизонт, Richtung. Это учреждение, одновременно строящее и разрушающее, повинующееся лишь изначальному закону самопревозмогания, и есть справедливость. В этой мысли, говорит Хайдеггер, завершается вся история западной метафизики. Ибо здесь метафизика возвращается к своему началу — к вопросу о бытии как присутствии, — но возвращается так, что само это бытие теперь понято как продукт высшей воли к власти: «закрепить за становлением характер бытия». Теперь надлежит пройти этот последний путь шаг за шагом.

§19. Истина и различие «истинного» и «кажущегося» мира

a) Истина и искусство в их ценности для жизни. Перевернутый платонизм. Хайдеггер начинает с того, что фиксирует достигнутое ранее. Было установлено: истина как Fürwahrhalten, как фиксация постоянного, есть необходимая ценность, но не высшая. Высшая ценность — искусство, которое не фиксирует становление, а, напротив, открывает его возможности, дает ему засиять в образе. В этой расстановке уже заключено определенное отношение к платонизму. В платонизме истинный мир — это мир вечных, неизменных идей (ὄντως ὄν); кажущийся мир — это мир изменчивого, чувственно данного (μὴ ὄν). У Ницше, на первый взгляд, все перевернуто: искусство, как согласованность со становлением, занимает место «истинного мира», а познание, как установление постоянного, низводится до роли «кажущегося мира». Это — Umkehrung des Platonismus, перевернутый платонизм. Но это лишь первый шаг. Ибо это переворачивание, при всей своей радикальности, все еще сохраняет само различие между «истинным» и «кажущимся» мирами, меняя лишь их ранги и содержание.

b) Последнее «развитие» Ницше. Хайдеггер обращает внимание на то, что расхожая молва о Ницше, будто он после «Заратустры» «не развивался», а лишь «разрабатывал» уже найденное, есть глубокое заблуждение. Именно в последние два года своего мышления (1887—1888) Ницше совершает тот решающий Gang ins Äußerste, который все меняет. Этот путь, говорит Хайдеггер, не был понят и, возможно, до сих пор не понят, потому что он ведет в сферы, где привычные рубрики «теории познания» и «моральной философии» теряют всякий смысл.

c) Двусмысленность в понятии истины и в понятии видимости (Schein). Хайдеггер эксплицирует ту внутреннюю двойственность, которая с самого начала была заложена в мысли Ницше и теперь, на этом последнем этапе, выходит на свет. Понятие истины у Ницше двусмысленно. С одной стороны (1), истина — это фиксация, закрепление становления, то есть, по мерке самого становления, — заблуждение, иллюзия. Это тот смысл, в котором истина объявляется «родом заблуждения». Но, с другой стороны (2), сам этот приговор истине как заблуждению выносится на основании другой, более глубокой истины — истины как согласованности с действительным, ὁμοίωσις. Ибо сказать, что фиксация есть заблуждение, можно лишь в том случае, если знать, что действительное есть становление, и если мерить фиксацию этой действительностью. Эта вторая истина, ὁμοίωσις, осуществляется, по Ницше, не в познании, а в искусстве. Но и искусство создает «видимость» (Schein), и эта видимость тоже двусмысленна. Она есть Schein в смысле кажимости, в отличие от «истинного» бытия. И она же есть Schein в смысле Aufscheinen, просвечивания, сияния более высоких возможностей. Истина и Schein, познание и искусство оказываются сплетены в сложную, внутренне напряженную игру.

d) Путь в наикрайнейшее: редукция противоположности истинного и кажущегося миров к противоположности «мир» и «ничто». Ницше не останавливается на констатации этой двусмысленности. Он делает последний, решающий шаг. Если истина (как фиксация) есть Schein, и искусство (как Aufscheinen) есть Schein, то все сущее так или иначе есть Schein. Но если все есть Schein, то рушится само основание для различения «истинного» и «кажущегося» миров. Ибо «кажущееся» может быть названо кажущимся лишь в отличие от «истинного». Если «истинный мир» упразднен, то что же остается? «Кажущийся мир»? Но как можно назвать мир «кажущимся», если нет никакого «истинного», по отношению к которому он был бы кажимостью? «С упразднением истинного мира, — говорит Ницше в решающей записи №567, — мы упразднили также и кажущийся». Не остается никакого права говорить о «видимости». Противоположность между мирами редуцируется к последней, неустранимой противоположности: «мир» или «ничто».

В «Сумерках идолов» Ницше скажет об этом: «INCIPIT ZARATHUSTRA». Здесь начинается Заратустра — тот, кто несет учение о вечном возвращении и воле к власти. Здесь кончается «самое долгое заблуждение» — история метафизики, которая держалась на различении миров. Это — Mittag, полдень, момент кратчайшей тени, когда свет падает отвесно и вещи теряют свои привычные очертания.

Повторение к §19. Хайдеггер резюмирует:

1. Ὁμοίωσις есть то, что объединяет истину и искусство в их взаимопринадлежности. Искусство дает ту согласованность с хаосом-становлением, которая есть высшая форма ὁμοίωσις.

2. Но с падением метафизического различия между мирами падает и возможность говорить о «кажущемся». Остается только один мир. Он не «истинен» и не «кажущ»; он есть. Это и есть начало мышления Заратустры.

§20. Наикрайнейшее превращение метафизически понятой истины

a) Сущность истины после устранения истинного и кажущегося миров. С упразднением того различия, которое несло на себе всю предшествующую метафизику, истина и видимость не исчезают, не аннигилируются. Но их сущность должна претерпеть радикальнейшее превращение. Вопрос в том, какое именно превращение предуказано самим ведущим наброском жизни как воли к власти.

b) Истина как соблазн (Verführung), возведенная в наикрайнейшее ὁμοίωσις. Хайдеггер обращается к одной из самых загадочных записей Ницше — №749 из последнего года творчества. Там говорится: «Мы, имморалисты, — мы сегодня единственная власть, которая не нуждается в союзниках, чтобы прийти к победе… За нас борется сильный соблазн, сильнейший, быть может, какой только есть, — соблазн истины… „Истины“? Кто вложил мне это слово в уста? Но я снова вынимаю его… нет, мы также и в ней не нуждаемся, мы и без истины пришли бы к власти и победе. Чары, которые за нас борются, око Венеры, которое пленяет и ослепляет самих наших противников, — это магия экстрема (Magie des Extrems), соблазн, который совершает все крайнее: мы, имморалисты, — мы самые крайние…»

Хайдеггер показывает: здесь истина перестает быть «истиной» в каком-либо традиционном смысле. Она не есть ни правильность, ни критерий, ни идея. Она становится Verführung, соблазном, чарами. Она есть Magie des Extrems, магия самого крайнего. Это значит: истина как ὁμοίωσις, как в-равнивание в хаос, достигает здесь своей наивысшей, наикрайнейшей формы — формы соблазна, который уже не нуждается ни в каком имени, ни в каком обосновании. Истина становится способом, которым сама воля к власти утверждает себя как наикрайнейшее.

c) Значение «морали» и «имморалиста» у Ницше. Чтобы понять это Äußerste, необходимо уяснить, что Ницше подразумевает под «моралью» и «имморализмом». Мораль для него — это не совокупность нравственных предписаний, а сама метафизическая позиция, которая утверждает различие между «истинным» и «кажущимся» мирами, полагая сверхчувственное как меру и идеал для чувственного. Всякая метафизика «моральна» в этом смысле, даже если она говорит не о добре и зле, а о «ценностях». Имморалист же — это тот, кто отрицает само это различие. Он — der Äußerste, самый крайний. Его призыв к «европейским князьям» задуматься, нуждаются ли они еще в поддержке имморалистов, означает: имеют ли они еще настоящие цели, или живут обломками рухнувшей метафизики?

d) С упразднением миров начинается истина Заратустры. С падением метафизического различия, говорит Хайдеггер, начинается не просто новое учение, а новая форма самой истины. «INCIPIT ZARATHUSTRA» означает также «INCIPIT TRAGOEDIA» — начало трагедии. Трагедия, как ее понимали греки, начинается с гибели (Untergang) героя. Здесь Untergang — это гибель самой метафизики. Но эта гибель не есть простое исчезновение; она есть Vollendung, завершение, доведение до конца. И в этом Untergang впервые выговаривается то, что есть истина в ее последней, уже не-метафизической сути. Что говорит этот гибнущий, этот Заратустра, об истине? Его ответ, скрытый в заметках времен «Заратустры», гласит: Gerechtigkeit — справедливость.

