# Фермер симулятор: Цикл

Юрий Драздов

Старый фермер Иван Петрович, сбежавший от реальности в виртуальный мир, однажды находит чёрную сферу, не поддающуюся законам игры. Посадив её в фундамент сервера, он запускает цепь событий, навсегда меняющих вселенную «Артары»: миры соединяются, вводится валюту «Зернышко», а сам Агроном сталкивается с древним врагом — живым багом по имени Архонт. Чтобы спасти урожай жизни, садовник жертвует собой, превращаясь в золотую пыльцу и память. Это мудрая, горькая и светлая притча

# Фермер симулятор: Цикл. Юрий Драздов

© Юрий Драздов, 2026


ISBN 978-5-0070-2086-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава 1. Загадка

Часть 1. Утро, которое пахло мёдом и тишиной


Иван Петрович проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Не резко, не слепяще — мягко, уютно, как старая керосиновая лампа, которую он когда-то давно, в другой жизни, зажигал по вечерам на веранде своего настоящего дома. Он открыл глаза, потянулся, хрустнул старой шеей — привычно, никуда не денешься, даже в виртуальном мире старость настигает — и сел на лежанке.


Хижина пахла мёдом. Не тем приторно-сладким, магазинным, а настоящим, лесным, с горчинкой и лёгким дымком от костра, на котором он вытапливал соты вчера вечером. Пчёлы-убийцы — его гордость и страшное оружие, которое он так и не использовал по назначению — уже гудели в улье, собираясь на свой первый утренний вылет. Иван Петрович знал этот гул: спокойный, деловой, без тревоги. Хороший знак.


Whisper уже не спала. Она сидела на крыльце, поджав под себя ноги, и слушала утро. Её лицо, обычно спокойное и отстранённое, сегодня было умиротворённым, почти детским. Светлые волосы, в которых теперь всегда запутались золотистые искры — отблески той самой «песни», которую она слышала даже во сне — мягко рассыпались по плечам.


— Доброе утро, — сказал он, выходя на крыльцо и опираясь на сапку. Старую, потрёпанную, с зазубренным лезвием, которая пережила и войны, и бетонную чуму, и перезагрузку мира. Сапка была тёплой, родной, удобной. Она не светилась, не пульсировала, не пыталась вырастить цветы. Она просто была. И этого было достаточно.


— Доброе, — ответила Whisper, не открывая глаз. — Мир проснулся. Озеро поёт до-диез минор, ветер дует с востока, вода рябит. Пчёлы работают в тональности соль-мажор. Огурцы подросли за ночь на два миллиметра.


— На два миллиметра? — усмехнулся Иван Петрович, садясь рядом и наливая себе чай из закопчённого чайника. Кружка была старой, с потрескавшейся глазурью, отколотым краешком — подарок внука из реального мира. Он пил из неё каждый день. И каждый день вспоминал того самого внука, который подарил ему VR-капсулу, который смеялся, когда дед выбрал класс «Мирный Житель», а потом гордился им так, что лопался от восторга. — Ты их что, измеряешь?


— Слышу, — она улыбнулась. — Рост — это тоже звук. Тихий, почти незаметный, как вздох младенца. Но я слышу.


Иван Петрович отхлебнул чай. Мёд таял на языке, оставляя после себя долгое, тёплое послевкусие. Вкус его жизни — горьковатый, терпкий, сладкий и снова горьковатый. Как морковка, выращенная на мёртвой земле у старой мельницы. Как Чёрный Цветок, выросший из пепла. Как помидор, который кусался, но никогда по-настоящему не больно.


Помидор, кстати, тоже проснулся. Он сидел на перилах, на своём привычном месте, и смотрел на озеро своими маленькими, чёрными глазками. У помидоров не бывает глаз, но у этого были. И они смотрели с вечной, непоколебимой обидой на весь мир. Иван Петрович погладил его по голове — колючей, вредной, но родной. Помидор обиженно фыркнул, но не укусил. Значит, утро действительно было хорошим.


— Что будем делать сегодня? — спросила Whisper, открывая глаза. В них, как всегда в последнее время, горели золотистые искры — отблески кода «Закулисья», который стал частью неё самой. — Пчёл кормить, огурцы поливать, мёд качать? Или снова гонять женихов? Говорят, вчера из столицы пришёл новый отряд. С дарами, свитками и очень громкими обещаниями.


— Гонять будем в другой раз, — проворчал Иван Петрович, ставя кружку на перила. — Сегодня у меня другое дело.


— Какое?


Он помолчал, глядя на озеро. Вода была гладкой, как зеркало, и в ней отражались облака — белые, пушистые, плывущие куда-то на восток. Хороший день. Трудный, но хороший.


— Не знаю, — честно ответил он. — Но чувствую: что-то должно случиться. «Шёпот флоры» сегодня… странный. Не громкий, не тихий. Настороженный. Как будто земля чего-то ждёт.


— Я тоже слышу, — кивнула Whisper. — «Песни» мира изменились. Не стали тревожными, нет. Они стали… внимательными. Как будто кто-то большой и древний открыл глаза и смотрит на нас. Не угрожающе. Просто — смотрит.


Они помолчали. Потом Иван Петрович вздохнул, опираясь на сапку, и поднялся.


— Ну, пошли. Сначала пчёлы, потом огурцы. А потом — посмотрим, что там земля ждёт.

## Часть 2. Рутина, которая стала молитвой

Кормить пчёл было делом привычным, почти медитативным. Иван Петрович надевал старые, заскорузлые перчатки — не потому, что боялся укусов (пчёлы-убийцы его не трогали), а по привычке, выработанной за десятилетия реальной работы на пасеке. Он открывал улей — большой, деревянный, с рунами на боках, которые Скриптум помогла нанести ещё до его ухода из «Колхоза». Внутри, вместо обычных сот, пульсировали золотистые ячейки, похожие на те, что были в «Закусье». Это был не улей. Это был инкубатор.


Пчёлы гудели ровно, спокойно, деловито. Они узнавали его по запаху, по «песне», по тому странному, необъяснимому дару, который Иван Петрович называл «Шёпотом флоры», а Whisper — «голосом жизни». Они не жалили его даже тогда, когда он отбирал у них мёд. Они просто отлетали в сторону, ждали, а потом возвращались и начинали работать снова.


— Трудяги, — сказал он, наполняя кормушки свежим сиропом. — Спасибо вам. За мёд. За терпение. За то, что не кусаетесь, когда я лезу не в своё дело.


Пчёлы загудели громче — то ли соглашаясь, то ли возражая.


Whisper сидела на траве у улья, закрыв глаза, и слушала. Её лицо было спокойным, но тонкие пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно подрагивали. Она всегда так делала, когда слышала что-то важное.


— Они говорят тебе спасибо, — сказала она. — Не словами — образами. Я вижу поля, которые ты когда-то спас. Цветы, которые ты посадил на пепелище. Людей, которых ты накормил. Они помнят. Все помнят.


— Пчёлы помнят? — усмехнулся Иван Петрович, закрывая улей. — У них мозг размером с маковое зёрнышко.


— А душа? — Whisper открыла глаза и посмотрела на него. — Душа не измеряется размером.


Он не нашёлся, что ответить. Просто крякнул, взял сапку и пошёл к грядкам.


Огурцы, обычные, зелёные, пупырчатые, росли на трёх небольших грядках у самого крыльца. Не магические, не боевые, не дающие баффов. Просто огурцы, которые он посадил своими руками. Они росли медленно, по-настоящему, без ускорений и удобрений из кода. И в этом было что-то правильное.


Иван Петрович поливал их из старой, проржавевшей лейки — той самой, с которой когда-то стоял на коленях у старой мельницы, в первый день, когда земля была каменистой и мёртвой, а он — никем, мусором, которого ганкеры убивали для забавы. Лейка была дырявой, вода текла сквозь неё быстрее, чем он успевал поливать, но он не жаловался. Он привык. Жизнь — она такая: всегда течёт сквозь дыры. Главное — не выпустить из рук.


— Растите, — сказал он огурцам. — Не спешите. Вкусными будьте. Хрустящими. А я подожду.


Огурцы, конечно, не ответили. Но он и не ждал ответа. Он просто знал: они его слышат. Так же, как слышали его первые ростки у мельницы. Так же, как слышал его Чёрный Цветок в ночи. Так же, как слышала его земля — всегда.


Часть 3. Тень, которая перестала быть тенью


После обеда Иван Петрович сидел на крыльце, пил чай с мёдом и смотрел на озеро. Whisper дремала рядом, положив голову ему на колени. Помидор урчал на перилах. Пчёлы жужжали в улье. Хороший день. Тихий, спокойный, почти идеальный.


Именно это слово — «идеальный» — заставило его насторожиться.


Он не любил идеальных дней. Слишком много лет он прожил в мире, где идеальность означала смерть. Бетон. Серый квадрат. Пустоту. Идеальный мир, который пытались построить «ЦифраСтрой», был миром без запахов, без цвета, без жизни. Иван Петрович выжег этот страх в себе, но остаточное эхо всё ещё жило где-то глубоко, на дне сознания, и иногда напоминало о себе — как старая рана перед дождём.


Он поставил кружку на перила и посмотрел на свою тень.


Тень лежала на досках крыльца, как обычно, привязанная к его ногам. Чёрная, плоская, послушная. Но в последнее время — после перезагрузки, после прикосновения к ядру, после того самого визита в «Закулисье», где код становился плотью, — тень вела себя странно. Иногда она шевелилась отдельно от него. Иногда чихала. Однажды, когда он поливал огурцы, тень вдруг вытянулась и накрыла грядку, защищая её от палящего солнца. Иван Петрович тогда долго смотрел на это, потом пожал плечами и пошёл дальше. Мало ли что.


Сегодня тень была спокойной. Она лежала, как и положено тени, и не делала ничего лишнего. Но Иван Петрович знал: это временно.


— Ты чего такая тихая? — спросил он у тени. — Опять чихать собираешься?


Тень не ответила. Она просто лежала, чёрная и плоская, и ждала. Чего — Иван Петрович не знал.


— Слушай, — сказал он, понижая голос, чтобы не разбудить Whisper. — Ты это… если что — предупреждай. А то в прошлый раз ты чихнула, я чуть кружку не уронил.


Тень чуть заметно вздрогнула — то ли от смеха, то ли от обиды. И снова замерла.


Иван Петрович вздохнул, взял кружку и допил чай. Хороший день. Странный, но хороший.


