# Седьмая улыбка

Jasama Sue

Она — девушка, которую никто не замечал. Он — парень, который привык получать всё по щелчку пальцев. Когда Айзек поспорил с друзьями, что влюбит в себя новенькую, это казалось просто игрой. Но Эвин оказалась не похожа на других: она не таяла от его улыбки. Он должен был сломать её. Но когда игра обернулась правдой, а правда — катастрофой, обоим пришлось выбирать: бежать или остаться. Потому что некоторые улыбки приходится считать годами. И седьмая улыбка стоит больше, чем тысяча долларов.

© Jasama Sue, 2026


ISBN 978-5-0070-1995-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НОВЕНЬКАЯ

Лифт в старшей школе пах хлоркой, дешёвой штукатуркой и чьей-то приторной жвачкой. Эвин зашла последней — потому что не хотела, чтобы за спиной кто-то стоял и смотрел. Она всегда заходила последней. Уже шесть лет.


Лифт дёрнулся и пополз на третий этаж.


Эвин смотрела в потолок, потому что боялась увидеть чужой взгляд на своей спине. Не на лице — на спину смотрели чаще. У неё был горб. Небольшой, но заметный, если присмотреться: левое плечо уходило чуть выше, лопатка выпирала углом, как сломанное крыло. В средней школе одна девочка сказала, что Эвин похожа на вопросительный знак. С тех пор Эвин старалась не задавать вопросов вслух.


«Старшая школа — это другое», — говорила она себе каждое утро последние две недели.


В старшей школе никому нет дела. В старшей школе люди взрослее.


Она читала об этом в книжках. В книжках люди вообще были лучше. В книжках даже трагедия имела смысл: страдание вело к катарсису, а боль окупалась любовью. В реальности боль просто была. Текла фоном, как шум холодильника в пустой кухне.


Эвин знала, что это неправда. Никому нет дела — только если ты не выделяешься. А она выделялась. Худая, с вечно синяками под глазами — от недосыпа, от недоедания, от того, что мать опять забыла оплатить счета и отключили свет, а читать при свечке в двенадцать лет было романтично, а в шестнадцать — уже диагноз. И ещё осанка. И ещё тишина, которую она таскала за собой как прозрачный плащ.


Она не умела говорить громко.


Когда Эвин вышла из лифта, в коридоре стояли они.


Она не знала их имён. Но сразу поняла.


Трое. Те, про кого шепчутся даже девятиклассницы, поправляя волосы у шкафчиков. Те, кто заходит в столовую как в собственный клуб. Те, у кого смех звучит громче, чем у всех остальных, и этот смех никогда не бывает добрым.


В центре стоял он.


Эвин увидела его раньше, чем поняла, что смотрит.


Высокий, плечи развёрнуты, как будто места в мире слишком мало для него одного. Волосы тёмные, но на солнце уходили в каштан. Челюсть — резкая, почти грубая. Одет небрежно, но дорого: худи, которое стоило как две их месячные квартплаты, кроссовки, которых она даже не знала названия. В ухе — маленькая серьга, которую он крутил двумя пальцами, пока смеялся над чем-то, что сказал друг.


Не улыбался — скалился. Так скалятся волки перед тем, как побежать.


Рядом — двое.


Первый: рыжий, веснушчатый, глаза хитрые, как у лиса, который уже стащил курицу и вернётся за второй. Он был чуть ниже главного, но шире в плечах, и двигался легко, пружинисто, как боксёр в разминке.


Второй: высокий брюнет с лицом, которое девочки назвали бы «красивым, но грустным». Только никакой грусти в нём не было — была усталая ирония. Он стоял, прислонившись плечом к шкафчику, и смотрел в телефон, иногда поднимая глаза, чтобы что-то прокомментировать. Комментарии у него были короткие, тихие, и от них рыжий ржал ещё громче.


Эвин знала этот типаж. В каждой школе был такой парень. Красивый, богатый, уверенный, что мир — это игра, а остальные люди — фигуры, которые можно передвигать, когда скучно.


Она опустила голову и прошла мимо.


Быстро. Как мышка.


Она слышала обрывок разговора:


— …новенькая?


— Где?


— Да прошла только что. Ты чё, слепой?


— Не видел.


— Ну ещё увидишь. Спина у неё…


Эвин ускорила шаг. Сердце колотилось в горле.


Не слышать. Не слушать. Дойти до класса. Сесть за последнюю парту. Открыть книгу.


Книга — это единственное место, где она была в безопасности. В книгах она была кем угодно. Красивой, смелой, любимой. В книгах мать не пила, а готовила ужин и спрашивала, как прошёл день. В книгах не было горба. В книгах люди влюблялись в таких, как она: тихих, незаметных, с большими глазами и больным сердцем в прямом и переносном смысле.


В реальности её сердце было больным в обоих смыслах. Диагноз стоял в карте с восьми лет: врождённый порок, компенсированный, но требующий наблюдения. Таблетки дважды в день. Стресс — противопоказан.


Стресс был её жизнью.


Эвин толкнула дверь класса.


Пахло мелом, пылью и новым началом. Она нашла последнюю парту у окна, села, положила рюкзак на колени, достала книгу. Потрёпанный томик Бронте — «Джейн Эйр», перечитанный столько раз, что корешок держался на скотче. Джейн тоже была некрасивой. Джейн тоже была бедной. Джейн в итоге получила любовь.


Эвин не ждала любви. Она ждала, что её оставят в покое.


Она ошибалась.


Через три минуты дверь открылась так, будто её выбили ногой — хотя на самом деле просто толкнули ладонью, но у него всё выходило громко.


Главный вошёл первым.


Эвин не подняла глаз от книги. Но почувствовала его затылком, спиной, каждым нервом.


Он прошёл мимо её парты. Остановился.