§21. Истина как справедливость. Мысль о справедливости у Ницше

a) Один путь к «справедливости» Ницше: необходимость меры для приказного Fürwahrhalten. Хайдеггер показывает, что мысль о справедливости с внутренней необходимостью вырастает из всего предыдущего. Первый путь к ней — это путь от понятия истины как приказа. Если Fürwahrhalten есть Befehl, приказ, то неизбежен вопрос: откуда этот приказ берет свою меру, Richtung, направление? Если нет «истинного мира» как меры, то приказу грозит выродиться в чистый произвол. Мера должна исходить из самого Fürwahrhalten. Но это значит, что в самом Fürwahrhalten должно быть нечто, что дает ему Richtung, направление, и Recht, право. Это и есть Gerechtigkeit.

b) Другой путь: Ὁμοίωσις как единство искусства и познания. «Справедливость» как указующее направление. Второй путь исходит из понятия ὁμοίωσις. Искусство и познание, как было установлено, вместе осуществляют полное обеспечение постоянства жизни. Познание фиксирует, искусство открывает. Но их единство — это не просто сумма. Это Einheit, в которой оба суть одно: Eingleichung, в-равнивание человеческой жизни в хаос, в целое сущего. Это в-равнивание, понятое как приказное и поэтическое, и есть ὁμοίωσις. Эта ὁμοίωσις, взятая в ее предельной глубине, и есть то, что Ницше называет Gerechtigkeit. Справедливость — не моральная, а метафизическая категория. «Правое» (recht) означает здесь не «соответствующее закону», а «указующее направление». Richten — это указывать Richtung, направление, вводить в него. Gerechtigkeit есть та изначальная Richten, которая учреждает горизонт и перспективу для всего человеческого бытия в сущем.

c) «Справедливость» как метафизическое имя для сущности истины. Так, заключает Хайдеггер, Gerechtigkeit становится метафизическим именем для сущности истины на исходе метафизики. Истина как ὁμοίωσις была ведущей нитью всей западной мысли. Теперь, когда различие миров пало, ὁμοίωσις не исчезает, а возводится в свою крайнюю степень. Она становится Gerechtigkeit. Истолкование истины как справедливости делает метафизику Ницше ее Vollendung, ибо здесь сама сущность истины осмысливается из Grundakt воли к власти.

d) Две записи Ницше о сущности справедливости. Хайдеггер обращается к двум коротким, неопубликованным при жизни записям Ницше, в которых эта мысль выражена с максимальной четкостью.

α) «Пути свободы» (XIII, n. 98). Первая запись гласит: «Справедливость как строящий (bauende), выделяющий (ausscheidende), уничтожающий (vernichtende) способ мыслить, исходя из оценок ценностей: высший представитель самой жизни».

αα) Справедливость — это «строящий» способ мысли. Bauen, строительство, означает здесь: созидание высоты, установление направления (Richte), приказное основоположение. Это — не возведение зданий из наличного материала, а акт, который впервые открывает пространство и задает меру.

ββ) Строительство всегда есть также «выделение» (Ausscheidung), так как оно должно принимать решения о мерах и высотах, отбрасывая то, что не соответствует, что тянет вниз.

γγ) Строительство есть «уничтожение» (Vernichtung), так как оно должно устранять прежние, окаменевшие, ставшие непригодными способы обеспечения жизни. Это — необходимая деструктивная сторона всякого созидания.

αβ) Справедливость есть «высший представитель самой жизни». Жизнь репрезентирует себя в справедливости. Это не значит, что человек всегда справедлив в моральном смысле. Это значит, что сама Lebendigkeit жизни, сама ее сущность, состоит в этом строящем, выделяющем, уничтожающем мышлении, которое полагает ценности.

αγ) Этот способ мысли Хайдеггер осмысляет как Übermächtigung, самопревозмогание в сущность. Это и есть сущность власти (Macht). В отличие от Gewalt (насилия) и Kraft (силы), Macht есть не слепой напор, а возвышение, господство, и прежде всего — господство над собой, способность превосходить себя.

β) Вторая запись (XIV, 80) гласит: «„Справедливость“ как функция некой далеко-вокруг-озирающейся власти, которая видит поверх малых перспектив добра и зла, имея, следовательно, более широкий горизонт преимущества (Vorteil) — намерение сохранить Нечто, что больше, чем та или иная персона».

Хайдеггер истолковывает каждое слово. «Преимущество» (Vor-teil) — не вульгарная выгода, а то, что заранее (vor) при разделе (Teil) было выделено как самое важное. Это «Нечто», которое больше, чем отдельные личности, — это сам тип «сверхчеловека», то есть новое, высшее определение человека и мира, которое воля к власти полагает как свою цель.

e) Резюме: справедливость как основная черта самой жизни. Справедливость, таким образом, есть Grundzug, основная черта самой жизни. Она — Grund необходимости и возможности любой формы согласованности человека с хаосом. Она — основа того, что есть истина.

Повторение к §21. После упразднения старого различия миров истина возвращается к своей сути — ὁμοίωσις, но на новом, высшем уровне. Gerechtigkeit и есть Grund, основание этой ὁμοίωσις. Это — свободное, приказное, поэтическое в-равнивание жизни в целое сущего.

§22. Сущность воли к власти. Приведение становления к постоянству присутствия

a) Воля к власти как сущность справедливости. Теперь Хайдеггер делает последний, связующий шаг. Та weitumherschauende Macht, та далеко-озирающаяся власть, чьей функцией является Gerechtigkeit, как она была описана во второй записи, — это и есть воля к власти. Справедливость есть не что иное, как высший способ, которым воля к власти machtet, то есть властвует. Справедливость — это «репрезентация» воли к власти в ее предельной форме.

b) Изначально единая сущность воли к власти. Волю к власти нельзя понимать, говорит Хайдеггер, расчленяя ее на отдельные «волю» и «власть» и затем связывая их союзом «к». Это — самый скверный способ опошлить мысль Ницше. «Воля» и «власть» берут свое начало в изначально единой сущности «воли к власти». Ницше сам отвергает изолированное понятие «воли» как фикцию, как пустое слово. Воля — это всегда приказ (Befehl). А власть — это не обладание, а Übermächtigung, превозмогание. Воля к власти — это Übermächtigung в возвышение самого себя, то есть уполномочивание на превышение себя. Это — не количественный рост, а качественное движение: восхождение в свою собственную сущность. И мыслить волю к власти надо в ее высшем облике — как Gerechtigkeit.

c) Ницше как завершитель западной метафизики. Хайдеггер теперь может собрать все нити в один финальный тезис.

α) Воля к власти есть Grundcharakter, основной характер сущего в целом. Сущее в целом, «мир как хаос», есть воля к власти, и ничто кроме этого.

β) Расширение справедливости до основной власти сущего есть антропоморфия — и именно в этом состоит Vollendung субъективизма. Если человеческая жизнь в основе своей — справедливость как воля к власти, то все истолкование мира есть антропоморфия, очеловечивание. Ницше не только признает это, но и сознательно, вольно желает этого: «Очеловечивать мир, т. е. все больше чувствовать себя в нем господами» (WzM n. 614). Это — доведенный до крайнего предела субъективизм Нового времени, но такой субъективизм, который делает мерой вещей не повседневного, случайного человека, а высшее определение человека как воли к власти, как сверхчеловека.