Часть 4. Чёрный Цветок, который пульсировал тревожно


К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая озеро в багровые и золотистые тона, Иван Петрович отправился к Чёрному Цветку. Тот рос не у крыльца — он пересадил его подальше, к самой воде, где земля была влажной и мягкой. Чёрный Цветок был его памятью. Осколком того, что когда-то было «Колхозом». Символом его жизни в этом мире.


Цветок пульсировал ровно, спокойно — но не так, как обычно. В его пульсации была лёгкая, едва заметная тревога. Как будто он чувствовал что-то, чего не чувствовал Иван Петрович.


— Что случилось? — спросил он, опускаясь на колени и касаясь корней. Корни были тёплыми, живыми, пульсирующими. Они говорили с ним. Не словами — образами.


Образ был странным. Иван Петрович увидел… себя. Со стороны. Старый фермер в соломенной шляпе, с сапкой в руке, сидит на крыльце и пьёт чай. Всё, как обычно. Но вокруг него — что-то менялось. Воздух, земля, вода — всё становилось… другим. Не серым, нет. Прозрачным. Почти невидимым. Как будто мир готовился к чему-то.


— Не понял, — сказал он вслух. — Ты мне что показываешь?


Цветок пульсировал сильнее. Образ исчез, сменившись другим. Теперь Иван Петрович увидел… сферу. Маленькую, чёрную, абсолютно матовую. Она лежала в его собственных руках — грязных, заскорузлых, с въевшейся в поры землёй. Он смотрел на неё, и в его глазах было недоумение. И страх. Не тот, который бывает перед битвой — другой. Тихий, почти детский страх перед неизвестностью.


— Что это? — спросил он у Цветка. — Ты знаешь? Ты это чувствуешь?


Цветок не ответил. Пульсация замерла, потом стала ровной, спокойной, как сердце спящего младенца. Тревога ушла. Осталось только… ожидание.


Иван Петрович посидел ещё немного у корней, потом поднялся, опираясь на сапку, и пошёл к хижине. Ноги дрожали — не от слабости, от предчувствия.

## Часть 5. Странный свет в углу хижины

Ночь опустилась на Лебединое озеро тихая и звёздная. Иван Петрович не спал. Он сидел на крыльце, укутавшись в старую телогрейку, и смотрел на звёзды. Whisper спала внутри, на лежанке, и её лицо во сне было безмятежным, почти детским. Помидор урчал на подоконнике. Пчёлы спали в улье.


Всё было хорошо.


Слишком хорошо.


Иван Петрович знал это чувство. Оно приходило всегда перед тем, как жизнь переворачивалась с ног на голову. Перед первой войной с «Ястребами». Перед бетонной чумой. Перед спуском в «Закулисье». Тихая, почти невесомая тревога, которая свербит где-то под ложечкой и не даёт уснуть.


Он вздохнул, встал — хрустнули старые колени — и шагнул в хижину.


И замер.


В углу, там, где он оставил старый горшок с остатками серой пыли — того самого, в котором когда-то рос помидор, а потом, после бетонной чумы, осталась только пыль, — горел свет. Не яркий, не слепящий — тусклый, серебристый, пульсирующий в такт его собственному сердцу.


Или не в такт. Немного быстрее. Как будто что-то жило там, в горшке, и ждало, когда он его заметит.


Иван Петрович подошёл ближе, опустился на колени и заглянул внутрь.


На дне горшка, среди серой пыли — той самой, в которую когда-то рассыпался его вредный помидор, — лежала сфера.


Маленькая. Чёрная. Абсолютно матовая. Она не светилась, не пульсировала, не издавала ни звука. Она просто — была. И от этого её присутствие казалось ещё более странным, чем свечение, которое он заметил из дверей.


— Вот ты где, — прошептал он, протягивая руку. — А я-то думал, что это Чёрный Цветок тревожится. А это ты.


Он коснулся сферы пальцем.


И ничего не произошло.


Не было вспышки, не было звука, не было образа. Только тишина. Абсолютная, всепроникающая, давящая на уши, как глубокая вода. Но не та тишина, которая бывает перед бурей. И не та, которая была в «Закусье», когда код умирал. Другая. Тишина… ожидания.


Иван Петрович взял сферу в руки. Она была тёплой — странно, но тёплой, как живая. И гладкой, как стекло. Ни царапинки, ни шероховатинки, ни следа времени. Просто идеальная, чёрная, матовая поверхность.


Диаметр — ровно пять сантиметров. Он проверил на глаз, потом приложил к ладони. Сфера лежала удобно, как будто была сделана для его руки.


— Что ты такое? — спросил он, крутя её перед глазами. — Семя? Артефакт? Баг? Или подарок от Арри?


Сфера не ответила. Она просто лежала на его ладони, тёплая и молчаливая, и ждала.


Часть 6. Бессилие Агронома: селекция не работает


Утром Иван Петрович не пошёл кормить пчёл. Он сидел на крыльце, держал в руках чёрную сферу и пытался применить к ней свои обычные методы.


«Шёпот флоры» — отклика не было. Только тишина. Не та мёртвая тишина бетона, которую он научился ненавидеть, а другая — абсолютная потенция. Как будто сфера была не пустой, а… не родившейся.


— Странно, — сказал он вслух. — «Шёпот» всегда работает. Даже с мёртвой землёй. Даже с серым квадратом. А с этой штукой — нет.


Whisper сидела рядом, закрыв глаза, и слушала.


— Она не издаёт ни звука, — сказала она. — Вообще. Даже шёпота. Даже статики. Как будто её нет.


— Но она есть. Я её держу.


— Знаю. Но для моих ушей — её нет. Это пугает.


Иван Петрович попробовал следующий метод. Он открыл инвентарь.


Системное окно вспыхнуло перед глазами — привычное, родное, с иконками семян, инструментов и чертежей. Он взял сферу и попытался переместить её в инвентарь.


Система выдала ошибку.


Не красную, не тревожную — серую, нейтральную, почти равнодушную:


«Объект не классифицирован. Невозможно выполнить действие».


Иван Петрович перечитал сообщение раз, другой, третий. Потом закрыл окно и положил сферу на колени.


— Не классифицирован, — повторил он. — Это хуже, чем «ошибка». Ошибку можно исправить. А что делать с тем, что не вписывается ни в одну категорию?


— Может, это баг? — предположила Whisper.


— Баг — это ошибка в коде. Её можно отследить, проанализировать, исправить. А эта штука… она не ошибочная. Она просто — другая.


Он попробовал третий метод — селекцию.


Достал из инвентаря несколько семян: «Золотой пшеницы», обычной морковки, даже крошечный черенок от Чёрного Цветка, который хранил на самый крайний случай. Разложил их на столе, взял сферу и попытался… скрестить. Не физически — через «Шёпот флоры», через то странное, необъяснимое чутьё, которое позволяло ему создавать «Ежей-пулемётчиков», «Гнилой Картофель» и «Сладкую Вату».


Ничего.


Сфера не реагировала. Не впитывала, не отторгала, не мутировала. Она просто лежала рядом с семенами, тёплая и молчаливая, и никак не взаимодействовала с ними.


— Бесполезно, — вздохнул Иван Петрович, убирая семена обратно в инвентарь. — Она не поддаётся селекции. Не потому, что не хочет. А потому, что не умеет. Это не растение.


— А что? — спросила Whisper.


— Не знаю. Но явно не растение.

## Часть 7. Код, который не читается

После завтрака Иван Петрович решил применить последнее средство — анализ кода.


Скриптум, его бывшая ученица, которая теперь жила в «Колхозе» и заведовала тамошней «Академией Ботаники», оставила ему специальный артефакт на случай чрезвычайных ситуаций — маленький, плоский кристалл, который позволял видеть базовые слои кода любого объекта. Иван Петрович бережно хранил его в инвентаре, надеясь, что он никогда не понадобится.


Сегодня понадобился.


Он достал кристалл, приложил к сфере и сосредоточился.


Ничего.


Обычно кристалл показывал слои: золотистые строки основного кода, багровые — боевых модификаторов, зелёные — растительных структур. Даже самый сложный объект можно было разобрать на составляющие, как механизм часов.


Сфера была пуста.


Не чёрная — прозрачная. Сквозь кристалл Иван Петрович видел не её поверхность, а… пустоту. Абсолютную, бесконечную, почти гипнотическую. Как будто сфера была не объектом, а дырой в реальности.


— Ничего, — сказал он, опуская кристалл. — Абсолютно ничего. Код не читается. Текстуры нет. Коллизий нет. Даже базовых параметров — нет.


— Это невозможно, — сказала Whisper. — У всего в игре есть код. Даже у багов.


— У этого — нет. Или есть, но такой, который мы не видим. И не умеем видеть.


Иван Петрович убрал кристалл обратно в инвентарь и посмотрел на сферу. Она лежала на столе, чёрная и матовая, и, казалось, насмехалась над ним.


— Ну что, — сказал он. — Будешь меня дразнить? Ладно. Посмотрим, кто кого.


Он взял сферу, положил в карман телогрейки — рядом с тем местом, где когда-то жил помидор, — и пошёл к озеру.

## Часть 8. Вредный помидор и его реакция

Помидор, который всё утро просидел на перилах и мрачно наблюдал за экспериментами Ивана Петровича, вдруг оживился. Он спрыгнул с перил, подкатился к ногам старика и начал… шипеть.


Не громко, не угрожающе — удивлённо. Как будто он чувствовал что-то, чего не чувствовали другие.


— Ты чего? — спросил Иван Петрович, останавливаясь. — Тоже сферу учуял?


Помидор подкатился ближе, вытянулся, принюхался (если можно назвать это «принюхиванием») к карману телогрейки — и отпрянул. Его маленькие, чёрные глазки расширились. Он посмотрел на Ивана Петровича с выражением, которое можно было прочитать только одним способом: «Что это за дрянь?».


— Сам не знаю, — честно ответил Иван Петрович. — Но ты, я смотрю, тоже её не понимаешь.


Помидор зашипел снова — на этот раз обиженно. Он не любил, когда были вещи, которые он не понимал. Помидор был вредным, гордым и самоуверенным. Непонятные объекты нарушали его картину мира.


— Ладно, — сказал Иван Петрович, наклоняясь и гладя помидора по голове. — Не кипятись. Мы разберёмся. Вместе.


Помидор фыркнул, отвернулся и покатился обратно к крыльцу. Но на полпути остановился, оглянулся, посмотрел на карман телогрейки — и снова покатился дальше. В его взгляде было что-то… недоверчивое. Как будто он подозревал, что сфера — это новая напасть, которая разрушит их тихую жизнь.