Она видела только его руку, опустившуюся на край её стола. Пальцы длинные, ногти чистые, на запястье — кожаный браслет с маленькой серебряной пряжкой. От него пахло чем-то тёплым, древесным. Не дешёвым одеколоном, а настоящим парфюмом, который наносят утром в ванной комнате размером с её спальню.


— Это моё место, — сказал он.


Голос низкий. Не злой. Скорее, ленивый. Так говорят с вещами, а не с людьми.


Эвин не подняла голову. Просто смотрела в книгу, хотя буквы перестали складываться в слова.


— Я села первая, — сказала она.


Тихо. Очень тихо. Как будто извиняясь.


Пауза.


Рыжий сзади хмыкнул. Брюнет поднял глаза от телефона. Эвин кожей чувствовала их взгляды: оценивающие, изучающие. Они смотрели на её спину. На то, как она горбится над книгой, пытаясь стать ещё меньше. На то, как дрожит страница в её пальцах.


— Ты, наверное, не поняла, — сказал главный. Теперь в его голосе появился интерес. — Я всегда здесь сижу. Спроси у любого.


— Я не знаю, кто ты, — ответила Эвин, и это была первая честная фраза за весь день.


Она, конечно, врала. Она уже знала. Таких, как он, узнаёшь мгновенно. Ты можешь не знать его имени, но ты уже знаешь его вид. Его породу. Его право забирать.


— Айзек, — сказал он. — Айзек Морган. Теперь знаешь.


Эвин наконец подняла глаза.


И встретилась с его взглядом.


В книгах этот момент описывали как удар. Как молнию. Как «мир остановился».


В реальности ничего не остановилось. Мир шёл своим ходом, за окном гудели машины, кто-то в коридоре смеялся, и сердце Эвин билось с перебоями — неправильно, с задержками, как сломанный метроном.


Но что-то всё-таки случилось.


Она увидела его глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, с золотыми искрами у зрачка. В них не было холода — было любопытство. Так ребёнок смотрит на насекомое, которое ещё не решил: отпустить или оторвать крылья.


Айзек Морган смотрел на неё и видел: девочку со старым рюкзаком, дешёвой стрижкой, которую явно делали дома, книгой без обложки, впалыми щеками, дрожащими руками. И горб. Он заметил горб — она поняла это по тому, как его взгляд на секунду задержался на её плече, а потом вернулся к лицу.


Но он ничего не сказал о нём.


— Ладно, — вдруг сказал Айзек. — Сиди.


И пошёл к другой парте. Рыжий издал удивлённый звук, брюнет поднял бровь, но тоже промолчал. Они расселись у окна — через два ряда от неё.


Эвин выдохнула. Воздух в лёгких кончился быстрее, чем она думала.


Она не знала, что в этот момент Айзек уже не слушал, что ему говорит рыжий друг. Он смотрел на затылок новенькой, на тонкую шею с выпирающим позвонком, на то, как она перелистнула страницу.


В нём проснулось то самое любопытство.


Опасное.


То, которое всегда заканчивалось чьими-то слезами.


— —


Вечером того же дня Айзек, Люк и Эштон сидели в подвальном помещении дома Морганов — огромного особняка с бассейном, кухней размером с квартиру Эвин и баром, который отец Айзека пополнял чаще, чем видел сына.


Люк — рыжий — развалился на диване и кидал в потолок мячик для гольфа. Эштон — брюнет с фейсом «грустный плейбой» — сидел в кресле с ноутбуком. Айзек стоял у бильярдного стола и гонял шары, даже не целясь.


— Ну и что это было? — спросил Люк. — Ты уступил место? Ты? Айзек «убью-за-кроссовки» Морган уступил место какой-то… — он покрутил в воздухе рукой, подбирая слово.


— Горбунье из подвала, — подсказал Эштон, не отрываясь от экрана.


— Я не уступал, — сказал Айзек. — Просто настроения не было.


— Настроения? Ты даже не попытался её выжить. Это же спорт.


— Спорт — это когда есть сопротивление. А она просто… — Айзек осёкся.


«Просто что?» — хотел сказать Люк, но не сказал, потому что заметил: Айзек замер с кием в руке и смотрит в одну точку, как будто решает уравнение.


— Она странная, — сказал наконец Айзек.


— Да ладно? — хмыкнул Эштон. — Горбатая, с книжкой за три копейки, молчит как рыба, одета как сирота. Всё с ней нормально, бро.

— Нет. Она меня не боится.


Люк перестал кидать мячик.


— Чего?


— Посмотрела на меня. И сказала «я не знаю, кто ты». Не «прости, я уйду». Не «пожалуйста». Просто сказала — и всё.


Пауза.


— И это тебя завело? — уточнил Люк.


Эштон отложил ноутбук. Теперь они оба смотрели на Айзека, как зрители на теннисный матч.


— Спорим, — медленно произнёс Айзек, — что я смогу.


— Что сможешь?


— Всё.


— Всё — это что? Переспать с горбуньей? Айзек, фу.


Айзек впервые за вечер посмотрел прямо на Люка. Во взгляде было что-то новое — не веселье, не злость, а холодный, расчётливый интерес. Азарт игрока, который увидел сложную мишень.


— Нет, — сказал он. — Сделать так, чтобы она в меня влюбилась.


Эштон присвистнул. Люк открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Чувак… Зачем тебе это?

Айзек пожал плечами.


— Скучно.


— А если не получится?


— Тогда проиграю. Тысяча баксов. И месяц драю ваши тачки.


Люк переглянулся с Эштоном. На лицах обоих медленно расползались улыбки.


— Ты болен, — сказал Эштон с уважением.


— Я знаю.


— И какой план?


Айзек положил кий на стол. Подошёл к бару, плеснул себе колы, сделал глоток. Лёд звякнул о стекло.


— План простой, — сказал он. — Я стану её другом.