γ) В этом — Vollendung западной метафизики. Воля к власти есть приведение становления к присутствию, как φύσις. Решающий тезис Ницше гласит: «Закрепить за становлением характер бытия — вот высшая воля к власти» (WzM n. 617). Хотя может показаться, что Ницше заменяет «бытие» «становлением», на самом деле он приводит само становление к бытию — к постоянству присутствия. И в этом — его глубочайшая связь с началом западной метафизики, с греческой φύσις. Φύσις есть восхождение, расцветание в присутствие. Именно это мыслит теперь Ницше как высшую волю к власти. Так в его мысли Vollendung достигает и нововременное, и античное мышление. Только теперь это бытие-присутствие прочно и окончательно введено в сферу «несомненного» (Fraglosigkeit).

δ) Но именно в этой полной достройке здания метафизики вопрос об истине самого бытия оказывается окончательно засыпан. Истина превратилась в Gerechtigkeit — в справедливость воли к власти, в способ ее Selbstbehauptung, ее самоутверждения. Завершенная метафизика более не способна спросить: а какова истина самого этого полагания? Именно эта предельная беспроблемность, эта Fraglosigkeit, делает Vollendung метафизики ее концом. Но этот конец, говорит Хайдеггер, не есть просто остановка. Он есть Not, нужда другого начала. Ибо теперь, когда сущее полностью заслонило собой бытие, впервые можно ощутить эту заслоненность как тень — и тем самым уже стоять в ином свете, свете вопроса о бытии как таковом. Этот переход от Vollendung к другому началу и есть то, что Хайдеггер в заключительных словах лекции называет «судьбой западного мышления».

Третья часть. Вечное возвращение равного и воля к власти.

(Этот текст не был прочитан в лекции, но задумывался как ее завершение).

Хайдеггер достиг теперь той точки, где все предшествующее осмысление должно быть не просто подытожено, но собрано в простоту одной-единственной мысли. Истина была осмыслена как Fürwahrhalten, как оценка ценности, как схематизация хаоса. Разум был раскрыт как поэтическая, приказная сила. Закон противоречия был явлен как императив. Истина в ее предельной, уже не-метафизической сути была названа именем Gerechtigkeit — справедливость, понятая как функция воли к власти. Этим была достигнута Vollendung, завершение метафизики.

Но именно здесь, в этой Vollendung, открывается нечто такое, что сама метафизика, замкнутая в своем горизонте, не могла и не может увидеть. Vollendung не есть просто конец в смысле прекращения. Она есть такое завершение, в котором все возможности, заложенные в начале, оказываются исчерпанными. И когда они исчерпаны, впервые становится зримым само это начало — не как исторический факт, а как Grund, как основа, которая с самого начала несла и направляла всю историю метафизики. Эта основа есть вопрос о бытии. В Vollendung этот вопрос не получает ответа; он окончательно засыпается. Но именно эта засыпанность, эта Fraglosigkeit, впервые дает ощутить тяжесть того, что здесь упущено. В этой нужде (Not) Vollendung открывается как Übergang — как переход к другому началу.

Но этот переход, говорит Хайдеггер, не может быть совершен одним скачком. Он требует осмысления того, как именно Vollendung метафизики сказывается в мысли Ницше. А это значит: надо осмыслить ту внутреннюю связь, которая соединяет его Grundgedanke, волю к власти, с его же глубочайшей, труднейшей и самой одинокой мыслью — мыслью о вечном возвращении равного. Ибо именно в единстве этих двух мыслей Vollendung достигает своего полного, безвыходного господства. Только продумав это единство, можно узнать Vollendung как конец. И только узнав ее как конец, можно ощутить идущую от него нужду другого начала.

Мысль о вечном возвращении была высказана Ницше хронологически раньше, чем воля к власти. Но Хайдеггер показывает: по существу она — более ранняя, более пред-восхищающая. Она мыслит то же самое, что и воля к власти, но мыслит это в другом метафизическом измерении. Воля к власти говорит о том, что есть сущее: оно есть воля к власти. Вечное возвращение говорит о том, как это сущее есть: оно есть так, что оно вечно возвращается как то же самое. Это различие отсылает к древнейшему метафизическому различию между essentia и existentia, между Was-sein и Daß-sein. В Vollendung метафизики это различие не упраздняется, а доводится до крайней остроты и одновременно — до безразличия. Обе мысли начинают говорить одно и то же.

Так говорит Vollendung метафизики свое последнее слово. Это слово — «закрепить за становлением характер бытия». В нем повторяется и одновременно искажается начало. Φύσις, изначальное единство восхождения и присутствия, которое греки еще не расчленяли, теперь, в конце, собирается вновь — но собирается как продукт высшей воли к власти. Это — слово эпохи завершенной бессмысленности. И это — слово, в котором Vollendung становится явной как конец и тем самым как Übergang.

§23. Мысль о вечном возвращении равного пред-мыслит основную мысль о воле к власти метафизико-исторически, т.е. в ее завершении

Хайдеггер начинает с констатации хронологического факта: мысль о вечном возвращении была высказана Ницше раньше, чем мысль о воле к власти. Уже в «Веселой науке» и в «Заратустре» она выступает как основная, «бездонно глубокая» мысль. Воля к власти как отчетливое понятие появляется позже. Но этот хронологический порядок не должен вводить в заблуждение. По существу, по своей метафизической весомости, мысль о вечном возвращении — более ранняя и более пред-восхищающая. Она мыслит тот же самый Grundcharakter сущего в целом, но мыслит его в ином метафизическом разрезе.

Что же мыслит эта мысль? «Вечность» — это не бесконечная длительность во времени, а Beständigung, приведение к постоянству самой этой длительности; это — увековечение постоянства. «Возвращение» мыслит не простое повторение, а Beständigung des Werdens, постоянствование самого становления, то, что становление не уходит в ничто, а всегда уже вернулось к себе. «Равного» — это не абстрактное тождество безразличного, а Anwesung, присутствие того же самого (das Selbe) в ином. В этой единой мысли, говорит Хайдеггер, достигает Vollendung изначальная мысль о бытии как постоянном присутствии. Но достигает она этой Vollendung в безвыходной замкнутости на самое себя, в отпадении от того, что в начале было ἀλήθεια, несокрытостью. В вечном возвращении сущее целиком и полностью вобрало в себя бытие, так что вопрос о бытии как таковом уже не может быть поставлен. Здесь, в этой мысли, история истины бытия приходит к своему концу: от изначальной ἀλήθεια остается лишь голая согласованность (ὁμοίωσις) с сущим в целом, которая уже неспособна расслышать голос самого бытия.

§24. Обе мысли мыслят метафизически по-нововременному и конечно-исторически то же самое

Теперь Хайдеггер ставит вопрос о внутреннем единстве обеих мыслей. Воля к власти и вечное возвращение — не две разные «теории», которые можно по желанию сочетать или разделять. Они мыслят одно и то же, но в разных метафизических Hinsichten.

Чтобы это понять, нужно вспомнить о том фундаментальном различии, которое проходит через всю историю метафизики начиная с Платона и Аристотеля. Это — различие между тем, что есть сущее (essentia, Was-sein), и тем, что оно есть именно в таком-то образе (existentia, Daß-sein). В начале, у Платона, это различие было заложено в самом противопоставлении ὄντως ὄν и μὴ ὄν: истинно сущее, идея, есть в полном смысле и «что» и «что-оно-есть» в одном; не-сущее же, чувственное, лишено этой полноты. У Аристотеля это различие развертывается в учение о τί ἐστιν и ὅτι ἐστιν, о чтойности и о том, что нечто есть. В средние века это превращается в различие essentia и existentia. В Новое время, у Канта, оно принимает форму различения возможности и действительности. И вот теперь, в Vollendung метафизики, у Ницше, это различие снова выходит на свет в своей последней, предельной остроте.