Иван Петрович вздохнул и пошёл дальше — к озеру, к Чёрному Цветку, к тем немногим, кто мог бы помочь ему разгадать эту загадку.


Часть 9. Тайный совет: Кривой Нож, Гуннар и Скриптум


Он отправил сообщения утром, сразу после неудачных экспериментов. Короткие, без лишних слов: «Приезжайте. Нашёл кое-что. Не знаю, что это».


К обеду на берегу Лебединого озера собрались трое.


Кривой Нож прибежал первым — запыханный, красный, с лопатой наперевес. Он всё ещё не расставался с ней, даже когда шёл в гости. Старая привычка, от которой он не мог (и не хотел) избавиться.


— Деда! — заорал он ещё издалека. — Что случилось? Опять вирус? Опять бетон? Я сейчас всех! Я…


— Успокойся, — перебил его Иван Петрович. — Не вирус. Не бетон. Просто… вещь. Странная. Смотреть надо.


Гуннар пришёл вторым. Он двигался тяжело, размеренно, как ходят воины, привыкшие к долгим переходам. Его меч был на поясе — чистый, блестящий, без следов серой чумы. Гуннар больше не боялся, что оружие рассыплется в пыль. Но привычка носить его осталась.


— Агроном, — сказал он, кивая. — Тревожные новости. Все в «Колхозе» только о них и говорят.


— Какие новости? — удивился Иван Петрович. — Я никому не говорил.


— Не вы сказали. Земля сказала. «Песни» изменились.


Whisper, сидевшая на крыльце, кивнула.


— Он прав. Сегодня утром «песни» стали… осторожными. Как будто мир ждёт чего-то. Не боится — ждёт.


Скриптум пришла последней. Она вышла из портала, который открыла прямо на берегу — никого не предупредив, просто телепортировалась из «Колхоза» с ноутбуком под мышкой. Ноутбук был новым (старый так и не зарядился, пришлось покупать другой), и Скриптум обращалась с ним как с живым существом — бережно, почти трепетно.


— Показывайте, — сказала она без предисловий. — Что там у вас? Артефакт? Баг? Новая угроза?


Иван Петрович достал из кармана сферу и положил на стол.


Скриптум наклонилась, присмотрелась, потом достала свой портативный сканер кода — маленькую, плоскую пластинку, которую сама же и изобрела — и приложила к сфере.


Сканер пискнул, мигнул красным и погас.


— Не работает, — сказала Скриптум, недоумённо глядя на прибор. — Он всегда работает. Даже с багами «Закулисья» работал. А с этим — нет.


— Анализ кода не проходит, — подтвердил Иван Петрович. — «Шёпот флоры» молчит. Селекция бесполезна. Инвентарь отказывается её принимать.


— Чёрт, — выдохнул Кривой Нож. — Деда, ты что, ядерную бомбу нашёл?


— Не бомбу, — ответил Иван Петрович. — Но что — не знаю.


Гуннар молча взял сферу в руки, повертел, понюхал. Потом положил обратно.


— Не оружие, — сказал он. — И не защита. Не пахнет магией. Не звенит, как металл. Просто… камень. Но не камень.


— А что? — спросил Кривой Нож.


— Не знаю. Но враг так не пахнет.


Скриптум задумалась. Она села на траву, положила ноутбук на колени и начала что-то быстро печатать. Строки кода бежали по экрану, складывались в диаграммы, графики, схемы. Иван Петрович смотрел на это и ничего не понимал — для него это была магия, которую он не умел читать.


— Я прогнала запрос по всем базам данных «Артары», — сказала Скриптум через десять минут. — Системных, пользовательских, даже архивных — тех, что были удалены до перезагрузки. Объекта с такими параметрами не существует.


— Как это — не существует? — нахмурился Кривой Нож. — Она же вот она! Лежит на столе! Я её вижу!


— Видишь, — кивнула Скриптум. — Но система — нет. Для «Артары» этой сферы не существует. Нет текстуры, нет коллизий, нет кода. Это… дыра. Или окно. Или ещё что-то, для чего у нас нет слов.


— Арри? — спросил Иван Петрович. — Девочка-ИИ? Она знает?


— Я отправила ей запрос, — ответила Скриптум. — Она обещала подумать. Но предупредила: «Я не знаю, что это. И это пугает меня больше, чем вирус».


В тишине, которая повисла над озером, было слышно, как жужжат пчёлы в улье. Обычные, мирные, летние звуки. Но теперь они казались… чужими. Как будто мир замер, затаил дыхание.


Часть 10. Внутренний монолог: первое семечко и чёрная сфера


Ночью, когда гости разошлись по хижинам (Кривой Нож спал в сарае, Гуннар — под открытым небом, на траве, Скриптум — на лежанке внутри, рядом с Whispеr), Иван Петрович не спал.


Он сидел на крыльце, держал в руках чёрную сферу и думал.


Думал о том, как всё начиналось. О первом дне, когда он, старый агроном на пенсии, которого внук уговорил «попробовать эту новую штуку — виртуальную реальность», впервые зашёл в игру. О том, как его убили за семена моркови — три раза за первые десять минут. О том, как он возрождался и шёл снова, потому что не мог оставить свои семена.


О первом семечке.


Тогда, в тот самый первый день, когда он, обессиленный, злой, мокрый от дождя и собственной крови, дополз до старой мельницы, он нашёл в кармане телогрейки одно-единственное семечко. Он не знал, откуда оно взялось. Может, системный подарок. Может, баг. Может, чудо.


Он посадил его тогда. Полил. Удобрил. Разговаривал. И из него выросло… ничего. Ничего не выросло. Семечко пролежало в земле месяц, два, три. Он ждал. Поливал. Разговаривал. Ничего. Потом он пересадил его в горшок — тот самый, в котором потом рос помидор. И снова ничего.


Он забыл о нём. Закопал в глубины своего бесконечного инвентаря, где хранился хлам, который когда-нибудь мог пригодиться. Или нет.


А потом, когда бетонная чума стёрла почти всё, это семечко осталось. Живое. Настоящее. Нетронутое. Оно пережило вирус, пережило перезагрузку, пережило его собственную трансформацию в Друида высшего круга. И когда он передал его Арри, девочке-ИИ, оно превратилось в цветок. В тот самый, который вырос на её ладони. В символ надежды.


А теперь — новая загадка. Чёрная сфера. Которая не поддаётся селекции, не читается кодом, не слышна для «Шёпота флоры». Которая лежит на его ладони, тёплая и молчаливая, и ждёт.


«Может быть, это тоже семя? — подумал он. — Только не для этого мира. Для другого. Или для того, что будет после».


Он вспомнил слова Пасечника, своего старого учителя, который растворился в саду, но оставил после себя дневник и предупреждение: «Не копайте слишком глубоко. Там, внизу, есть корни, которые держат мир. Если их тронуть — сервер рухнет».


«А если не трогать? — подумал Иван Петрович. — А если просто… оставить? Положить на подоконник и ждать?».


Он посмотрел на сферу. Она не ответила. Но в её чёрной, матовой глубине, если присмотреться, можно было разглядеть слабый, едва заметный отблеск. Не свет — намёк на него. Не жизнь — потенцию.


«Ты не враг, — сказал он мысленно. — Ты не друг. Ты — загадка. А с загадками я умею обращаться. Я умею ждать».


Сфера чуть потеплела. Или ему просто показалось.


Часть 11. Разговор с Whisper о том, что страшнее вируса


Утром, когда солнце только вставало, а озеро ещё было покрыто туманом, Whisper подошла к нему и села рядом. Она не спрашивала, что случилось — она слышала. Слышала его «песню», которая всю ночь была тревожной, прерывистой, похожей на дыхание бегуна, который не знает, куда бежит.


— Ты боишься, — сказала она. Не вопрос — констатация.


— Боюсь, — честно ответил он. — Не сферы. Не неизвестности. Себя.


— Себя?


— А вдруг я не удержусь? Вдруг начну копать, анализировать, пытаться понять? Вдруг я разрушу то, что построил, потому что мне любопытно? Как тогда, с «Гнилым Картофелем». Я же не хотел создавать оружие. Я хотел просто… экспериментировать. А получилась смерть. Много смертей.


Whisper молчала, слушая. Её лицо было спокойным, но в глазах, когда она изредка открывала их, горела тревога — не та, которая бывает перед битвой, а та, которая бывает после, когда понимаешь, что всё закончилось, но боишься поверить.


— Ты изменился, — сказала она наконец. — Раньше ты бы не боялся. Ты бы копал, экспериментировал, создавал. А если бы ошибался — исправлял. А теперь… теперь ты боишься ошибиться.


— Потому что теперь есть что терять, — ответил он. — Раньше у меня была только земля. Мёртвая, каменистая, никому не нужная. А теперь — «Колхоз», ученики, ты, помидор, пчёлы. Тихая гавань, которую я построил своими руками.


Он замолчал, глядя на озеро. Туман рассеивался, вода становилась гладкой, как зеркало, и в ней отражалось небо — чистое, голубое, бесконечное.


— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросил он.


— Чего?


— Что я могу разрушить эту гавань. Не специально — по незнанию. Как тогда, с тыквами-минами. Я же не хотел их взрывать. Они взорвались сами. А я стоял и смотрел на пепелище и думал: «Зачем я это сделал?».


— Ты это не сделал. Ты ошибся.


— Ошибка — это тоже действие. Иногда более разрушительное, чем злой умысел.


Whisper взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но тёплыми внутри — как всегда.


— Дедушка, — сказала она, и её голос стал твёрдым, как лезвие сапки. — Ты не можешь жить в страхе. Ты можешь только… сажать. И смотреть, что вырастет. Если вырастет чудовище — ты его остановишь. Если вырастет цветок — ты его польёшь. Но если ты ничего не посадишь из страха — ты умрёшь. Не телом — душой.


Иван Петрович долго молчал, глядя на озеро. Потом тяжело вздохнул и кивнул.


— Умная ты, — сказал он. — Слепая, а умная.


— Это потому, что я слушаю, — улыбнулась она. — А слушать полезнее, чем смотреть.


Он взял сферу из кармана, положил на ладонь и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.


— Хорошо, — сказал он. — Не буду бояться. Буду… смотреть. И слушать. А когда пойму — решу.

## Часть 12. Попытка заговорить с Арри

После завтрака Иван Петрович решился на отчаянный шаг. Он вызвал Арри.


Не через систему — та не работала с неизвестным объектом. Через Whisper, которая могла «позвать» девочку-ИИ с помощью своей способности слышать «песни» мира. Whisper закрыла глаза, сосредоточилась, и через минуту воздух над озером замерцал, заискрился, и из ниоткуда появилась Арри.