— Ты? Другом? Ты даже с нами не дружишь, ты нас терпишь.


— Вы — другое дело. Вы мне как братья. А она… — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Она — проект.


В комнате повисла тишина. За окном шумел ветер в кронах дубов, посаженных дедом Морганом полвека назад. Где-то в городе, в маленькой квартирке с запахом перегара и старых книг, сидела Эвин, не зная, что она только что стала чьей-то игрой.


И не зная, что впервые в жизни Айзек Морган ошибся.

Она его боялась.


Она просто умела это прятать.

## — —. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОЛОД

На четвёртый день Айзек сделал первый ход.


Эвин сидела в библиотеке — единственном месте в школе, где воздух не давил на грудную клетку. Здесь пахло книжной пылью, старым деревом и одиночеством — запах, который она любила больше всего. Она сидела в дальнем углу, за стеллажом с энциклопедиями, куда никто не заходил, потому что кому нужны энциклопедии, когда есть телефон. Свет падал из высокого окна косым жёлтым прямоугольником, в котором танцевали пылинки.


Она читала «Грозовой перевал». Не потому что любила Хитклифа — она его ненавидела. А потому, что Кэтрин была как её мать: красивая, дикая, разрушительная, любящая не тех. Эвин читала и думала о том, как странно устроена литература: чем больнее персонажам, тем прекраснее текст.


Дверь библиотеки открылась.


Она не подняла глаз — за четыре дня привыкла, что сюда иногда заходят ученики. Обычно — тихони вроде неё, или пары, которым нужно «позаниматься» в уединении. Но шаги были другие. Тяжёлые, уверенные. Кроссовки по линолеуму — не шарканье, а поступь. Так ходят люди, которые не боятся, что их услышат.

Айзек Морган появился из-за стеллажа.


Эвин подняла глаза и почувствовала, как сердце пропустило удар — в прямом, медицинском смысле. Пауза между «тук» и «тук» была слишком длинной. Она знала этот симптом: аритмия, доброкачественная, говорили врачи. «Просто стресс», — говорили врачи. «Просто не нервничай», — как будто это можно включить и выключить.


— Привет, — сказал Айзек.


Он стоял, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел на неё сверху вниз. Никакой агрессии. Никакой насмешки. Почти… дружелюбно.


Эвин молчала. Книга в её руках чуть дрогнула.


— Я искал тебя, — продолжил он. — Ты Эвин, да?


— Да, — сказала она. И тут же пожалела. Голос был слишком тихим, почти шёпотом. «Говори громче, тебя не слышно!» — голос миссис Харрис из пятого класса. «Что ты там шепчешь, как мышь?»


— Я Айзек.


— Я знаю.


— Знаешь?


— Ты сказал. В первый день.


Уголок его рта дрогнул. Не улыбка — скорее, намёк на неё.

— А, точно. Слушай… — он вытащил из заднего кармана джинсов сложенный листок. — Я по биологии вообще ноль. Мне сказали, ты шаришь.


Эвин моргнула.


— Кто сказал?


— Да какая-то девчонка из твоего класса. Не помню. Ну так что, поможешь?


Это была её территория. Учёба. Единственное, в чём она была лучше других. Единственное, где горб не имел значения, потому что формулы и термины не смотрели на тебя с брезгливостью. Эвин знала биологию так, как другие знают соцсети: наизусть, на интуиции, с пониманием глубинных процессов.


Но она не была дурой.


В её мире красивые парни не подходили к таким, как она, с просьбой о помощи. Разве что в книгах — но в книгах это всегда оказывалось ловушкой. Или спором. Или розыгрышем.


С другой стороны… если бы он хотел посмеяться, он бы привёл друзей. Он пришёл один. В библиотеку. Где никого нет.


— Ладно, — сказала она осторожно. — Что конкретно?


Айзек сел напротив. Не рядом — напротив, через стол. Близко, но не слишком. Это был рассчитанный жест: достаточно близко, чтобы казаться доверительным, достаточно далеко, чтобы не спугнуть. Эвин не знала этого тогда. Она узнает позже.


— Митоз и мейоз, — сказал он. — Я их вечно путаю. Ну и вообще — деление клеток, фазы эти.


Эвин прикрыла книгу. Ей нужно было собраться. Объяснение — это безопасно. Когда объясняешь, ты контролируешь разговор.


— Митоз — это деление соматических клеток, — начала она. Голос всё ещё был тихим, но теперь — сосредоточенным. — Из одной диплоидной материнской клетки получаются две диплоидные дочерние. Генетически идентичные. Фазы: профаза, метафаза, анафаза, телофаза…


Айзек слушал. Вернее, делал вид.


На самом деле он не слышал ни слова. Он смотрел на неё.


На то, как она преображается, когда говорит о том, что знает. Исчезала сутулость — не физическая, её нельзя было убрать, — но внутренняя. Плечи чуть расправлялись. Глаза, обычно опущенные, поднимались и смотрели прямо — не на него, на невидимую доску, где она мысленно рисовала схемы деления клеток. Пальцы переставали дрожать. Голос становился ровнее.


Она была умна. Реально, чертовски умна. Не «зубрила» — такие просто запоминают. Она понимала. Она видела систему там, где другие видели хаос.


Айзек не привык, что девушки говорят с ним о чём-то, кроме вечеринок и сплетен. Это было… неожиданно.


— …и в анафазе хромосомы расходятся к полюсам, — продолжала Эвин. — А в мейозе есть кроссинговер, поэтому дочерние клетки генетически разные. Это важно для эволюции. Понимаешь?


— Угу, — сказал Айзек.


Она поймала его взгляд. Не на схеме — на ней.


И тут же замолчала. Щёки вспыхнули. Она опустила глаза и сгорбилась снова, как цветок, который закрывается от прикосновения.


— В общем… если хочешь, могу дать конспект, — сказала она уже тише, отводя взгляд в окно.