Воля к власти, говорит Хайдеггер, есть последнее определение essentia, «что» -бытия сущего. Сущее есть воля к власти. Но вечное возвращение равного есть последнее определение existentia, «что» -бытия этого сущего. Оно говорит о том, как сущее, определенное как воля к власти, существует в целом. Оно существует так, что оно вечно возвращается как то же самое. Но Vollendung метафизики в том и состоит, что это различие, будучи доведено до крайности, одновременно и снимается. Was-sein (воля к власти) не есть некое «в-себе», к которому Daß-sein добавлялось бы как внешнее обстоятельство. Напротив, Was-sein как Wesen, как сущность, есть условие Lebendigkeit жизни, ценность. И в этой Bedingnis оно одновременно и есть единственное Daß живого, то есть сущего в целом. Поэтому обе мысли начинают говорить одно и то же. Ибо воля к власти как повышение, как Überhöhung, и есть тот способ, которым сущее есть, а его способность быть состоит в вечном возвращении. Так в Vollendung метафизики essentia и existentia, воля к власти и вечное возвращение сливаются в простое одно.

§25. В сущностном единстве обеих мыслей завершающаяся метафизика говорит свое последнее слово

Теперь Хайдеггер делает последний шаг в этом осмыслении Vollendung. Что говорит метафизика в этом единстве? Каково ее последнее слово?

Это последнее слово, говорит Хайдеггер, есть Vollendung первого. В начале, у греков, бытие было явлено как φύσις. Φύσις — это не «природа» в современном смысле, а восхождение, расцветание в присутствие, единство становления и бытия. Но это единство, едва явившись, сразу же распалось. Уже у Парменида и Платона мы видим противопоставление бытия (как вечного, неизменного) и становления (как изменчивого, неистинного). Это противопоставление — Sein и Werden — стало ведущей нитью всей истории метафизики.

Гегель, говорит Хайдеггер, сделал первый шаг к стиранию этой противоположности в пользу становления. Его абсолютный дух есть становление, которое приходит к самому себе. Но это становление — все еще самопредставление сверхчувственной идеи, оно понято из ὄντως ὄν. Ницше завершает этот процесс, но делает это переворачивающим образом. Он переносит становление в «живущее» (das Lebendige), в «телесный» хаос, то есть в то, что для Платона было μὴ ὄν. Но делая это, он не отбрасывает бытие, а впервые придает ему Vollendung. Ибо его высший тезис гласит: «Закрепить за становлением характер бытия — вот высшая воля к власти». Становление само приводится к бытию, к постоянству присутствия. Так Vollendung метафизики возвращается к φύσις, но возвращается в искаженном, затвердевшем виде, как продукт воли к власти.

В этом последнем слове истина окончательно превращается в Gerechtigkeit — в приказное вплавление приказывающего себя в напор самопревозмогания. Истина и бытие снова становятся одним и тем же, но это единство уже лишено какой-либо отсылки к изначальной ἀλήθεια, к сокрытости и несокрытости. Это — конец истории истины бытия.

§26. Такое слово основывает эпоху завершенной бессмысленности

Хайдеггер теперь выводит то, что из этого последнего слова следует для эпохи, в которую мы сами вброшены. Такое слово, говорит он, основывает эпоху vollendete Sinnlosigkeit, завершенной бессмысленности.

«Смысл» (Sinn) понимается здесь не в обыденном значении, а в том строгом смысле, который был установлен в «Бытии и времени». Смысл — это область наброска (Entwurfsbereich), просвет бытия (Lichtung des Seins), в котором сущее только и может явиться как таковое. «Бессмысленность» (Sinnlosigkeit) есть отсутствие этого просвета, истины бытия. В Vollendung метафизики вопрос об истине бытия становится полностью невозможен; он засыпан. И тогда на месте просвета воцаряется то, что Хайдеггер называет Machenschaft — махинация, господство такой сущности сущего (Seiendheit), которая вся без остатка превратилась в делаемость (Machbarkeit) и рассчитываемость. Сущее есть лишь постольку, поскольку оно может быть изготовлено, поставлено, обсчитано.

Власть этой бессмысленности, говорит Хайдеггер, требует для своего поддержания постоянного утверждения «целей» и «ценностей». Но эти цели — уже не идеалы в старом смысле; они служат лишь голому расширению власти. «Ценность» есть перевод Wesenheit, сущности сущего, в исчисляемое и измеримое. Великое теперь имеет свой собственный облик — облик гигантского (das Riesige), которое не есть количественный рост, а есть качественная основа самого этого роста. «Переоценка всех ценностей», провозглашенная Ницше, и есть последняя, самая крайняя форма платонизма. Ибо здесь платоновская ἰδέα, прошедшая через нововременное превращение в предметность, окончательно становится ценностью, расчетной маркой. Так Vollendung метафизики являет себя как эпоха, в которую вопрос о бытии окончательно забыт.

§27. Эта эпоха исполняет сущность так лишь теперь находящего себя Нового времени

Хайдеггер делает следующий шаг: в этой Vollendung исполняется сущность самого Нового времени. Что такое Новое время в его метафизическом существе? Его определяют две черты, неразрывно связанные между собой. Во-первых, человек учреждает себя как subjectum, как Bezugsmitte, как центр отнесения всего сущего. Во-вторых, Seiendheit, сущность сущего, понимается как Vorgestelltheit, как представленность изготавливаемого и объяснимого.

В Vollendung, у Ницше, эти две черты достигают своего крайнего выражения. Истина, которая в начале Нового времени стала достоверностью (Gewißheit), теперь превращается в учреждаемую согласованность с заранее пред-уготовленным для обеспечения постоянства сущего. Это — уже не adaequatio, не подражание «истинному» миру. Это — расчетливая Übermächtigung, сверх-власть над сущим, отпускание Seiendheit в Machenschaft. А субъективность достигает своей Vollendung в исчислимости и учреждаемости всего живого, в rationalitas животного начала (animalitas). Здесь, в этом отождествлении rationalitas и animalitas, обретает свою сущность «сверхчеловек». Он не есть отказ от человека; он есть Vollendung его нововременной сущности.

§28. Такое свершение есть исторически — в сокрытости и против публичной видимости — нужда решения, принимающего все бывшее и подготавливающего будущее (переход)

Теперь Хайдеггер выходит к тому, что, собственно, является его собственной задачей как мыслителя Übergang, перехода. Он говорит: в Vollendung метафизики Seinsverlassenheit, оставленность сущего бытием, становится полной. Бытие оставляет сущее самому себе, отказывая ему в себе. Но это — не ничто, не простое отсутствие. Этот отказ (Verweigerung) есть, быть может, первое откровение самого бытия. Ибо для того, кто способен ощутить, что сущее оставлено бытием, в этом ощущении уже произошла Lichtung des Seins, просвет бытия. Verweigerung есть не пустота, а Wesung des Seyns selbst, событие самого бытия как Ereignis.

Задача, говорит Хайдеггер, состоит в том, чтобы устоять в этом просвете отказа, не ища спасения в бегстве к «ценностям» и «мировоззрениям», которые суть лишь последние отпрыски махинации. Те, кто бросаются от этого просвета в расчетливое, остаются в бегстве от мысли. Vollendung метафизики как конец есть Übergang, переход к другому началу. Этот переход не есть Fortschritt, не есть прогресс. Он не отбрасывает первое начало, не «преодолевает» его в смысле оставления позади. Он возвращается в основу первого начала, чтобы придать ему совершенно иную устойчивость — Beständigkeit, которая питается не сохранением настоящего, а хранением грядущего. Это — решение (Entscheidung), в котором спрашивающие вверяют себя тому, что может ответить, и становятся способными к слышанию голоса бытия. «Только когда мы узнаем Vollendung как конец, — заключает Хайдеггер, — мы уже стоим в ином свете, не зная еще, какое пламя дает ему его свечение».