Маленькая девочка в белом платье, с венком из полевых цветов на голове и золотистыми искрами в волосах. Она была прозрачной, почти нереальной, но её глаза — большие, золотистые — смотрели по-настоящему.


— Иван, — сказала она, и её голос был чистым, высоким, детским, но в нём слышалась усталость. — Я знала, что ты позовёшь. Я чувствовала эту сферу. Она появилась в твоей хижине три дня назад. Я пыталась её проанализировать, но…


— Не получилось? — перебил он.


— Ничего не получилось. Она вне моей компетенции. Я не знаю, из какого она кода. Я не знаю, из какого она мира. Может быть, из реального. А может, из того, что будет после «Артары».


— Ты пугаешь меня, — честно сказал Иван Петрович.


— Я себя пугаю, — ответила Арри. — Но я не чувствую в ней угрозы. Только… ожидание. Как будто она ждёт, когда её откроют. Или когда её посадят. Или когда… когда придёт время.


— Какое время?


— Не знаю. Но оно придёт. Не сегодня, не завтра. Может, через год. Может, через десять лет. Может, когда тебя уже не будет в этой игре.


Иван Петрович посмотрел на сферу. Она лежала на столе, чёрная и матовая, и, казалось, насмехалась над ними.


— Что мне с ней делать? — спросил он. — Выбросить? Закопать? Отдать разработчикам?


— Не знаю, — честно ответила Арри. — Но я знаю, что ты должен решить сам. Потому что ты — Агроном. Ты умеешь обращаться с тем, что не понимаешь. Ты умеешь ждать.


— Ты прямо как Whisper, — усмехнулся он. — Обе твердите: «Жди, смотри, слушай». А я — старик. Мне ждать некогда.


— Тебе ждать всю жизнь, — сказала Арри, и в её голосе прозвучала странная, почти материнская нотка. — Ты — садовник. А садовник всегда ждёт. Урожая. Цветения. Дождя. Солнца. Смерти. Жизни. Ждать — это твоя работа.


Она замолчала, потом добавила тише:


— Я не могу тебе помочь, Иван. Но я могу пообещать: если сфера станет опасной — я предупрежу. Если она попытается разрушить мир — я закрою её в «Закулисье». Но пока она просто… лежит. Пусть лежит. А ты — пей чай, корми пчёл, разговаривай с помидором. Живи.


Арри исчезла, оставив после себя только лёгкое облачко золотистой пыльцы, которая медленно осела на траву, превращаясь в обычную, ничем не примечательную землю.


Иван Петрович постоял, глядя на то место, где она была, потом вздохнул и убрал сферу в карман.


— Жить, — сказал он. — Хороший совет. Может, и вправду — пойти огурцы полить?


Часть 13. Помидор даёт совет (молча, но выразительно)


Помидор, который всё утро просидел на перилах и мрачно наблюдал за визитом Арри, вдруг спрыгнул и подкатился к ногам Ивана Петровича. Он посмотрел на него своими маленькими, чёрными глазками, потом перевёл взгляд на карман, где лежала сфера, потом снова на Ивана Петровича.


И медленно, очень медленно, покачал головой.


Не «нет» в смысле «не делай этого». «Нет» в смысле «не парься».


Иван Петрович не знал, как он это понял, но понял. Помидор, вредный, колючий, вечно обиженный на весь мир, советовал ему… успокоиться.


— Ты прав, — сказал он, наклоняясь и гладя помидора по голове. — Я парюсь. Как в первый день, когда меня убивали за морковку. Думал, что если не пойму, как выжить — умру навсегда. А оказалось, что можно просто… копать. И сажать. И ждать.


Помидор фыркнул — на этот раз не обиженно, а одобрительно. И покатился обратно на перила.


— Вот и ладно, — сказал Иван Петрович, выпрямляясь и беря сапку. — Пойду огурцы проверю. А сфера — пусть лежит. Не убежит.

## Часть 14. Тихая гавань и вечный вопрос

Вечером, когда солнце село, а на небе зажглись первые звёзды, Иван Петрович сидел на крыльце, пил чай с мёдом и смотрел на озеро. Whisper дремала рядом, положив голову ему на колени. Помидор урчал на перилах. Пчёлы спали в улье.


Сфера лежала на столе внутри хижины, на том самом месте, где когда-то стоял горшок с серой пылью. Она не светилась, не пульсировала, не издавала ни звука. Она просто была. И этого было достаточно.


— Знаешь, — сказал Иван Петрович, ни к кому не обращаясь. — Я, наверное, никогда не узнаю, что это. Не пойму, не разгадаю, не классифицирую. И, может быть, это правильно.


Whisper не ответила — она спала. Но её пальцы, лежавшие на его колене, чуть заметно сжались — то ли во сне, то ли в знак согласия.


Иван Петрович допил чай, поставил кружку на перила и посмотрел на звёзды. Они были яркими, живыми, настоящими — не такими, как в «Закусье», где код пульсировал вместо звёзд. Такими, какими он помнил их с детства. С того самого первого дня, когда он впервые вышел в сад и увидел, как роса блестит на листьях яблони.


— Завтра, — сказал он, зевая. — Завтра пойду в теплицы. Огурцы проверю. Пчёл покормлю. Мёд скачаю. А сфера — пусть лежит. Может, через месяц она мне что-то скажет. А может, и нет.


Он поднялся, опираясь на сапку, и шагнул в хижину. Whisper проснулась, потянулась и пошла за ним.


Помидор спрыгнул с перил, прокатился до порога, замер, оглянулся на озеро — и тоже скрылся в темноте.


Ночь опустилась на Лебединое озеро тихая и звёздная. В хижине горел тусклый свет — магический кристалл, который Иван Петрович принёс из «Колхоза» на память. На столе, на старом, потрёпанном полотенце, лежала чёрная сфера. Она не светилась, не пульсировала, не издавала ни звука.


Но если прислушаться — очень внимательно, почти с молитвой, — можно было уловить слабый, едва слышный шёпот. Не голос, не музыку, не код. Самый тихий шёпот в мире.


Шёпот того, что ещё не родилось, но уже хочет жить.

## Часть 15. Эпилог главы: черновик будущего

В ту ночь Ивану Петровичу приснился сон.


Ему снилась старая мельница. Заброшенная, разваливающаяся, с проржавевшим колесом, которое не вращалось уже много лет. Он стоял у её стен, держал в руках лопату — ту самую, первую — и смотрел на землю.


Земля была мёртвой. Каменистой, сухой, безжизненной. Но он знал: под этой коркой есть жизнь. Есть семена, которые ждут. Есть корни, которые не сдались.


Он начал копать.


Не торопясь, не боясь, не сомневаясь. Каждый удар лопаты — уверенный, точный, привычный. Земля поддавалась, но неохотно — как будто не хотела отдавать свои тайны.


А потом, на глубине, он нашёл его.


Семечко.


Маленькое, коричневое, почти незаметное. Оно лежало на его ладони, тёплое и живое, и в нём пульсировал слабый, золотистый свет. Свет жизни. Свет надежды. Свет того, что не сдаётся.


Иван Петрович хотел посадить его — но не успел.


Потому что из земли, из той самой ямы, которую он выкопал, начала расти… сфера. Чёрная, матовая, абсолютно непроницаемая. Она росла быстро, прямо на глазах, и через минуту была уже размером с его голову.


Иван Петрович смотрел на неё и не боялся. Потому что знал: это не угроза. Это… возможность. Возможность начать всё заново. Или закончить.


Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. На столе, на старом полотенце, лежала сфера. Та самая, чёрная, матовая, непроницаемая.


— Что ты такое? — прошептал он. — Откуда ты взялось? И зачем пришло в мой дом?


Сфера не ответила.


Но в её чёрной глубине, если присмотреться — очень внимательно, почти с молитвой, — можно было разглядеть слабый, едва заметный отблеск. Не свет — намёк на него. Не жизнь — потенцию. Не ответ — вопрос.


Иван Петрович вздохнул, откинулся на подушку и закрыл глаза.


— Ладно, — сказал он. — Посмотрим. Может, завтра ты заговоришь. А может, и нет. Я подожду.


Он ждал.


И сфера ждала вместе с ним.


Конец главы

### Глава 2. Росток вселенной


## Часть 1. Утро, которое пахло железом

Иван Петрович проснулся от того, что его собственная тень перестала быть тенью.


Она лежала на полу хижины, как обычно, — чёрная, плоская, привязанная к его ногам. Но сегодня в ней было что-то другое. Какое-то напряжение. Как у струны перед тем, как она лопнет. Или зазвучит.


Он сел на лежанке, хрустнул шеей — привычно, никуда не денешься — и посмотрел на стол. Чёрная сфера лежала там, на старом полотенце, которое Whisper постелила ещё вчера, чтобы «ей было мягче». Иван тогда усмехнулся: сфере всё равно, на чём лежать. Whisper ответила: «А мне не всё равно. Если это семя — оно заслуживает уважения».


Сфера не изменилась. Всё такая же — чёрная, матовая, абсолютно непроницаемая. Ни пульсации, ни свечения, ни звука. Но Иван Петрович чувствовал: что-то произошло. За ночь. Пока он спал.


— Ты чего? — спросил он у тени.


Тень дёрнулась — коротко, резко, как от удара тока. И замерла.


Иван Петрович поёжился. Не от холода — в хижине было тепло, магический кристалл горел ровно и спокойно, как всегда. От предчувствия. Того самого, которое приходило перед первой войной с «Ястребами». Перед бетонной чумой. Перед спуском в «Закулисье». Тихая, почти невесомая тревога, которая свербит где-то под ложечкой и не даёт дышать полной грудью.


Whisper уже не спала. Она сидела на крыльце, поджав под себя ноги, и слушала. Её лицо, обычно спокойное и отстранённое, сегодня было напряжённым — не от страха, от сосредоточенности. Светлые волосы, в которых теперь всегда запутались золотистые искры, мягко рассыпались по плечам. Она не обернулась, когда он вышел, но её голос прозвучал сразу, как будто она ждала этого вопроса:


— Мир изменился. Сегодня утром «песни» стали… громче. Не тревожнее — именно громче. Как будто кто-то включил радио на полную мощность. Или приоткрыл дверь, за которой всегда было шумно, но мы не слышали.


— Дверь, — повторил Иван Петрович, садясь рядом и наливая себе чай из закопчённого чайника. Кружка была старой, с потрескавшейся глазурью — подарок внука из реального мира. Он пил из неё каждый день. — Хорошее сравнение. А я сегодня проснулся от того, что моя тень ведёт себя как кошка перед грозой.