— Лучше объясни ещё раз, — сказал Айзек. — Ты хорошо объясняешь.


Она не подняла глаз. Но он увидел, как дрогнули её ресницы.


Через три дня они занимались снова.


Айзек пришёл не один. С ним были Люк и Эштон. Эвин, увидев их в дверях библиотеки, внутренне сжалась. Она привыкла к Айзеку — насколько можно привыкнуть к лесному пожару за три дня. Но его друзья были другими. Громче. Опаснее. Особенно рыжий — Люк. Он смотрел на неё, чуть прищурившись, и в этом прищуре читалось: «Серьёзно, чувак? Эта?»


— Они тоже по биологии отстают, — сказал Айзек, и в его голосе прозвучало что-то похожее на извинение. — Я сказал, что ты лучшая.


— Единственная, — поправил Люк и ухмыльнулся. — Кто согласился с тобой возиться.


— Заткнись, — бросил Айзек без злобы.


Они сели. Эштон, как обычно, был спокоен и вежлив. Он даже сказал «спасибо», когда Эвин дала ему распечатку с фазами митоза. Люк не сказал ничего, но периодически бросал на неё взгляды — любопытные, не враждебные. Как будто она была диковинным зверем в зоопарке.


Эвин вела «урок» сорок минут. Под конец даже Люк, кажется, что-то понял — или сделал вид, чтобы от него отстали.


Когда они уходили, Эштон задержался у двери.


— Ты реально круто объясняешь, — сказал он. — Лучше, чем училка.


И вышел.


Эвин осталась одна. Она прижала ладони к горящим щекам и попыталась выровнять дыхание. Сердце билось с перебоями: тук… тук-тук… тук…… тук-тук. Она полезла в рюкзак за таблетками. Маленький пузырёк, без этикетки — аптека выдала их в стандартной упаковке, а мать потеряла коробку. Она проглотила таблетку, запила водой из старой бутылки.


И вдруг поняла: она улыбается.


Это было так странно и так давно, что она почти забыла, как это ощущается. Мышцы лица двигались непривычно. Она не узнавала себя.

«Не привыкай», — сказал внутренний голос. Тот самый, который всегда звучал как мать в трезвые моменты — резко, без иллюзий. «Добром это не кончится. Добром для тебя никогда не кончается».


Но другая часть неё — та, что читала «Джейн Эйр» и верила, что даже некрасивые, бедные и больные заслуживают любви, — эта часть прошептала: «А вдруг?»


И это «вдруг» было опаснее всего.


Дома, в своей квартире, Эвин закрыла дверь на замок.


Она жила на четвёртом этаже панельной пятиэтажки без лифта. Квартира была маленькая: кухня, совмещённая с гостиной, и две комнаты — её и матери. Ремонта не было со времён постройки дома. Обои на кухне отклеились возле плиты и висели жёлтыми лоскутами. На полу — старый линолеум, протёртый до дыр в коридоре. Из мебели — то, что не развалилось. Холодильник гудел так, будто умирал, и, возможно, так и было.


Но в комнате Эвин был порядок. Почти стерильный. Кровать заправлена — старое одеяло с выцветшими розами, но без единой складки. Учебники сложены стопкой на подоконнике. На стене — одна-единственная полка с книгами: библиотечные, потрёпанные, с жёлтыми страницами и запахом чужих рук. Пять книг. Она перечитывала их по кругу.


Матери дома не было — и это значило одно из двух: либо она на работе (кассиршей в круглосуточном магазине), либо… в общем, не на работе.


Эвин прошла на кухню. Открыла холодильник.

Яйца. Молоко — полпакета. Хлеб — позавчерашний, но ещё не заплесневел. Масло на донышке. Этого хватит на ужин. И на завтрак. Может, и на обед завтра, если растянуть.


Она привыкла. Голод был её старым знакомым. Он не кричал, не требовал — он тихо сидел в углу живота и напоминал о себе только к вечеру, когда сил оставалось ровно на то, чтобы лечь и закрыть глаза. Иногда она засыпала, не поужинав. Во сне голод исчезал, зато приходили сны о еде — мучительно подробные, яркие, где она открывала холодильник, а там было всё.


Её мать, Линда, много пила. Не каждый день — периодами. Иногда уходила в запой на неделю, и тогда Эвин ходила в школу с синяками под глазами не от недоедания, а от бессонницы — потому что мать могла включить музыку в три ночи или начать плакать, или звать её, или падать в коридоре, и нужно было поднимать, тащить на кровать, убирать.


Когда мать была трезвой, она была другой. Тихая. Винилась. Покупала Эвин какую-нибудь мелочь — шоколадку или дешёвую заколку — и смотрела на неё глазами побитой собаки. «Ты же моя хорошая. Ты же моя умница. Ты же понимаешь, мамке трудно». И Эвин понимала.


В начальной школе она ещё пыталась кому-то рассказать. Один раз. Социальному работнику, которая пришла в класс с лекцией о безопасности. Эвин подошла после урока. Сказала, что мама иногда пьёт и что дома бывает страшно.


Социальный работник поговорила с матерью. Мать сказала, что у ребёнка фантазия, что девочка странная, сами видите — горбатая, тихая, придумывает. Социальный работник посмотрела на Линду — трезвую, опрятную, с честными заплаканными глазами, — и поверила.


Эвин больше никому не рассказывала.


Она поняла: взрослые верят другим взрослым. Дети — это просто шум на заднем плане.


С тех пор она перестала жаловаться. Вообще. Даже когда в школе её запихивали в шкафчик для обуви. Даже когда одна девочка сказала: «С такой спиной тебя даже на органы не возьмут». Даже когда одноклассники на перемене изображали, как она ходит — сгорбившись, шаркая, «как горбун из Нотр-Дама».


Она молчала и читала.