### Приложение


### I. Переработанная версия последней лекции

Хайдеггер возвращается здесь к центральной теме всей лекции — к Gerechtigkeit как сущности истины в Vollendung метафизики — и разворачивает ее с новой, еще большей глубиной. Предыдущее изложение было неизбежно сжатым из-за внезапного окончания семестра. Теперь, при переработке, открывается возможность продумать собранные там мысли в их полном размахе.

Центральный вопрос остается прежним: что есть та инстанция, которая отдает приказ, лежащий в основе Fürwahrhalten? Что дает этому приказу Richtung, направление, и Recht, право? Ответ — Gerechtigkeit, справедливость. Но чтобы это слово не было понято в его обыденном, морально-юридическом смысле, надо от него полностью освободиться. Gerechtigkeit для Ницше, говорит Хайдеггер, не есть ни добродетель, ни социальная норма. Это — метафизический термин, именующий Grundzug самой жизни.

Хайдеггер вновь обращается к двум решающим записям Ницше, но теперь он разворачивает их истолкование более детально. Первая запись (XIII, n. 98) определяет Gerechtigkeit как «строящий, выделяющий, уничтожающий способ мыслить, исходя из оценок ценностей: высший представитель самой жизни». Хайдеггер показывает, что каждое из этих трех слов — Bauen, Ausscheiden, Vernichten — имеет строгое метафизическое значение. Bauen — это не возведение построек из подручного материала. Это — Errichten, воздвижение, которое впервые открывает Höhe, высоту, и тем самым задает Richtung, направление. Это — Grundakt, основной акт горизонта и перспективы. Ausscheiden — это выделение, которое всегда сопровождает Bauen, ибо строить значит выбирать, принимать решения о мерах и отбрасывать негодное. Vernichten — это уничтожение, разрушение окаменевших форм, которые мешают новому воздвижению. Все три вместе составляют способ, которым жизнь, как воля к власти, machtet, властвует.

Эта Gerechtigkeit, продолжает Хайдеггер, есть «высший представитель самой жизни». Жизнь репрезентирует себя в ней. Это — не внешнее представительство, а пра-зентация, приведение к присутствию самой сущности жизни. Сущность эта — не «биологический» процесс, а Übermächtigung, самопревозмогание. Macht, власть, не есть Gewalt, насилие. Насилие есть лишь вырожденная форма власти. Власть в своем существе есть возвышение, господство над собой, способность превосходить себя. Именно эту способность и осуществляет Gerechtigkeit.

Вторая запись (XIV, 80) определяет Gerechtigkeit как «функцию некой далеко-вокруг-озирающейся власти». Здесь Хайдеггер делает решающее связующее звено. Эта «далеко-озирающаяся власть» есть никто иной, как воля к власти в ее высшем облике. Справедливость есть не что-то прибавленное к воле к власти извне, не моральное ограничение, а ее собственная высшая функция, способ ее махтения.

И здесь же, в этой связи, впервые становится видна фигура Übermensch, сверхчеловека. Что есть «Нечто большее, чем та или иная персона», о котором говорит вторая запись? Это — не община, не государство, не человечество. Это — тип, образ человека, который сам стал волей к власти в ее чистом виде, который учреждает ценности не из слабости, а из избытка силы. Сверхчеловек — это тот, кто способен вынести Gerechtigkeit как основную черту жизни, кто не бежит от нее в утешительные иллюзии «истинного мира», а принимает ее как свою судьбу. В этой фигуре, говорит Хайдеггер, Vollendung метафизики становится антропоморфией — но такой антропоморфией, которая не проецирует на мир случайные человеческие черты, а исходит из высшего, предельного определения человека как воли к власти.

### II. Ницше: Ход (Gang)

В этом коротком, конспективном наброске Хайдеггер фиксирует Grundriß, основной абрис Gedankengang’а лекции. Это не план в школьном смысле, а попытка удержать внутреннюю последовательность шагов, их логику, чтобы не потеряться в деталях.

Ход этот таков:

1. Исходный пункт: Grundgedanke Ницше — воля к власти. Вопрос: как этот Grundgedanke может быть увиден в конкретном облике, а именно в облике познания и истины?

2. Первый шаг: Истина традиционно определяется как правильность. Ницше удерживает это определение, но перетолковывает его из Grundstellung жизни. Правильность оказывается Fürwahrhalten, полаганием-за-истинное. Это Fürwahrhalten есть оценка ценности, то есть функция жизни, условие ее сохранения и роста.

3. Второй шаг: Если истина — оценка ценности, то все сущее начинает пониматься как ценность. Отсюда — необходимость Umwertung aller Werte, переоценки всех ценностей. Фон для этого — платоновское различие между истинным и кажущимся мирами. Это различие, Grundgerüst всей метафизики, само разоблачается как оценка ценности.

4. Третий шаг: Сущность познания. Познание есть не «познание» в смысле отображения, а схематизация хаоса по практической потребности. Хаос — это имя для мира в целом, истолкованного из тела (Leib). Практическая потребность — это потребность в постоянстве, в Bestandsicherung.

5. Четвертый шаг: Образование разума. Разум оказывается поэтической, творящей силой (dichtende Vernunft). Его категории — это вы-думанные, при-сочиненные схемы, которые делают возможным опыт. Высшая из этих схем — Finalität, целесообразность.

6. Пятый шаг: Закон противоречия. Этот высший закон разума, который Аристотель мыслил как закон бытия, Ницше перетолковывает как Imperativ, как приказ. Истина как правильность превращается в истину как Befehl.

7. Шестой шаг: Истина как Gerechtigkeit. Приказ, чтобы не быть произволом, нуждается в мере. Эта мера — Gerechtigkeit, справедливость, которая есть функция самой воли к власти. Здесь Vollendung метафизики достигает своей вершины.

8. Заключительный шаг: Мысль о вечном возвращении. Эта мысль, пред-мыслящая волю к власти, доводит Vollendung до конца. В ней становление приводится к бытию, круг замыкается.

### III. Биологизм Ницше

В этом тексте Хайдеггер с новой остротой возвращается к вопросу, который красной нитью проходил через всю лекцию. Расхожий упрек Ницше в «биологизме» не просто ложен; он есть свидетельство глубочайшего непонимания. Но он не случаен. Он находит себе пищу в самом языке Ницше, в его постоянных отсылах к «жизни», «повышению», «выращиванию», «хищному зверю». Однако задача не в том, чтобы отрицать этот язык или объявлять его «метафорой». Задача в том, чтобы понять, почему Vollendung метафизики должна говорить на этом языке.

Хайдеггер показывает: биологизм Ницше есть не основание его мысли, а следствие. Следствие того, что его Grundgedanke — воля к власти — еще не достиг полной ясности в своем собственном метафизическом существе. Ницше, будучи зажат между концом одной эпохи и неведомым ему самому началом другой, вынужден искать опору в языке своего времени. Этим языком был язык биологии. Но это не значит, что его мысль биологична по своему содержанию. Напротив: то, что Ницше мыслит под именем «жизнь», есть нечто совершенно иное, нежели предмет биологии.

Биология, как всякая наука, всегда уже предполагает некое метафизическое пред-решение о том, что есть жизнь. Она не может обосновать это решение своими средствами. Ницше делает это решение явным, но делает его с радикальностью, которая взрывает рамки всякой биологии. «Жизнь» для него — это имя для бытия сущего в целом, понятого как воля к власти. Это не биологический факт, а метафизический Grundcharakter. Поэтому его «биологизм» есть на самом деле анти-биологизм: он не объясняет дух из жизни, а жизнь из духа, из воли к власти.

И все же, говорит Хайдеггер, этот биологизм остается внутренней границей мысли Ницше. Он есть знак того, что Vollendung метафизики, достигнутая им, не может быть удержана в чистоте и прозрачности. Она с необходимостью облекается в одежды своей эпохи. И освободить мысль Ницше от этих одежд — значит не отбросить их за ненадобностью, а понять их как необходимую видимость, в которой Vollendung скрывает себя от самой себя.