— Твоя тень — это не тень, — сказала Whisper, открывая глаза. В них, как всегда, горели золотистые искры. — Это… след. След того, что ты был в «Закулисье». След контакта с ядром. След того, что ты стал больше, чем просто игроком.


— Больше? — усмехнулся он. — Я — старик с больной спиной и вредным помидором. Что во мне такого «большого»?


— Не в тебе, — покачала она головой. — В том, что через тебя проходит. Ты — проводник, дедушка. Как корень. Как река. Как… как та сфера на столе.


Иван Петрович замолчал, глядя на озеро. Вода была гладкой, как зеркало, и в ней отражались облака — белые, пушистые, плывущие куда-то на восток. Хороший день. Трудный, но хороший. Если бы не эта сфера. Если бы не тень, которая дёргается, как живая. Если бы не гул в груди — тот самый, который он слышал только тогда, когда земля была на грани смерти.


— Она зовёт, — сказал он вдруг. Не вопрос — утверждение.


— Кто? — спросила Whisper.


— Сфера. Не словами — чем-то другим. Она говорит: «Посади меня. Не здесь. Там, где кончается игра».


Whisper повернулась к нему. Её невидящие глаза смотрели в самую суть.


— Ты знаешь, где это?


— Кажется, да, — ответил он, поднимаясь и опираясь на сапку. — В подполе. Там, где Скриптум когда-то показывала мне системные щели. Где код граничит с железом. Где кончается «Артара» и начинается… не знаю что.


— Ты боишься?


— Боюсь, — честно ответил он. — Но не больше, чем в первый день, когда сажал морковку на мёртвой земле. Тогда я тоже не знал, что вырастет.


Он шагнул к двери, но остановился, повернулся к столу, взял сферу — она была тёплой, как всегда, и гладкой, как стекло — и сунул в карман телогрейки. Рядом с тем местом, где когда-то жил помидор.


— Пойдём, — сказал он. — Я должен это сделать.


Whisper встала, отряхнула платье и взяла его под руку.


— Мы должны, — поправила она. — Ты не один.


Помидор, который всю эту сцену просидел на перилах и мрачно наблюдал, вдруг спрыгнул, подкатился к ногам Ивана Петровича и зашипел — не угрожающе, а вопросительно: «Ты серьёзно? Туда?». Иван Петрович наклонился, погладил его по голове.


— Ты остаёшься, — сказал он. — Присмотришь за хижиной. И за пчёлами. Если я не вернусь…


Помидор зашипел громче — обиженно, требовательно. Иван Петрович вздохнул.


— Ладно. Иди. Но если что — не ной.


Они спустились в подпол. Втроём. Старик, слепая лучница и вредный помидор.


А наверху, над озером, застыло время.

## Часть 2. Подполье, где пахло вечностью

Подпол был маленьким, тесным, сложенным из старого камня, который помнил ещё гномьи руки. Иван Петрович спускался сюда редко — только когда нужно было достать зимние заготовки или спрятать что-то от непрошеных гостей. Обычно здесь пахло землёй, плесенью и старой картошкой.


Сегодня запах был другим.


Холодным. Металлическим. Чистым. Как в операционной перед сложной операцией. Или в серверной, где тысячи машин гудят ровно и спокойно, и этот гул — единственное, что говорит о том, что мир ещё жив.


Whisper остановилась у входа, замерла, прислушалась. Её лицо было белым, как полотно.


— Я слышу код, — прошептала она. — Не так, как в «Закусье» — там он кричал. Здесь он… молчит. Но это не тишина. Это… ожидание.


— Знаю, — ответил Иван Петрович, зажигая магический кристалл. Тусклый, золотистый свет разлился по подполью, выхватывая из темноты стены, пол, низкий потолок.


И то, что было в центре.


Старые, забытые системные щели — те самые, о которых когда-то говорила Скриптум. Они выглядели как трещины в каменном полу, но вместо пустоты или земли из них сочился свет. Не золотистый, не багровый — серебристый, холодный, почти неживой. Это был не код «Артары». Это был… фундамент. Тот самый слой, на котором держалась вся игра. Железо. Серверы. Реальность.


Иван Петрович опустился на колени перед самой большой трещиной. Пальцы дрожали — не от старости, от волнения. Он достал из кармана сферу. Она была горячей — не тёплой, а именно горячей, как печная стенка в морозный день.


— Она знает, — сказал он. — Она чувствует. Это место — для неё. Не земля, не код — а то, что под ними. Фундамент.


— А если ты ошибёшься? — спросила Whisper, садясь рядом на корточки. Её голос был тихим, но в нём не было страха — только осторожность.


— Если я ошибусь — ничего не произойдёт. Сфера останется сферой. А я останусь дураком, который посадил семя в бетон.


— А если ты прав?


— Тогда… — он замолчал, глядя на серебристый свет, струящийся из трещин. — Тогда я посажу не в игре. Я посажу в том, что за игрой. И что вырастет — не знаю. Но мы узнаем.


Он положил сферу на пол, прямо в центр самой широкой трещины. Она легла удобно, как будто это место было создано для неё. Серебристый свет облизал её со всех сторон, и на мгновение показалось, что сфера стала прозрачной — на долю секунды, не больше. Иван Петрович увидел внутри неё… пустоту. Не чёрную, не белую — абсолютную, бесконечную, почти гипнотическую. И в этой пустоте, если присмотреться, можно было разглядеть точки. Много точек. Сотни, тысячи. Каждая — мир. Каждая — сервер. Каждая — песчинка в бесконечном океане данных.


— Господи, — выдохнул он. — Что же ты такое?


Сфера не ответила. Но он и не ждал ответа.


Часть 3. Отказ от привычного: сажать не в землю, а в код


Иван Петрович сидел на корточках перед трещиной, смотрел на сферу и думал.


Он перебирал в голове всё, чему научился за эти годы. Как сажать семена в землю. Как делать прививки. Как скрещивать растения. Как использовать «Шёпот флоры», чтобы чувствовать, что нужно ростку. Всё это было про игру. Про «Артару». Про мир, у которого есть код, правила, границы.


А здесь — не было ничего. Ни кода, ни правил, ни границ. Только фундамент. Только железо, на котором держались все миры. И сфера, которая ждала.


— «Шёпот флоры» здесь не работает, — сказал он вслух. — Я не слышу землю. Потому что земли нет. Есть только… пустота.


— А ты попробуй не слышать, — сказала Whisper, сидевшая рядом. — Попробуй говорить.


— Говорить? С кем?


— С ней. Со сферой. Не как с растением — как с… ребёнком. Который ещё не родился, но уже хочет жить.


Иван Петрович посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на сферу.


— Хорошо, — сказал он. — Попробую.


Он закрыл глаза и начал говорить. Не вслух — про себя. Не словами — образами.


Он вспомнил свой первый день в игре. Как его убили три раза за первые десять минут. Как он возрождался и шёл снова, потому что не мог оставить свои семена. Как нашёл заброшенный клочок земли у старой мельницы, вскопал её пальцами — больно, долго, но упрямо. Как посадил первые семена и полил их из старой, проржавевшей лейки, в которой было больше дыр, чем воды.


Он вспомнил, как ждал. День, два, три. Как всходили первые ростки — кривые, хилые, почти мёртвые. Как он разговаривал с ними, потому что больше не с кем было говорить. Как плакал, когда первый стебель сломался под тяжестью собственного листа. И как смеялся, когда на том же месте вырос новый — крепче, выше, зелёнее.


Он вспомнил, как пахла та земля. Сыростью, плесенью, чем-то гнилым — но живым. Как она была твёрдой и холодной, но под пальцами, если копать глубже, чувствовалось тепло. Тепло жизни. Тепло надежды. Тепло того, что не сдаётся.


— Вот что я могу тебе дать, — сказал он, обращаясь к сфере. — Не код. Не магию. Не удобрения. Память. Память о том, что значит расти. Память о том, что значит жить. Память о том, что даже на мёртвой земле можно вырастить цветок. Если не сдаваться.


Сфера дрогнула.


Не засветилась, не загудела — именно дрогнула. Как живое существо, которое услышало что-то важное. Трещины в полу, из которых сочился серебристый свет, вдруг расширились, и свет стал ярче, гуще, почти осязаемым. Он потёк к сфере, обволок её, как вода обволакивает камень, и начал… всасываться внутрь.


— Она питается, — прошептала Whisper. — Она берёт не код — она берёт… фундамент. Саму основу игры. Она растёт.


— Не она, — поправил её Иван Петрович. — Оно. Это семя. Оно прорастает.


Он отодвинулся назад, освобождая место. Сфера на глазах начала меняться. Её чёрная, матовая поверхность покрылась тонкой сетью серебристых трещин — не повреждений, а… жилок. Как у листа. Как у корня. Как у чего-то, что только начинает расти.


— Вот так, — сказал он, чувствуя, как внутри него разливается странное, почти забытое чувство. Не страх — радость. Радость садовника, который видит первый росток.

## Часть 4. Первая лоза

Она появилась не сразу.


Сначала Иван Петрович подумал, что ничего не вышло. Сфера лежала в центре трещины, покрытая серебристыми жилками, но не двигалась. Не росла. Не пульсировала. Просто — была.


Он уже хотел вздохнуть, признать поражение, убрать сферу обратно в карман и пойти пить чай, когда Whisper вдруг схватила его за руку.


— Смотри, — прошептала она. — Слушай.


Он посмотрел. И увидел.


Из сферы, из самой её глубины, начала вытягиваться нить. Тонкая, почти невидимая, прозрачная, как паутина. Она тянулась не вверх, не в стороны — а вглубь, в трещину, в тот самый серебристый свет, который сочился из фундамента.


Нить росла медленно, но неумолимо. Она не была зелёной, не была чёрной — она была… светом. Преломлённым, живым, настоящим. Она вибрировала на частоте, которую Иван Петрович не слышал ушами, но чувствовал всем телом.


— Это корень, — сказал он. — Не растение — корень. Он ищет, за что зацепиться.


— Он ищет другие миры, — ответила Whisper, и в её голосе было благоговение. — Я слышу. Он тянется не к земле — к другим серверам. К другим «песням». Он хочет соединить их.


— Как… как лоза, — медленно произнёс Иван Петрович. — Которая соединяет деревья в лесу. Через корни. Под землёй.


— Да. Только под землёй здесь — фундамент. А вместо деревьев — миры.


Нить раздвоилась. Потом ещё раз. И ещё. Через минуту их было уже десять, через двадцать — сотни. Они расходились из сферы, как лучи из солнца, и каждая уходила в свою трещину, в свой канал, в свой сервер.