Книги были единственным местом, где с такими, как она, случалось хорошее.


Эвин поджарила яйцо, съела с хлебом, запила молоком. Вымыла тарелку, вытерла насухо, поставила в сушку. Открыла учебник биологии, но мысли вернулись к Айзеку.


Она не понимала его.


Он был красив. Богат. Популярен. У него были друзья, которые смотрели на него с обожанием вперемешку с лёгким ужасом. У него была уверенность, которая не спрашивала разрешения, — она просто была, как сила тяжести, как факт. Он мог выбрать любую девушку в школе. И судя по слухам, которые долетали до Эвин даже сквозь её изоляцию, он многих выбирал.


Так почему он сидит с ней в библиотеке и просит объяснить митоз? Почему смотрит на неё этим странным взглядом — не жадным, не насмешливым, а… изучающим?


«Потому что это игра», — сказал внутренний голос. — «Ты знаешь, что это игра. Ты всегда знаешь».


Да. Знала. Но не хотела верить. Потому что верить было приятно. Потому что, когда Айзек сидел напротив и слушал, как она говорит о хромосомах и полюсах деления, она чувствовала себя видимой. Не странной, не больной, не бедной. Просто — человеком, с которым интересно.


И от этого чувства было труднее всего отказаться.


Ночью, лёжа в постели и глядя в тёмный потолок, где трещина шла от люстры к углу, как русло высохшей реки, Эвин думала о нём.


Она думала не о том, как он выглядит. Она думала о том, что́ он сказал, когда они впервые встретились. «Это моё место». И как легко он потом уступил. Без злобы. Без оскорблений. Просто отошёл.


Красивые парни так не делают. Красивые парни настаивают. Они привыкли, что мир прогибается под них.


Айзек прогнулся сам.


Это не укладывалось в схему.


Эвин закрыла глаза. Из кухни послышался звук открываемой двери — мать вернулась. Шаги были тяжёлыми, неровными. Что-то стукнуло. Зазвенела бутылка.


Эвин натянула одеяло до подбородка и притворилась спящей.


Через час, когда в квартире стало тихо, она встала босиком, прошла на кухню. Мать спала на диване в гостиной, свесив руку. На журнальном столике стояла бутылка дешёвого вина. Эвин взяла её, вылила остатки в раковину, бутылку положила в пакет с мусором. Убрала стакан. Накрыла мать пледом.


Ей было шестнадцать. Она делала это с десяти лет.


В школе на следующий день Айзек ждал её у шкафчиков.


— Привет, — сказал он. — Я тут подумал… Ты мне объясняешь био, а я тебе даже спасибо не сказал нормально.


— Ты сказал спасибо, — ответила Эвин, открывая шкафчик и пряча лицо за дверцей.


— Это не нормально. Короче, у меня в пятницу вечеринка. Дома. Ничего грандиозного — просто свои. Приходи.


Эвин замерла. Её пальцы сжали учебник сильнее, чем нужно.


Вечеринка. У Айзека Моргана. Дома.


Там будут люди. Много людей. И музыка, и смех, и взгляды, и вопросы — «а ты кто такая?», «а почему у тебя спина?», «а что ты здесь делаешь?». Она представила себя в дверях его дома — огромного, красивого, чужого, — в своей дешёвой кофте, со старым рюкзаком, с лицом, которое люди называли «бледным» из вежливости, а на самом деле — «серым».


— Я не хожу на вечеринки, — сказала она.


— Знаю. Поэтому и зову. — Он улыбнулся. Не той опасной улыбкой из первого дня. Другой. Тёплой. Как будто настоящей. — Будет весело. Обещаю.


Эвин закрыла шкафчик. Посмотрела на него.


В этот момент — короткий, в секунду, — она вдруг почувствовала что-то, чего не ожидала. Не страх. Не тревогу. А злость. Глухую, старую злость, которая копилась годами где-то под диафрагмой, придавленная вежливостью и тишиной.


Почему он это делает? Почему он не может просто оставить её в покое? Почему он — красивый, богатый, с друзьями, с жизнью, полной всего, чего у неё никогда не будет, — почему он приходит в её безопасное место и предлагает ей то, от чего она годами пряталась?


Она хотела сказать «нет». Очень хотела.


Но внутренняя девочка, которая читала «Джейн Эйр», уже проснулась и смотрела на неё из глубины сознания огромными, голодными до жизни глазами. Эта девочка не хотела быть благоразумной. Она хотела быть смелой.


И ещё — Эвин хотела его увидеть. Просто увидеть. Вне школы. В его пространстве.


— Я подумаю, — сказала она.

Айзек кивнул. Не настаивал.


И это было самым опасным. Потому что, если бы он настаивал, она бы отказалась. А так — он оставил ей выбор. Иллюзию контроля. Иллюзию, что это она решает.


Вечером того же дня Айзек, Люк и Эштон сидели в том же подвале. Люк листал телефон, Эштон пил кофе — чёрный, без сахара, как всегда.


— Ты позвал её? — спросил Эштон.


— Ага.


— И она согласилась?


— Сказала «подумаю».


Люк оторвался от телефона.


— Чувак, я всё понимаю, но это уже перебор. Ты серьёзно собираешься тащить её на вечеринку? При всех?


— А что такого?


— Она будет как… ну, не знаю. Как мышь в террариуме.


— Именно, — сказал Айзек, отпивая колу. — Вот там и посмотрим, что она из себя представляет.


— Ты больной.


— Я знаю.

Но когда Люк и Эштон ушли, Айзек остался в подвале один. Он сидел в кресле и смотрел на бильярдный стол, не видя его.


Он думал о том, как Эвин сегодня сказала «я подумаю». О том, как она стояла у шкафчика, сжимая учебник, и в её глазах мелькнуло что-то — на секунду, не больше. Не страх. Что-то другое. Что-то, чего он не видел у других девчонок.