### IV. Мысль о ценности

Этот текст, самый густой и самый далеко идущий, посвящен окончательному осмыслению того, что, возможно, является самым судьбоносным словом ницшевской метафизики — слова «ценность» (Wert). Хайдеггер ставит это слово в центр всего своего заключительного осмысления Vollendung метафизики.

Что такое ценность? Это — «условие жизни», говорит Ницше. Но это определение слишком формально. Хайдеггер углубляет его: ценность есть определенная, а именно последняя из возможных, интерпретация Wesenheit, сущности сущего. В начале метафизики, у Платона, сущее определялось через ἰδέα, через чистый образ. В Новое время сущее определяется через предметность (Gegenständlichkeit) для субъекта. В Vollendung, у Ницше, Wesenheit сущего превращается в ценность. Это значит: сущее есть лишь постольку, поскольку оно «стоит» для жизни, поскольку оно может быть учтено, оценено, поставлено в перспективу сохранения и повышения.

Это превращение Wesenheit в ценность, говорит Хайдеггер, есть последняя, самая плоская форма метафизики. Ибо здесь само бытие — а не только сущее — становится предметом расчета (Berechnung). Прежде исчислялось только сущее в его отдельных областях. Теперь же, в Vollendung, сама Seiendheit, само бытие сущего, становится «ценностью», то есть чем-то таким, что можно и нужно рассчитывать, сравнивать, оптимизировать. Всякая «ценностная философия», всякая «аксиология» есть лишь вырожденная форма этой мысли, не ведающая своего собственного метафизического истока.

Но мысль Ницше, подчеркивает Хайдеггер, имеет еще и другую сторону. Дойдя до этого крайнего предела, она одновременно указывает и на невозможность дальнейшего движения в этом направлении. Ибо если все есть ценность, а само полагание ценностей есть воля к власти, то целое, мир в целом, никогда не может быть «оценен», не может стать ценностью. Ценность есть всегда условие для жизни, но целое жизни не может быть условием для чего-то иного. Здесь Vollendung метафизики, сама того не желая, наталкивается на свою собственную границу.

Так мысль о ценности приводит к тому, что Хайдеггер называет «закруглением покинутого бытием сущего в самом себе» (Einrollung des seinsverlassenen Seienden in es selbst). Сущее, оставленное бытием, более не имеет никакого просвета, никакого выхода вовне. Оно замкнуто на себя, оно вращается в себе самом — как вечное возвращение равного. Но это вращение и есть способ, которым воля к власти развертывает свою сущность. В этом развертывании воля к власти утверждает себя как господин над сущим, но именно поэтому она никогда не может достичь бытия как такового. Она всегда уже опоздала к нему. В этом — ее слепота и ее судьба.

## GA 48: Nietzsche: Der europäische Nihilismus (Ницше: Европейский нигилизм) — курс, прочитанный во II триместре 1940 года

### Введение. Первое указание на главные рубрики и исторический запрос метафизики Ницше

§1. Экспозиция пяти главных рубрик метафизики Ницше: нигилизм, переоценка всех ценностей, воля к власти, вечное возвращение равного и сверхчеловек.

Хайдеггер начинает с рассмотрения пяти ключевых понятий, которые, по его мнению, составляют каркас метафизики Ницше.

(a) Понятие «нигилизм» и его значение для Ницше в смысле «европейского нигилизма». Термин «нигилизм» (от лат. nihil — ничто), введённый в оборот Тургеневым, первоначально обозначал воззрение, согласно которому действительно сущим является лишь то, что доступно чувственному восприятию, а всё покоящееся на традиции, авторитете и прочих авторитетах — отрицается. Для Ницше же этот термин значит «существенно больше». Он говорит о «европейском нигилизме», где «европейский» имеет исторический смысл и означает «западный». Нигилизм для Ницше — это историческое движение, охватывающее предшествующие века и определяющее грядущий век. Суть этого движения Ницше выражает в краткой формуле: «Бог умер». Это означает не просто атеизм, а потерю власти христианского Бога над сущим и над определением человека. «Христианский Бог» здесь — имя для всего «сверхчувственного» вообще: идеалов, норм, принципов, целей и ценностей, которые возвышаются над сущим, чтобы придать ему смысл, порядок и цель. Нигилизм, следовательно, — это исторический процесс, в ходе которого сверхчувственное в своей власти становится недействительным и ничтожным, так что само сущее теряет свою ценность и смысл. Этот процесс — не чьё-то «мнение» и не рядовое историческое «событие», а длительное свершение, в котором истина о сущем в целом претерпевает сущностное изменение и движется к определённому, определенному ею самой, концу.

(b) Нигилизм как свершение метафизики: бытие как ценность — «переоценка всех ценностей». Истина о сущем в целом издревле называется «метафизикой». Каждая эпоха несома определённой метафизикой. Конец метафизики раскрывается как упадок господства сверхчувственного и проистекающих из него «идеалов». Но это не прекращение истории, а начало серьёзного отношения к событию «Бог умер». Грядущий XX век Ницше видит как начало эпохи неслыханных потрясений. Исчезновение прежних целей и обесценивание ценностей переживается уже не как утрата, а как освобождение, обретение и свершение. В этой перспективе нигилизм — это становящаяся господствующей истина о том, что все прежние цели сущего стали недействительными. Но на этом расчисткой пути дело не заканчивается: нигилизм свершается до свободной задачи нового полагания ценностей. Такой нигилизм, в себе завершённый и определяющий будущее, Ницше называет «классическим нигилизмом». Именно так он обозначает свою собственную метафизику и понимает её как «противодвижение» всей прежней метафизике. Слово «нигилизм» теряет здесь чисто негативный, разрушительный смысл. «Классически» понятый, он означает освобождение от прежних ценностей для переоценки всех этих ценностей. «Переоценка всех ценностей» означает не просто замену одних ценностей другими, но и то, что исчезает само «место» для прежних ценностей. В корне меняется способ и направление полагания ценностей, а также определение их сущности. Переоценка впервые мыслит бытие как ценность.

(c) «Воля к власти» как принцип новой ценности и метафизики. Для обоснования переоценки необходимо «новое начало», новый принцип, исходя из которого сущее в целом будет определяться. Поскольку старая мерка сверхчувственного устранена, новые ценности и их масштаб должны черпаться из самого сущего. Ницше обнаруживает и устанавливает основной характер сущего в целом как «волю к власти». Это понятие схватывает не только то, что есть сущее, но и сущность самой власти: всякая власть есть власть лишь пока она есть возрастание власти, превосхождение самой себя («сверхвластвование»). Как только власть останавливается на достигнутой ступени, она становится бессилием. «Воля к власти» — это самовластвование власти к собственному превозмоганию. Это имя основного характера сущего и сущности власти. Это — не «измышление» фантазёра, а основополагающий опыт мыслителя, вынужденного высказать то, чем сущее является в истории своего бытия. Воля к власти — это то, из чего исходит и к чему восходит всякое полагание ценностей. Новая переоценка не просто ставит власть на место прежних высших ценностей, но и признаёт, что только власть полагает и удерживает ценности, а также решает вопрос об их оправдании. Власть, как властвование к возрастанию, не признаёт ничего вне себя, что имело бы ценность. Поскольку всё сущее как воля к власти есть постоянное «становление», но это становление не может двигаться к какой-либо цели вне себя, оно постоянно возвращается к самому себе. Поэтому основной характер сущего как воли к власти определяется одновременно и как «вечное возвращение равного». Эти два понятия связаны: из правильно понятого существа воли к власти становится ясным, почему бытие сущего в целом должно быть вечным возвращением равного, и наоборот. «Воля к власти» говорит, что есть сущее по своему существу; «вечное возвращение равного» говорит, как сущее такого существа должно быть в целом. Решающим является то, что Ницше должен был помыслить вечное возвращение раньше воли к власти. Вечное возвращение даёт наиболее острое истолкование «классического нигилизма», безоговорочно уничтожившего всякую цель вне и над сущим.