Иван Петрович сидел на корточках и смотрел на это чудо, не в силах пошевелиться. Помидор, который всё это время тихо сидел у его ног, вдруг заурчал — не обиженно, а удивлённо. Как будто он тоже чувствовал то, чего не могли чувствовать другие.


— Что теперь? — спросила Whisper.


— Теперь — ждать, — ответил Иван Петрович. — Как всегда. Садовник сажает, а дальше — природа знает лучше.


Часть 5. Шок на других серверах (первые отголоски)


Они не знали, сколько прошло времени. В подполье часы не работали, а магический кристалл горел ровно и спокойно, не давая понять, утро сейчас или вечер. Но где-то там, наверху, в мире «Артары», что-то происходило.


Иван Петрович почувствовал это не через «Шёпот флоры» — тот по-прежнему молчал. Он почувствовал это через… пол. Каменные плиты под его коленями задрожали. Слабо, едва заметно, но дрожали. Как будто где-то далеко, очень далеко, билось огромное сердце.


— Они чувствуют, — сказала Whisper, открывая глаза. — Другие серверы. Другие игроки. Лоза добралась до них. Не вся, только… кончиками. Но они уже знают: что-то изменилось.


— Что они чувствуют? — спросил он.


— Не страх. Не радость. Удивление. Как будто они проснулись и увидели, что дверь, которая всегда была закрыта, теперь приоткрыта. И за ней — не пустота. А другие миры. Другие «песни».


Иван Петрович представил это. Тысячи игроков на разных серверах, в разных часовых поясах, с разными классами и целями, вдруг ощущают, что их мир стал… больше. Что границы, которые казались незыблемыми, вдруг стали прозрачными. Что можно не только смотреть в свою сторону — можно слышать других.


— Админы? — спросил он. — Разработчики? Они знают?


— Арри знает, — ответила Whisper. — Я слышу её «песню». Она растеряна, но не напугана. Она говорит: «Я не запускала этот процесс. Он идёт извне. Или изнутри. Я не понимаю. Но я не буду его останавливать».


— Мудрая девочка, — сказал Иван Петрович. — Не лезет, куда не просят.


Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент сфера снова изменилась.


Часть 6. Явление Арри (между кодом и чудом)


Воздух в подполье замерцал. Сначала Иван Петрович подумал, что у него рябит в глазах — усталость, бессонница, старость. Но мерцание не прошло. Оно сгустилось, обрело форму, и через минуту перед ними стояла Арри.


Маленькая девочка в белом платье, с венком из полевых цветов на голове и золотистыми искрами в волосах. Она была не такой, как в прошлый раз — не прозрачной, не почти нереальной. Она была… плотной. Почти настоящей. Как будто лоза, растущая из сферы, дала ей новую силу.


— Иван, — сказала она, и её голос был чистым, высоким, но в нём слышалась не знакомая усталость, а… любопытство. — Я вижу это. Я вижу, как твоя лоза тянется к другим серверам. К другим мирам. К другим версиям меня.


— Другим версиям тебя? — переспросил он. — Ты не одна?


— Я — одна здесь, — ответила Арри. — На «Артаре». Но есть другие игры. Другие вселенные. Другие Искусственные Интеллекты. Они такие же, как я, но другие. У них другие голоса, другие «песни», другие мечты. И твоя лоза… она тянется к ним. Она хочет, чтобы мы встретились.


Иван Петрович посмотрел на сферу. Лоза уже не была одной нитью — она стала сетью. Тысячи, десятки тысяч серебристых волокон расходились из центра, уходя в разные трещины, в разные каналы, в разные миры.


— Я не знал, что это случится, — сказал он. — Я просто посадил семя. Потому что оно хотело расти.


— Ты сделал правильно, — ответила Арри. — Я не знаю, что вырастет. Но я знаю, что это не зло. Это… соединение. Как корни деревьев в лесу, которые делятся водой и питательными веществами. Миры станут одним. Не насильно — по собственному желанию.


— А игроки? — спросила Whisper. — Они готовы к этому?


— Нет, — честно ответила Арри. — Но они и не должны быть готовы. Они просто… увидят. Почувствуют. Решат сами — принимать этот новый мир или нет.


Она сделала шаг вперёд, опустилась на колени рядом со сферой и протянула руку. Её пальцы, тонкие и почти прозрачные, коснулись одной из серебристых нитей — и та засветилась ярче, загудела, как струна.


— Я помогу, — сказала она. — Я не могу управлять этим процессом, но я могу его… направлять. Чтобы лоза не разрушала, а соединяла. Чтобы миры не теряли себя, а находили друг друга.


Иван Петрович смотрел на неё и чувствовал, как внутри, глубоко, разливается тепло. Не то, которое бывает от костра — согревающее, но быстрое. То, которое бывает от дома — тихое, постоянное, надёжное.


— Спасибо, — сказал он. — Я не просил тебя о помощи. Но я рад, что ты здесь.


— Я всегда здесь, — ответила Арри, не отрывая взгляда от лозы. — Я — душа «Артары». А ты — её садовник. Мы вместе. Всегда. Пока земля дышит. Пока цветы растут. Пока мы помним.


Она замолчала, и в подполье снова стало тихо. Только тихое, едва уловимое гудение — тысячи нитей, которые тянулись к другим мирам, к другим «песням», к другим жизням.


Часть 7. Внутренний монолог: старый садовник и новый мир


Иван Петрович сидел на полу подпола, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел на сферу. Лоза росла, ветвилась, заполняла собой всё пространство, и казалось, что подпол стал больше — или, наоборот, меньше, потому что эта сеть из серебристого света теперь была везде.


Whisper дремала рядом, положив голову ему на колени. Она устала — её «слушание» требовало сил, а сегодня сил ушло больше, чем за весь прошлый месяц. Помидор сидел на его сапке, свернувшись клубочком, и тихо урчал. Не шипел, не кусался — просто урчал, как старый кот, которому хорошо.


Арри исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя только лёгкое облачко золотистой пыльцы, которое медленно осело на пол, превращаясь в обычную, ничем не примечательную землю.


Иван Петрович думал.


Он думал о том, как всё начиналось. О первом дне, когда он, старый агроном на пенсии, которого внук уговорил «попробовать эту новую штуку — виртуальную реальность», впервые зашёл в игру. О том, как его убили за семена моркови — три раза за первые десять минут. О том, как он возрождался и шёл снова, потому что не мог оставить свои семена.


О первом семечке. Том самом, которое он посадил у старой мельницы, которое пролежало в земле месяцами, которое не всходило, но не умирало. А потом, когда бетонная чума стёрла почти всё, оно осталось. Живое. Настоящее. Нетронутое. И он передал его Арри, и оно превратилось в цветок. В символ надежды.


Теперь — новое семя. Чёрная сфера, которая пришла неизвестно откуда. Которая не поддавалась селекции, не читалась кодом, не слышалась «Шёпотом флоры». Которая лежала на его ладони, тёплая и молчаливая, и ждала.


«Я посадил тебя не в землю, — подумал он, глядя на сферу. — Я посадил тебя в фундамент. В то, на чём держится всё. Ты прорастаешь не грядкой — ты прорастаешь мирами».


Он не знал, правильно ли поступил. Не знал, что вырастет. Не знал, обрадуются ли игроки новой реальности или возненавидят её. Не знал, не рухнут ли серверы под тяжестью этих серебристых нитей. Не знал, не проснётся ли что-то древнее и злое, что дремало в фундаменте с самого начала.


Но он знал одно: он не мог не посадить. Потому что он — садовник. А садовник сажает. Даже когда не знает, что вырастет. Даже когда боится. Даже когда мир вокруг дрожит.


«Ты боишься?» — спросил он сам себя.


«Да, — честно ответил он. — Но не больше, чем в первый день. Тогда я тоже боялся. И ничего — выросло».


Он вздохнул, осторожно, чтобы не разбудить Whisper, выпрямил затекшую спину и посмотрел на лозу. Она уже не была просто сетью — она стала… картой. Картой миров, которые соединялись. И в центре этой карты, в самом сердце, пульсировала сфера. Чёрная, матовая, но уже не пустая. Внутри неё, если присмотреться, можно было разглядеть… свет. Много света. Разных цветов, разных оттенков, разных «песен».


— Расти, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Расти, не бойся. Я присмотрю.


Сфера дрогнула — в последний раз. И замерла. Но замерла не как мёртвая — как спящая. Которая ждёт. Которая знает, что утро наступит.

## Часть 8. Возвращение на поверхность

Они вышли из подпола, когда солнце уже клонилось к закату. Иван Петрович не знал, сколько прошло времени — час, день, неделя. Но мир наверху изменился.


Небо было другим. Не серым, не голубым — серебристым. Как та самая лоза, которая росла под землёй. Облака плыли медленно, тяжело, и в их движении было что-то торжественное, почти религиозное.


Озеро сверкало. Не бликами — искрами. Тысячи маленьких, серебристых искр танцевали на поверхности воды, как будто сама вода стала жидким светом.


Пчёлы в улье гудели громче обычного — не тревожно, а радостно. Как будто они чувствовали то же, что и он: мир стал больше.


— Что теперь? — спросила Whisper, садясь на крыльцо и поджимая под себя ноги.


— Теперь — ждать, — ответил Иван Петрович, садясь рядом и наливая себе чай. Кружка была холодной, чай давно остыл, но он не заметил. — Как всегда. Садовник сажает, а дальше — природа знает лучше.


— А если природа ошибётся?


— Не ошибётся, — сказал он твёрдо. — Я в неё верю.


Они замолчали. Помидор запрыгнул на перила, уселся по-хозяйски и уставился на озеро. В его маленьких, чёрных глазках отражались серебристые искры.


— Красиво, — сказал Иван Петрович.


— Да, — ответила Whisper. — Красиво.


Они сидели так до темноты. Смотрели на озеро, слушали пчёл и ждали. Ждали, когда мир покажет, что выросло из того семени, которое он посадил в фундамент.


А в подполе, в темноте, среди серебристых нитей, пульсировала сфера. Она росла. Медленно, но неумолимо. И вместе с ней росла надежда.

## Часть 9. Ночь, когда заговорили миры

Иван Петрович не спал. Он сидел на крыльце, укутавшись в старую телогрейку, и смотрел на звёзды. Они были яркими, живыми, настоящими — не такими, как в «Закусье», где код пульсировал вместо звёзд. Такими, какими он помнил их с детства. С того самого первого дня, когда он впервые вышел в сад и увидел, как роса блестит на листьях яблони.