Гордость? Нет. Достоинство? Может быть.


Она не была похожа ни на одну девушку, с которой он спал. Те всегда хотели чего-то от него — статуса, денег, просто быть рядом с тем, кто сияет. А эта ничего не хотела. Она даже не смотрела на него дольше, чем нужно. Когда он говорил, она слушала не для того, чтобы понравиться. Она слушала, чтобы понять.


Айзек не знал, что с этим делать.


Спор был простым: влюбить в себя. Сделать так, чтобы она смотрела на него, как другие. Доказать, что он может.


Но где-то глубоко, в той части сознания, которую он не показывал даже самому себе, зашевелилось сомнение.


Что, если проиграет он?


— —


Вечером того же дня Айзек сидел в подвале своего дома, закинув ноги на бильярдный стол, и лениво гонял кием одинокий шар. Люк, развалившийся на диване, доедал пиццу и параллельно листал ленту, а Эштон привычно сидел в кресле с ноутбуком, но сегодня экран его не интересовал.

— Ну и что это за цирк? — спросил Люк, не отрываясь от телефона. — Ты реально к этой подкатываешь?


Айзек даже не повернул головы.


— Я не «подкатываю». Я изучаю.


— Изучаешь. Ну-ну. А то, что ты сегодня полдня просидел с ней в библиотеке — это полевые исследования?


— Именно, — Айзек наконец посмотрел на друга, и в его глазах заплясали бесенята. — Она не реагирует. Вообще. Я ей — улыбку, она — в книжку. Я ей — комплимент, она — «спасибо» и дальше про митоз. Я, блин, Айзек Морган. На меня собаки и то по-другому смотрят.


— Собаки на тебя смотрят, потому что ты их едой подкупаешь, — заметил Эштон, не поднимая глаз.


— Неважно! — Айзек скинул ноги со стола и подался вперёд. — Важно другое. Она — крепость. А я никогда не встречал крепостей, которые нельзя взять.


Люк наконец отложил телефон и сел прямо.


— Окей. Я понял. Ты на неё поспорил. С нами. А теперь ты себя уговариваешь, что это «интересный челлендж».


— А что, нет? — Айзек развёл руками. — Вы посмотрите на неё. Тихая, как мышь. Всех боится. Ни с кем не общается. Но при этом, когда я сел рядом, она не сбежала. Не начала заискивать. Просто продолжила читать. Меня! Проигнорировала!


— Травма отвержения, — прокомментировал Эштон. — Классика. Парень из богатой семьи впервые слышит «нет», и у него сносит крышу.


— Да иди ты. — Айзек запустил в него диванной подушкой, Эштон поймал, не глядя. — Просто это… новое. Понимаете? С другими всё ясно: они хотят популярности, тусовок, моего внимания. А эта ничего не хочет. И это бесит. И одновременно…


Он замолчал, подбирая слово.


— Заводит? — подсказал Люк.


— Заводит, — признал Айзек. — Только не в том смысле. Она реально интересная. Вы бы слышали, как она про эти клетки рассказывала. Я половины не понял, но заслушался. У неё голос меняется, когда она про науку. Как будто другой человек.


— О, Господи, — протянул Люк. — Ты влюбился в ботаничку.


— Я не влюбился, придурок. Я просто хочу понять, как она устроена. И да, я поспорил. И да, я выиграю. Но это не значит, что процесс не может быть… увлекательным.


Он встал, прошёлся по комнате. Взял со стола банку колы, сделал глоток.


— В пятницу вечеринка. Я её позвал.


— Куда?! — Люк аж поперхнулся. — Ты хочешь, чтобы она пришла сюда? Ко всем? Ты её под танки бросаешь, бро. Она ж там сдохнет от страха.


— Не сдохнет, — Айзек обернулся. — Потому что я буду рядом.


Повисла пауза. Люк переглянулся с Эштоном.


— Чувак, — медленно сказал Эштон, — ты сейчас слышишь себя со стороны?


— А что?


— Ты поспорил на неё. Ты собираешься притворяться её другом. Ты зовёшь её на вечеринку, где её, скорее всего, будут рассматривать как экспонат. И при этом говоришь «я буду рядом», как будто ты её грёбаный рыцарь.


Айзек открыл рот, чтобы ответить. И закрыл.


— Знаешь, что самое смешное? — продолжил Эштон. — Ты думаешь, что контролируешь игру. А мне кажется, она тебя переиграет.


— Это мы ещё посмотрим, — отрезал Айзек, но в его голосе впервые не было полной уверенности.


На следующее утро Эвин пришла в школу с твёрдым намерением избегать его. Вчерашний разговор у шкафчиков выбил её из колеи на весь вечер. Она полночи ворочалась, перебирая в голове его слова, его улыбку, его «приходи». И каждый раз, когда память подкидывала картинку — Айзек, прислонившийся плечом к шкафчику, глядящий на неё сверху вниз с этой дурацкой лёгкой ухмылкой, — у неё начиналась аритмия. В прямом смысле. Пришлось пить таблетку посреди ночи, сидя на кухне в темноте и слушая, как за стеной храпит мать.


Утром Эвин сказала себе: «Хватит. Ты знаешь, что это такое. Красивый парень проявляет внимание к некрасивой девочке — в лучшем случае это жалость, в худшем — ловушка. Ты это проходила. В шестом классе, когда Тревис Бейкер притворился, что ты ему нравишься, чтобы всем классом поржать над твоим ответом. Помнишь?»


Она помнила. Помнила, как Тревис подошёл на перемене и сказал: «Эвин, ты мне нравишься. Давай встречаться». Она тогда на секунду поверила — ровно на секунду, — а потом из-за угла высыпал весь класс с криками «С первым апреля, горбатая!» и смехом, который она слышала ещё месяц.