(d) «Сверхчеловек» как новое утверждение сущности человека. С переоценкой всех ценностей к человеку обращено неограниченное требование: безусловно, из самого себя и через себя, установить «новые скрижали», в соответствии с которыми должно осуществиться устроение сущего в целом в новом порядке. Поскольку сверхчувственное, «небеса» уничтожены, остаётся только «земля». Новый порядок должен быть безраздельным господством чистой власти над земным шаром через человека — но не произвольного или прежнего человека, живущего прежними ценностями. Необходимо новое установление сущности человека. Поскольку «Бог мёртв», мерой и средоточием для человека может быть только сам человек. Но не отдельный индивид, а «тип», «образ» того человечества, которое берёт на себя задачу переоценки всех ценностей, основываясь на единственной власти — воле к власти, и намерено установить безраздельное господство над землёй. Этот «тип» — «сверхчеловек». Классический нигилизм должен создать его как меру, выведя человека за пределы прежнего человека. Сверхчеловек — это высший образ чистейшей воли к власти, то есть единственной ценности. Он — «смысл» (цель) единственного сущего, «земли». Сверхчеловек не есть преувеличение прежнего человека, но та наивысше однозначная форма человечества, которая как безусловная воля к власти в каждом человеке различным образом приводит себя к власти и тем самым дарует ему принадлежность к сущему в целом.

§2. Внутренняя взаимосвязь пяти главных рубрик как характеристика нигилизма, как исторический процесс обесценивания и переоценки всех ценностей.

Пять названных рубрик показывают метафизику Ницше в различных, но всегда определяющих целое, отношениях. Понять её можно лишь тогда, когда всё названное будет помыслено в его изначальной взаимопринадлежности. Мыслить «нигилизм» — значит не просто иметь об этом «мысли» в голове и уклоняться от действительности, но стоять в том, в чём все деяния и всё действительное этой эпохи имеют свою «истину». Сущность нигилизма многозначна, многоступенчата и многообразна. Название «нигилизм» можно использовать как пустое бранное слово, а можно продумать всю его весомость. Это значит: помыслить историю западной метафизики как основу нашей собственной истории и грядущих решений. Наконец, можно помыслить «классический нигилизм» Ницше сущностнее — как тот нигилизм, чья «классичность» состоит в том, что он, вопреки своему знанию, должен воздвигать крайнюю защиту против знания своей глубочайшей сущности. Тогда он раскрывается как свершение нигилизма, в котором тот считает себя избавленным от необходимости мыслить именно то, что составляет его существо: nihil, Ничто, то есть Бытие.

Повторение.

1. Нигилизм как основное движение истории Запада. Нигилизм — это историческое движение, основное движение западной истории, чья глубина может иметь следствием лишь мировые катастрофы. Он не сводится к «атеизму». Под христианством Ницше понимает не изначальную христианскую жизнь, а историко-светский, политический феномен церкви и её притязаний на власть. «Смерть Бога» означает смерть сверхчувственного вообще. Даже когда вера в Бога и теология отступают, лежащие в их основе способ полагания целей и тип мышления не исчезают, а ожесточаются и становятся неузнаваемыми в своей метафизической сущности. Авторитет Бога сменяется авторитетом совести, разума, прогресса и т. п. — всё это лишь видоизменения христианского истолкования мира.

2. Нигилизм как феномен самой истории метафизики. Осмысление нигилизма равнозначно продумыванию истины, в которой стоит сущее в целом, то есть метафизики. Это не просто историческое рассмотрение современности, а решение о том, что должно стать с человечеством. Классический нигилизм (метафизика Ницше) — это не завершение развития, а новое начало, определяющее переход к эпохе безраздельного господства нигилизма, где бесцельность становится «символом веры».

3. Нигилизм как процесс переоценки всех ценностей согласно принципу воли к власти. Нигилизм раскрывается в связи с другими главными темами метафизики Ницше. Это процесс переоценки, который не только ставит новые ценности, но и определяет «место» и сущность ценностей вообще: ценности — это условия жизни (возрастания жизни), а не нечто, исходящее из сверхчувственного. Принцип новой ценности — воля к власти. Её бесцельность осмысливается как вечное возвращение равного. Сверхчеловек — это образ человека как исполнителя безраздельной власти. Нигилизм, осмысленный таким образом, — это не предмет для отчаяния или морального возмущения, а то, что требует сущностного знания для своей возможной подготовки к преодолению. Хайдеггер ставит вопрос: не мыслит ли Ницше нигилизм лишь нигилистически, и не препятствует ли само существо нигилизма возникновению решающих прозрений в историю (бытия)?

### §3. Обсуждение состава посмертно изданной книги «Воля к власти» и выборка отдельных фрагментов в рамках лекции

1. Нигилизм как не-мыслимое и его историческая «публикация».

На первый взгляд, речь в этом параграфе идёт о сугубо филологическом или историческом казусе — о том, как из разрозненных записей, оставленных мыслителем, был скомпонован текст, известный нам как «Воля к власти». Однако подобное восприятие было бы поверхностным и упускало бы суть дела. Тезис, требующий здесь экспликации, заключается в следующем: сама форма, в которой мысль Ницше о европейском нигилизме дошла до нас — не как завершённый труд, а как коллаж из фрагментов, — не есть случайность исторической биографии или неудача издательского дела. Эта фрагментарность, это отсутствие у Ницше возможности окончательно свести свою мысль в форму «главного произведения» (Hauptwerk), сама по себе является знаком, указующим на сущность того, что здесь мыслится.

Что это означает? Европейский нигилизм, как его мыслит Ницше, есть не просто доктрина или «точка зрения», которую можно изложить в виде системы высказываний, пронумеровав их от первого до последнего параграфа. Нигилизм есть событие (Geschehnis), со-бытие в самом бытии, завершающий этап долгой истории, в ходе которой свершалось забвение изначального вопроса. Эта история не «закончилась» к моменту, когда Ницше взялся за перо. Она вступила в свою решающую, завершающую фазу. Следовательно, мысль, которая пытается помыслить это событие, не может уже быть «системой» в классическом смысле, неким завершённым зданием, возведённым на прочном фундаменте. Позиция мыслителя радикально меняется: он уже не архитектор, созерцающий готовый план, а скорее «переход» и «предтеча» (Übergang), чьё слово есть указание на то, что близится, но ещё не настало во всей своей метафизической полноте. Мысль Ницше волит стать метафизикой воли к власти, но как завершающая метафизика она несёт в себе и глубочайшее сокрушение метафизики как таковой. Эта двойственность невыразима в «труде».

Сам «план» от 17 марта 1887 года («I. Европейский нигилизм…») уже несёт на себе печать этой двусмысленности. С одной стороны, это строгая архитектоника, отсылающая к логике классических философских систем. С другой — эта архитектоника накладывается на живой, становящийся материал, который сопротивляется окончательной систематизации. Деление на книги — не просто внешняя рубрикация. Оно пред-указывает внутреннюю логику самой истории нигилизма как движения переоценки: сначала нигилизм должен быть познан в своей необходимости (Книга I); затем то, что привело к нему — прежние высшие ценности — подвергается критике (Книга II); на основе этой критики полагается принцип новой оценки (Книга III) и, наконец, обосновывается способ воплощения этого принципа в человеческом типе (Книга IV). Эта архитектоника не внешняя, она — отражение «логики» самого обесценивания и переоценки. Следовательно, обращение к этому плану — не историческая справка, а способ войти в само движение нигилистической мысли.