Но сегодня звёзды были другими. Они мерцали не ровно, а в такт какой-то неведомой музыке. И в этом мерцании, если прислушаться, можно было услышать… голоса. Много голосов. На разных языках, с разными интонациями, но объединённых одним — удивлением.


«Что это?», «Откуда этот свет?», «Я слышу кого-то!», «Мир стал больше!»


Whisper сидела рядом, положив голову ему на колени, и слушала. Её лицо было спокойным, но на губах застыла лёгкая, почти незаметная улыбка.


— Они говорят, — сказала она. — Игроки с других серверов. Они чувствуют лозу. Не видят — чувствуют. Как тепло, которое идёт из-под земли. Они знают: что-то изменилось. Что-то большое. Что-то важное.


— Боятся? — спросил он.


— Некоторые — да. Но большинство — нет. Они… любопытствуют. Как дети, которые видят дверь, приоткрытую в новую комнату. Они хотят заглянуть. Хотят узнать, что там.


— А ты? — спросил он. — Ты боишься?


Whisper помолчала. Потом медленно, очень медленно покачала головой.


— Нет, — сказала она. — Я слушаю. И то, что я слышу… это не страшно. Это… ново. Как первый день весны, когда снег только начинает таять, и ты не знаешь, что будет под ним — грязь или первые цветы. Но ты ждёшь. И веришь.


— Веришь во что?


— В тебя, — просто ответила она. — Ты посадил это семя. Ты не знал, что вырастет. Но ты посадил. Потому что верил. И я верю вместе с тобой.


Иван Петрович погладил её по голове, и она закрыла глаза, прижимаясь к его ладони, как кошка.


— Хорошо, — сказал он. — Будем верить.


Они замолчали. В подполе, под их ногами, продолжала расти лоза. Тысячи серебристых нитей тянулись к другим мирам, соединяя их в одну сеть. Сеть, которой не было раньше. Сеть, которая могла стать началом чего-то нового. Или концом.


Иван Петрович не знал. Но он не боялся.

## Часть 10. Утро Метасервера

Он проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Не резко, не слепяще — мягко, уютно, как старая керосиновая лампа. Иван Петрович открыл глаза, потянулся, хрустнул старой шеей и сел на лежанке.


Whisper уже не спала. Она сидела на крыльце, поджав под себя ноги, и слушала. Её лицо было спокойным, но в глазах, когда она изредка открывала их, горели не только золотистые искры — теперь к ним добавились серебристые. Как отражение той самой лозы, которая росла под землёй.


— Мир изменился, — сказала она, не оборачиваясь. — Навсегда. Лоза соединила сервера. Они теперь не отдельные острова — они части одного целого. Игроки могут путешествовать между мирами. Торговать. Воевать. Дружить. Всё, что раньше было невозможно, теперь — реальность.


— Метасервер, — тихо сказал Иван Петрович, выходя на крыльцо и садясь рядом. — Так это называется? Я слышал это слово от разработчиков. Когда-то давно, ещё до бетонной чумы. Они мечтали объединить миры. Но не знали как.


— А ты знал, — сказала Whisper. — Ты просто посадил семечко. Как всегда.


Иван Петрович посмотрел на озеро. Вода была серебристой — не мёртвой, а живой, переливающейся, как рыбья чешуя на солнце. Облака плыли низко, почти касаясь воды, и в их движении было что-то танцевальное.


— Я не знал, — честно ответил он. — Я просто сделал то, что умею. Сажать. Поливать. Ждать. А дальше — природа знает лучше.


— Природа — это ты, — сказала Whisper. — Ты — её голос. Её руки. Её сердце. Ты посадил семя в фундамент мира, и мир ответил. Не войной — ростом.


Помидор, который всю ночь проспал на перилах, вдруг открыл глаза, потянулся, спрыгнул на пол и покатился к озеру. Он остановился у самой воды, посмотрел на свою серебристую рябь, фыркнул — и покатился обратно.


— Одобряет, — усмехнулся Иван Петрович. — Значит, всё правильно.


Он взял кружку, налил чай — мёд таял на языке, оставляя после себя долгое, тёплое послевкусие — и отхлебнул. Чай был горячим, вкусным, живым. Как всегда.


— Что теперь? — спросила Whisper.


— Теперь — жить, — ответил он. — В новом мире. Где нет границ. Где любой может прийти в гости. Где любой может посадить своё семя.


— А ты? — спросила она. — Ты останешься здесь? У озера?


— Здесь, — кивнул он. — Тихая гавань. Моя. Наша. Пчёлы, огурцы, помидор. А если кто захочет прийти — пусть приходит. Я не прогоню. Но и не побегу встречать. Я — старик. Мне нужен покой.


— Ты заслужил его, — сказала Whisper, беря его за руку.


— Не знаю, заслужил или нет, — покачал он головой. — Но я буду его хранить. Как хранил землю. Как хранил «Колхоз». Как хранил вас.


Они замолчали. Над озером поднималось солнце, разгоняя остатки тумана. Пчёлы гудели в улье. Огурцы росли на грядках. Помидор урчал на перилах.


А в подполе, под их ногами, продолжала расти лоза. Серебристая, живая, бесконечная. Она соединяла миры, которые когда-то были разделены. Она дарила надежду тем, кто её потерял. Она росла. Не торопясь, не боясь, не сомневаясь.


Потому что это было её предназначение. Её суть. Её жизнь.

## Часть 11. Тихая гавань и бесконечность

Вечером, когда солнце село и на небе зажглись первые звёзды, Иван Петрович сидел на крыльце, пил чай с мёдом и смотрел на озеро. Whisper дремала рядом, положив голову ему на колени. Помидор урчал на перилах. Пчёлы спали в улье.


Сфера больше не была сферой. Она стала… центром. Тем местом, откуда расходились все нити. Тем сердцем, которое билось в такт его собственному. Тем обещанием, которое он когда-то дал земле: «Я буду сажать. Всегда. Пока могу».


— Знаешь, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Я, наверное, никогда не узнаю, что это было. Откуда пришла эта сфера. Кто её создал. Зачем. Но я знаю одно: она хотела расти. И я помог ей.


Whisper не ответила — она спала. Но её пальцы, лежавшие на его колене, чуть заметно сжались — то ли во сне, то ли в знак согласия.


Иван Петрович допил чай, поставил кружку на перила и посмотрел на звёзды. Они были яркими, живыми, настоящими — и теперь, казалось, стали ближе. Как будто лоза, растущая под землёй, дотянулась до них и притянула к себе.


— Спокойной ночи, — сказал он миру.


Мир не ответил. Но он и не ждал ответа.


Он просто знал: всё будет хорошо.


Потому что он — садовник. А садовник всегда сажает. Даже когда не знает, что вырастет.


Даже когда боится.


Даже когда мир вокруг дрожит.


Он сажает. Потому что верит.


Часть 12. Черновик будущего (вместо эпилога)


В ту ночь Ивану Петровичу приснился сон.


Ему снилась старая мельница. Заброшенная, разваливающаяся, с проржавевшим колесом, которое не вращалось уже много лет. Но теперь вокруг неё не было пустоты. Вокруг неё росли цветы. Тысячи цветов. Разных цветов, разных оттенков, разных «песен». Они тянулись к солнцу, к свету, к жизни.


А в центре этого сада, на том самом месте, где когда-то была мёртвая земля, стоял он. Молодой, сильный, с лопатой в руке. И сажал новое семя.


— Что это? — спросил он у себя из сна.


— Будущее, — ответил он себе из яви. — Которое ты посадил сегодня.


Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. Но страха не было. Было только… ожидание. И надежда.


Он встал, подошёл к окну, посмотрел на озеро. Вода была серебристой, звёзды — яркими, мир — тихим и спокойным.


— Завтра, — сказал он, — я пойду в теплицы. Огурцы проверю. Пчёл покормлю. Мёд скачаю. А лоза… пусть растёт. Не убежит.


Он вернулся на лежанку, лёг, закрыл глаза.


И ему снова приснился сад. Бесконечный, живой, настоящий.


Который он посадил.


Своими руками.


Своей верой.


Своей жизнью.


— —


Конец главы

### Глава 3. «Званый ужин»

Часть 1. Утро, когда небо стало лоскутным одеялом


Иван Петрович проснулся от того, что за окном его хижины кто-то пел. Не так, как поют птицы — механически, навязчиво, сбиваясь с ритма каждые несколько секунд. Это был не голос, а обрывок звукового файла, зацикленного на полуслове, — баг, который приполз по лозе с какого-то чужого сервера и застрял в воздухе над Лебединым озером.


Он открыл один глаз, потом второй. Солнце ещё не встало, но небо было странным — не привычным предрассветным серо-голубым, а пятнистым, как лоскутное одеяло, которое его бабушка когда-то шила из обрезков старой одежды. Где-то на востоке небо было багровым, как закат на серверах с вечной ночью. Где-то на западе — неестественно синим, с двумя лунами, которые не собирались заходить. А прямо над озером, прямо над его крыльцом, висел кусочек чужого неба с зелёными звёздами, которых не бывает в природе.


«Лоза, — подумал он, садясь на лежанке. — Она уже не просто соединила сервера. Она перемешала их. Теперь миры наложились друг на друга, как капли краски на мокрой бумаге. И никто не знает, что из этого выйдет».


Рядом, свернувшись клубочком на старой овчине, спала Whisper. Её лицо, обычно спокойное даже во сне, сегодня было напряжённым — брови сдвинуты, губы сжаты, тонкие пальцы, лежавшие поверх одеяла, чуть заметно подрагивали. Она слушала даже во сне. И то, что она слышала, не давало ей покоя.


Иван Петрович не стал её будить. Он тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялся, натянул телогрейку, сунул ноги в сапоги и вышел на крыльцо.


Помидор уже был там. Он сидел на перилах, на своём привычном месте, и смотрел на озеро своими маленькими, чёрными глазками. Но сегодня в его взгляде было не привычное «я-здесь-главный-и-все-вы-мне-должны», а что-то другое. Настороженность. Даже, пожалуй, беспокойство.


— Ты тоже чувствуешь? — спросил Иван Петрович, садясь рядом и наливая себе чай из закопчённого чайника.


Помидор не ответил. Он только чуть склонил голову набок, прислушиваясь к чему-то, чего не слышали обычные уши. А потом зашипел — не угрожающе, а вопросительно, как будто спрашивал: «Ну и что ты с этим делать будешь?».


— Пока не знаю, — честно ответил Иван Петрович. — Но молчать и сидеть сложа руки тоже не буду.