Поэтому — нет. Никаких вечеринок. Никакого Айзека.


Она завернула за угол к своему шкафчику и увидела его.


Он стоял, облокотившись на соседний шкафчик, скрестив руки на груди, и ждал. Заметив её, он не двинулся с места — просто улыбнулся. Медленно. Как кот, увидевший птицу.


— Доброе утро, Эвин.


— Привет, — сказала она сухо. Открыла шкафчик, начала перекладывать учебники.


— Ты сегодня красивая, — сказал он.


Эвин замерла. Учебник математики завис в воздухе.


Она была одета в старый серый кардиган, который мать купила три года назад в секонд-хенде, и джинсы, которые стали короче, чем нужно, потому что она выросла, а новые покупать было не на что. Волосы собраны в хвост, который она сделала за пятнадцать секунд, не глядя в зеркало. Под глазами — круги после бессонной ночи. Губы обветренные.


— Это неправда, — сказала она, кладя учебник в шкафчик.


— Эй, — он чуть наклонился к ней. — Я редко вру.


— Ты врёшь постоянно.


— Откуда ты знаешь? Мы знакомы четыре дня.


— Достаточно, чтобы понять.


Он рассмеялся. Смех у него был глубокий, искренний — если, конечно, можно было назвать что-то в нём искренним. Эвин не знала. Она только почувствовала, как этот смех прошёл сквозь неё — вибрацией, от шеи до поясницы.


— Мне нравится, что ты мне не веришь, — сказал он. — С другими скучно: говоришь комплимент, они тают. А ты — нет.


— Может, потому что я не другие?


— Именно. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Именно поэтому я тебя и позвал.


Эвин захлопнула шкафчик.


— Я не пойду.


— Почему?


— Потому что я не хожу на вечеринки. Я уже сказала.


— А я уже сказал: поэтому и зову. — Он шагнул ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло, исходящее от него. Запах — тот же, древесный, дорогой. И ещё что-то — жвачка, мятная. — Знаешь, Эвин, проблема таких, как ты…


— Каких «таких»? — перебила она, и голос дрогнул.


— Которые всё время прячутся. Вы думаете, что если не высовываться, то ничего плохого не случится. А на самом деле плохое случается в любом случае. Так хотя бы можно получить что-то хорошее между делом.


— Философия от Айзека Моргана, — пробормотала она. — У тебя это на футболке напечатать?


Он снова засмеялся — громче, свободнее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.


— Ого. У мышки есть зубки.


— Я не мышка.


— Докажи. Приходи в пятницу. — Он оттолкнулся от шкафчика и пошёл по коридору, засунув руки в карманы. Через несколько шагов обернулся и добавил: — И кстати, кардиган тебе идёт. Серый — твой цвет.


И ушёл.


Эвин осталась одна. Сердце колотилось так, что она прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить бешеный ритм. «Таблетку. Нет, рано. Просто дыши. Медленнее. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох».


Он всё делал неправильно. Он должен был оскорбить её, как все. Посмеяться над её спиной, над одеждой, над её тихим голосом. Тогда всё было бы просто: она знала бы, что он враг, и держалась бы подальше. Но он говорил «ты красивая» так, будто это была шутка и правда одновременно. Он смотрел ей в глаза, а не на горб. Он помнил её имя.


Она ненавидела его за это. Он не давал ей простого выбора.


На следующей перемене она сидела в библиотеке — в их углу, за стеллажом с энциклопедиями. На столе лежала книга по микробиологии, которую она взяла для подготовки к олимпиаде. Эвин даже не пыталась читать — просто смотрела на страницу, а перед глазами стояло его лицо. «Серый — твой цвет».


Дверь открылась. Она не подняла головы. Но шаги узнала сразу.


— Я так и знал, что ты здесь, — сказал Айзек. Он сел напротив без приглашения, положил руки на стол, чуть наклонился вперёд. — Прячешься от меня?


— Готовлюсь к олимпиаде.


— Ага. Книга вверх ногами.


Эвин опустила взгляд. Книга действительно лежала вверх ногами. Щёки вспыхнули, она перевернула её, чувствуя, как горит лицо.


— Пять баллов за наблюдательность, — пробормотала она. — Хочешь медаль?


— Хочу, чтобы ты перестала притворяться, что тебе всё равно.


Она подняла глаза. Он смотрел на неё — без улыбки, серьёзно. И это было хуже всего. С улыбкой он был опасен, но предсказуем. Без улыбки он становился настоящим. Или слишком хорошим актёром.


— Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Чего ты хочешь?


— Я же сказал. Ты мне интересна.


— Почему? Я некрасивая. Я бедная. У меня горб. Я не умею говорить громко. Я не хожу на вечеринки и не пью. Я не понимаю твоих шуток. Я… — она запнулась, потому что воздуха в лёгких вдруг стало мало. — Я — неправильный человек для твоего внимания.


Айзек молчал секунду. Две. Три.


— Закончила? — спросил он.


— Да.


— Хорошо. А теперь послушай меня. — Он подался вперёд, и расстояние между ними сократилось до полуметра. — Ты не некрасивая. У тебя лицо, которое хочется разглядывать. У тебя скулы — вот здесь, — он провёл пальцем в воздухе, не касаясь её, — и когда ты злишься, они становятся острее. У тебя глаза — они меняют цвет от серого к зелёному, когда ты нервничаешь. Я заметил. В первый день.

Эвин дышала через раз.


— Ты бедная — да. И что? Я родился в богатой семье, это не моя заслуга, просто повезло. Ты умнее меня. Это не везение, это ты сама. Ты читаешь книги, которые я даже названий не выговорю. Я вчера погуглил «Грозовой перевал» — это же полный мрак, зачем ты это читаешь?


— Там про то, как люди разрушают друг друга, — тихо сказала она.


— О, отлично. Значит, у нас есть тема для разговора.