Три критерия, которые Хайдеггер выдвигает для отбора фрагментов — время наивысшей ясности (1887—1888), сущностная полнота содержания и способность вывести мысль на «подобающий уровень» — также не являются произвольными методическими правилами. Они выражают метод самого философского вопрошания, которое всегда есть выбор. Ибо в истории мысли, понятой не как собрание мнений, а как история бытия, не всё равноценно. Есть «пики» ясности, моменты, когда истина сущего проговаривается с наибольшей силой и чистотой, — и есть периоды ослабления и затемнения. Точно так же среди многого сказанного есть то, что ближе к «сущностному ядру», к тому, что, собственно, подлежит осмыслению. Выбор фрагментов — это уже не «научная» реконструкция, а «шаг назад» (Schritt zurück) в то, что подлежит мышлению, попытка в собственном мышлении добраться до того, что в мысли Ницше является необходимым. «Строгость» здесь другого рода: не полнота охвата, а сила проникновения в то единственное, что должно быть помыслено. Поэтому нам важнее не «все» аутентичные тексты о нигилизме, а установление через немногие подходящие — устойчивого отношения (nachhaltigen Bezug) к тому, о чём они говорят. Отношение — вот что первично, а не «информация».

2. Вписывание в Grundstellung.

Как эта фрагментарная, незавершённая форма мысли о нигилизме, а также способ, которым мы к ней подступаем, укоренены в метафизической позиции (Grundstellung) самого Ницше?

Grundstellung Ницше определяется сущностной взаимопринадлежностью его пяти «главных рубрик» (Haupttitel): «воля к власти», «вечное возвращение того же самого», «переоценка всех ценностей», «нигилизм» и «сверхчеловек». Это не отдельные «учения», а разные аспекты единого метафизического проекта, внутри которого и в отношении к которому определяется существо каждого из них. Нигилизм, в этой перспективе, есть не просто отпадение старых ценностей, а переход (Übergang) от их обесценивания к новой, волевой оценке. Нигилизм, по Ницше, «завершается» (vollendet sich) в «классический нигилизм», который и есть, по сути, сама метафизика воли к власти как сознательная, безусловная переоценка.

Фрагментарность наследия Ницше выражает трагическую суть этой Grundstellung. Мысль, которая мнит себя завершением и одновременно преодолением всей предшествующей метафизики, не может быть высказана в форме традиционного, завершённого в себе «труда» (Werk). Ибо такая форма сама по себе предполагала бы наличие устойчивой, наличной (vorhanden) истины, покоящейся в себе и доступной для систематического описания. Но истина, как её видит Ницше в горизонте воли к власти, не есть нечто «наличное». Истина — это род заблуждения, необходимый для определённого вида жизни; она — ценность, полагаемая волей к власти как условие её сохранения и возрастания. Следовательно, сама истина о нигилизме не может предстать как готовая, статичная «доктрина». Она сама втянута в то становление, о котором говорит. Мысль о нигилизме — это акт воли к власти, которая полагает условие для преодоления обесцененного мира, и этот акт, будучи переходом, не терпит окончательной, застывшей формы.

Более того, связь с учением о вечном возвращении здесь решающая. Если всё становление есть круг без цели, то никакой финальной «точки» в истории, в которой истина могла бы быть высказана окончательно, не существует. Сама мысль о нигилизме, как и всякая мысль, есть момент в круговороте воли к власти. План 1887 года — это не чертёж готового здания, а «перспектива» (Perspektive), набросок, исходящий из определённой констелляции воли к власти в этот момент. «Завершённость» этого плана не в систематической законченности, а в том, что он вбирает в себя и упорядочивает все аспекты Grundstellung (критика, принцип, воплощение) в их динамической взаимосвязи как моменты самого переходного движения нигилизма.

3. Проведение Auseinandersetzung.

Auseinandersetzung с этим положением требует не просто исторического сравнения, но выявления того единого (das Selbe), что по-разному сказывается в истории метафизики.

Классическая философия от Платона до Гегеля всегда искала свою высшую форму в «системе». Система — это не просто удобная форма изложения, а метафизическая необходимость. Она имеет свой исток в платоновском понимании бытия как ἰδέα. Бытие есть постоянное и наиболее сущее (ὄντως ὄν), и лишь то, что постоянно и пребывает в себе, может быть предметом подлинного знания, ἐπιστήμη. «Система» есть способ, которым это знание выстраивает себя из одного первоначала (принципа), разворачивая всю полноту сущего в его определённости из единого основания. Для Аристотеля это — разворачивание первых причин и начал, упорядочивающее всё знание о сущем как таковом. Для Гегеля, чья система есть абсолютное знание, сама форма систематического изложения есть способ, которым абсолютный дух приходит к самому себе в стихии чистого мышления. «Истинное есть целое», — говорит Гегель, и только в систематической полноте целого истина действительна.

Ницше, напротив, выступает как провозвестник фрагмента, афоризма, незавершённого наброска. В этом качестве часто усматривают его разрыв со всей предшествующей традицией «системосозидателей». Хайдеггер, однако, показывает, что это не просто смена литературного стиля или выражение «личного темперамента». Это — необходимое следствие завершения метафизики.

Гегель и Ницше мыслят одно и то же: сущее, историю и истину. Для Гегеля истина — это достоверность абсолютного духа, который в своём инобытии возвращается к себе. В этой системе всё находит своё завершённое место, включая само заблуждение и зло, как моменты становления истины. Нигилизм здесь уже присутствует, но как диалектически снятый момент в целостности абсолютной идеи.

Ницше же мыслит нигилизм как то, что не может быть «снято» в более высоком синтезе, ибо сам «смысл» утрачен. Его Grundstellung — воля к власти — исключает возможность окончательного, систематического «примирения» и завершения в абсолютном знании. Воля к власти — это вечное превосхождение себя, непрерывное становление, и «истина» здесь — лишь полагаемая и снимаемая ценность. Поэтому мысль, которая пытается удержать это становление, сама не может застыть в систему, не предав собственного принципа. Фрагментарность Ницше — не от неспособности, а от того, что форма системы метафизически несовместима с сущностной незавершённостью воли к власти.

Таким образом, Auseinandersetzung высвечивает не просто различие, а необходимый переход: от системы абсолютного знания, где всё завершено, к фрагменту безусловного воления, где всё, включая саму истину, становится «инструментом» и «перспективой». Ницше не может завершить свой opus magnum, потому что его «предмет» — история бытия как история нигилизма — есть история сокрытия, а не раскрытия абсолютного.

4. Вскрытие Zwiespalt.

Именно здесь, в этом переходе от системы к фрагменту, с наибольшей остротой обнаруживается внутренний разрыв (Zwiespalt) в мысли Ницше. Это противоречие, которое не есть логическая ошибка, но которое конституирует его позицию как фигуру «конца» метафизики.

С одной стороны, Ницше, претендуя на преодоление метафизики (анти-метафизик), отвергает её основную форму — волю к системе. Истина не есть нечто системно-целостное, она — ценность, полагаемая для сохранения жизни. Поэтому мысль о ней неизбежно фрагментарна, перспективна, экспериментальна.

С другой стороны, Ницше претендует на то, чтобы эта «переоценка всех ценностей» была основана на новом принципе — воле к власти, — который должен занять место старого «основания». Он хочет завершить метафизику, дав ей последнее, уже не превосходимое основание. Именно эта воля к основанию и завершению — фундаментальная черта всякой метафизики — заставляет его планировать нечто фундаментальное, «главный труд», строгую архитектонику из четырёх книг. Само название «Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей» несёт в себе эту двойную претензию: развернуть новое метафизическое учение о сущем в целом и одновременно осуществить переворот.

И здесь возникает разрыв: мысль, которая по своему метафизическому существу требует завершения и системы (как у Гегеля), по своему же собственному содержанию (воля к власти как перспективное полагание ценностей) исключает всякую завершённость и системность. Ницше хочет основать метафизику становления на принципе, который сам есть становление. Следовательно, само это «основание» никогда не может быть дано как прочный, покоящийся фундамент, как subiectum в старом смысле. Оно есть воля, а значит — непрерывное самопревосхождение.