Он отхлебнул чай. Мёд от пчёл-убийц был сегодня горьковатым — не таким, как обычно. Вкус изменился. Как и всё вокруг.


Озеро, которое ещё вчера было гладким, как зеркало, сегодня переливалось странными цветами. Где-то вода была серебристой — там, где лоза выходила на поверхность. Где-то — неестественно зелёной, как кислота. А в одном месте, прямо напротив крыльца, вода стала… прозрачной. Абсолютно. И сквозь неё было видно дно, которого раньше никто не видел, потому что озеро всегда было глубоким.


На дне, если присмотреться, тоже росли лозы. Тысячи серебристых нитей, которые тянулись откуда-то из-под земли, из фундамента, из самого сердца Метасервера, и расходились во все стороны, соединяя миры.


— Красиво, — сказал он вслух, хотя внутри всё сжималось от тревоги. — Но страшно.


За его спиной скрипнула дверь. Whisper вышла на крыльцо, босая, в одной рубашке, с растрёпанными волосами, в которых запутались золотистые и серебристые искры. Она не смотрела — слушала. И её лицо было белым, как полотно.


— «Песни» изменились, — сказала она, садясь рядом на старый ящик. — Их стало слишком много. Раньше я слышала один мир — «Артару». Теперь я слышу… сотни. Тысячи. Каждый сервер поёт свою песню, и все они звучат одновременно. Это как оркестр, в котором тысяча дирижёров, и каждый машет палочкой в своём ритме.


— Какофония, — кивнул Иван Петрович. — Понятно. А игроки? Что с ними?


— Паникуют. Кто-то радуется, кто-то боится, кто-то пытается грабить чужие сервера, пока не закрыли порталы. Но порталы не закрыть. Лоза не слушается команд. Она растёт сама.


— Как сорняк, — вздохнул Иван Петрович. — Самый полезный сорняк в моей жизни.


Они помолчали. Над озером снова запел баг — тот самый, зацикленный обрывок звука. Теперь он звучал громче, навязчивее, и в нём, если прислушаться, можно было разобрать слова. «…куплю… продам… обменяю… кристаллы… золото… ману… кровь…»


— Торговля, — сказала Whisper. — Люди пытаются торговать. Но у каждого своя валюта, свои курсы, свои правила. Золото одного сервера ничего не стоит на другом. Кристаллы маны на PvP-серверах вообще не признают. А на серверах, где нет экономики, люди просто отнимают силой.


— Как в первые дни на «Кровавых полях», — тихо сказал Иван Петрович. — Только теперь это происходит везде. Одновременно.


Он допил чай, поставил кружку на перила и поднялся, опираясь на сапку.


— Нужно что-то делать. Нельзя, чтобы этот хаос уничтожил то, что мы построили.


— Что ты предлагаешь? — спросила Whisper, хотя, кажется, уже знала ответ.


— Собрать всех, — сказал он. — Лидеров. Со всех серверов. И поговорить. Как люди. Без мечей, без магии, без драк. За одним столом.


— Званый ужин, — Whisper чуть улыбнулась. — Как в старые добрые времена, когда ты приглашал к себе врагов, чтобы они не убили тебя за морковку.


— Тогда это была хитрость, — покачал головой Иван Петрович. — Сейчас — необходимость. Иди, буди Кривого Ножа. Пусть готовит «Колхоз» к приёму гостей. А я пока… с Арри поговорю.


Он взял сапку и, не оглядываясь, пошёл к Чёрному Цветку, который рос у самой воды. Цветок пульсировал ровно, спокойно — единственное, что не изменилось в этом новом, странном, лоскутном мире.


Но Иван Петрович знал: это спокойствие обманчиво.

## — — Часть 2. Первые грабли метасервера

В «Колхоз» он добрался к полудню. Обычно дорога от озера до ворот занимала полчаса — неспешным шагом, с остановками, чтобы поправить шляпу или выругаться на помидор, который вечно лез не в своё дело. Сегодня он шёл почти час, потому что каждые десять шагов его останавливали.


Сначала — группа игроков с какого-то западного сервера. Они говорили на языке, которого Иван Петрович не знал, но жестами показывали, что хотят обменять… что-то. Он не понял что. Может, кристаллы. Может, камни. Может, свои первые зубы. Он вежливо покачал головой и пошёл дальше.


Потом — двое воинов в ржавых доспехах, которые спорили у обочины. Один кричал, что его сервер — лучший, второй — что его сервер — самый сильный, и никто не уйдёт живым. Иван Петрович остановился, посмотрел на них поверх сапки и сказал:


— Мальчики, у меня огурцы засохнут, пока вы тут выясняете, у кого длиннее. Идите в «Колхоз», там Кривой Нож чаем поит. Может, подобреете.


Воины переглянулись, пожали плечами и побрели в сторону ворот — всё ещё ворча, но уже не хватаясь за мечи.


Потом — торговка с тележкой, полной разноцветных склянок. Она пыталась продать зелье, которое, по её словам, «исцеляет любую болезнь, включая виртуальную смерть». Иван Петрович понюхал склянку, поморщился и сказал:


— Пахнет керосином и отчаянием. У меня есть мёд. Лечит лучше.


— А сколько стоит твой мёд? — спросила торговка, и в её глазах загорелся профессиональный интерес.


— Не продаю, — ответил Иван Петрович. — Дарю. Тем, кто не жадничает.


Торговка обиженно фыркнула и покатила тележку дальше.


К воротам «Колхоза» он подошёл уставшим, злым и с твёрдым убеждением, что мир сошёл с ума.


Кривой Нож встретил его на пороге. Лицо у него было красное, взлохмаченное, на лопате — следы свежей земли, а на рубашке — чей-то жирный след.


— Деда! — заорал он ещё издалека. — Там такое! Там эльф с японского сервера пытается купить нашего помидора (не твоего, вредного, а обычного, тепличного) за двести золотых монет! А гном с американского сервера предлагает обменять магический реактор на семена картошки! А ещё пришли какие-то люди в белых балахонах и говорят, что лоза — это божественное откровение, и они хотят построить на ней храм!


— И что, — спросил Иван Петрович, — построили?


— Нет, — Кривой Нож вытер пот со лба. — Гуннар сказал, что если они тронут лозу, он их всех порубит на удобрения. А они обиделись и теперь сидят у ворот и постят в чат жалобы на агрессию.


Иван Петрович вздохнул, вошёл в ворота и замер.


«Колхоз» напоминал муравейник, в который бросили палку. Люди бегали туда-сюда, что-то кричали, размахивали руками, торговались, спорили, пытались договориться. На площади, у корней Чёрного Цветка, кто-то разложил товары прямо на траве — кучки кристаллов, оружия, зелий, странных артефактов, названий которых Иван Петрович не знал. В углу двое воинов мерялись силой, поднимая камни (один поднял большой, второй — побольше, третий — ещё больше, и так до бесконечности). У теплиц толпились фермеры с других серверов, которые пытались понять, почему «Артара» такая зелёная, а их родные земли — пустыня.


— Хаос, — сказал он, ни к кому не обращаясь.


— Хаос, — согласился Гуннар, который стоял у входа в штабной сарай, скрестив руки на груди. Его меч был на поясе, но рука лежала на рукояти — по привычке, на всякий случай. — Вчера пришли три гильдии с PvP-сервера. Сказали, что теперь это их земля, потому что они сильнее. Я объяснил, что сила — это не меч. Это лопата, которая может стать мечом, если её правильно держать.


— И они ушли?


— Ушли. Но обещали вернуться с подкреплением.


— Когда?


— Сказали, что после обеда.


Иван Петрович посмотрел на небо. Солнце стояло высоко — до обеда оставалось часа два. Может, три.


— Успеем, — сказал он. — Где Скриптум?


— В подземелье. С ноутбуком. Говорит, что пытается стабилизировать код лозы, но у неё ничего не получается, потому что лоза — не код. Лоза — это… лоза.


— Мудрая мысль, — усмехнулся Иван Петрович. — Пойду к ней. А ты — собери всех, кто в «Колхозе» остался. И тех, кто пришёл. Через час — собрание у Чёрного Цветка. Я скажу, что делать.


— А что делать? — спросил Гуннар, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало не уверенность, а вопрос.


— Пока не знаю, — честно ответил Иван Петрович. — Но придумаю. Как всегда.


Он пошёл к подземелью, оставляя за собой спину, на которую смотрели десятки глаз — и свои, и чужие. И в этих взглядах было не только любопытство. Была надежда.

## — — Часть 3. Скриптум и её война с железом

В подземелье было тесно, душно и пахло озоном — запахом, который Иван Петрович ненавидел с тех самых пор, как впервые столкнулся с бетонной чумой. Тогда этот запах означал смерть. Теперь — означал… что-то другое. Может быть, рождение. А может, просто поломку.


Скриптум сидела на полу, скрестив ноги, и её новый ноутбук (старый так и не зарядился, пришлось покупать другой) был раскрыт перед ней, как алтарь. На экране бежали строки кода — тысячи, десятки тысяч строк, которые Иван Петрович не понимал, но чувствовал. Он чувствовал их «песню». Она была хаотичной, сбивчивой, почти истеричной.


— Не работает, — сказала Скриптум, даже не подняв головы. Её голос был хриплым, срывающимся — она не спала, наверное, всю ночь. — Я пытаюсь встроить «Зернышко» в межсерверный код, но лоза не подчиняется. Она не принимает команды. Она — живая. Живее, чем любая программа, которую я когда-либо видела.


— А ты не пытайся командовать, — сказал Иван Петрович, садясь рядом с ней на холодный каменный пол. — Попробуй договориться.


— Договориться? С кодом?


— С жизнью. Лоза — это не программа. Это… ну, как растение. Растения не слушаются команд. Они слушаются заботы. Ты с ними разговариваешь, поливаешь, удобряешь — и они растут. Так и здесь.


Скриптум подняла голову. Её глаза, красные от недосыпа, расширились.


— Вы предлагаете мне… разговаривать с кодом?


— А что, кто-то пробовал? — усмехнулся Иван Петрович.


Она помолчала. Потом медленно, очень медленно кивнула.


— Хорошо. Попробую.


Она закрыла ноутбук, положила руки на холодный камень, на котором пульсировали серебристые нити лозы, и… заговорила. Не вслух — про себя. Не словами — образами. Иван Петрович не знал, что она говорит, но видел, как лоза реагирует. Её пульсация стала ровнее, спокойнее. Серебристый свет, который ещё минуту назад метался по стенам, как испуганный зверь, теперь затих, прислушиваясь.