Она чуть не улыбнулась. Сдержалась в последний момент.


— Твой горб, — продолжил он, и она напряглась. — Ты думаешь, это всё, что я вижу? Да, я заметил его. В первый день. Я не слепой. Но знаешь, что ещё я заметил?


— Что? — еле слышно.


— Что ты не прячешься. Ты ходишь с этой спиной каждый день, и ты всё равно приходишь в школу. Ты всё равно садишься за парту, читаешь свои книги, отвечаешь на уроках. Люди пялятся, а ты делаешь вид, что не замечаешь. Это… — он помедлил. — Это жёстко. Я бы так не смог.


Эвин смотрела на него. Она не знала, плакать ей или смеяться. Никто никогда не говорил ей такого. Никто.


— Ты хороший актёр, — сказала она наконец.


— Я не играю.

— Все играют. Особенно такие, как ты.


— Какие «такие»?


— Красивые. Богатые. Которые получают всё, что хотят.


Он усмехнулся, но в усмешке была горечь.


— Ты себе даже не представляешь, что я получаю и чего не получаю.


— Просвети.


— Может, как-нибудь. Если придёшь в пятницу.


Она закатила глаза.


— Ты невыносим.


— Я знаю. Это часть моего шарма. — Он встал, одёрнул толстовку. — Кстати, книга, которую ты читаешь, реально вверх ногами. Я не шутил.


И вышел.


Эвин осталась одна в тишине библиотеки, прижимая ладони к горящим щекам. Она ненавидела его. За то, что он лез в её жизнь. За то, что говорил такие вещи, от которых хотелось плакать и смеяться одновременно. За то, что каждый раз, когда он уходил, она ждала его возвращения.


Вечером она лежала в кровати и думала о пятнице. Она не пойдёт. Конечно, не пойдёт. Это безумие. Это ловушка. Он играет с ней — она знает это. Но какая-то крошечная, голодная до жизни часть её хотела увидеть его дом. Хотела понять, чем он живёт. Хотела посмотреть, как он смеётся со своими друзьями, как двигается, как дышит в своём собственном пространстве.


«Ты жалкая», — сказала она себе. «Ты знаешь, чем это кончится».


Но она ничего не могла с собой поделать.


— —


До пятницы оставалось три дня. Айзек за это время успел:


1. Трижды «случайно» встретить её у шкафчиков.

2. Один раз подсесть к ней в столовой с подносом, полным еды, и сказать: «Ты вообще ешь что-нибудь? У тебя запястья как спички».

3. Прислать ей в школьном чате стикер с котом в очках и подписью «я пытаюсь учить био».

4. И ещё один раз — просто кота, без подписи.

5. Однажды вечером, когда она выходила из школы после дополнительных занятий, появиться на парковке, опустить стекло своей чёрной Audi и крикнуть: «Эвин! Подумала насчёт пятницы?» — так, что обернулись все, кто был рядом. Она чуть не провалилась сквозь землю, но кивнула — быстро, еле заметно. Он улыбнулся и уехал.


Каждый раз, когда он появлялся, у неё сбивалось дыхание. Не в поэтическом смысле — в медицинском. Аритмия учащалась. Она стала пить таблетки не дважды в день, а трижды. Это было плохо. Она знала, что это плохо. Но его присутствие действовало на неё как наркотик и яд одновременно — хотелось, чтобы он ушёл, и тут же хотелось, чтобы остался.

В четверг вечером Эвин стояла перед шкафом. Гардероб был скудным: кардиган, два свитера, пара футболок, джинсы, старая юбка, которую она не носила уже год. Ничего «вечериночного». Ничего, в чём можно прийти в дом к Айзеку Моргану и не выглядеть посмешищем.


Она выбрала чёрные джинсы — самые новые, хотя «новые» означало всего лишь «купленные не в секонд-хенде, а на распродаже полгода назад», — и тёмно-зелёный свитер. Он был чуть великоват, зато скрывал спину. Волосы она распустила — это был единственный её компромисс с красотой, единственное, что ей в себе нравилось. Волосы у Эвин были хорошие: густые, русые, с медным отливом на свету.


Она посмотрела в зеркало. Из зеркала смотрела бледная, худая девочка с острыми скулами и кругами под глазами. Горб под свитером был почти незаметен. Почти.


«Ты совершаешь ошибку», — сказала она своему отражению.


Отражение не ответило.


— —


Пятница. Вечер. Дом Морганов.


Эвин стояла перед воротами и думала: «Я могу развернуться. Просто уйти. Никто не узнает, что я приходила».


Ворота были высокие, кованые, с вензелем «M» в центре. За ними — аллея, подсвеченная фонарями, и дом, который больше напоминал отель: три этажа, панорамные окна, каменная отделка, стеклянная пристройка бассейна. Из открытых окон доносилась музыка — что-то ритмичное, незнакомое. На подъездной дорожке стояло штук десять машин, и ни одна не была старше трёх лет.


Эвин сжала в кармане телефон. Вызов такси — и она дома через пятнадцать минут. Безопасно. Тихо. Одна.


И тут входная дверь открылась, и на крыльцо вышел Айзек.


Он был в чёрной футболке с закатанными рукавами, в джинсах, босиком. В одной руке — бутылка пива, другую он поднял, заслоняясь от света.


— Эвин! — крикнул он. — Стоять! Я тебя вижу!


Она замерла, как олень в свете фар.


Он сбежал по ступенькам, пересёк аллею босиком и открыл ворота. Вблизи от него пахло пивом, всё тем же древесным парфюмом и чем-то ещё — может, летом, может, беззаботностью.


— Ты пришла, — сказал он. Голос был удивлённый и — она могла поклясться — радостный.


— Я ещё не решила, — сказала она, отступая на шаг.


— Решила. Ты уже здесь. — Он взял её за руку. Ладонь была тёплая, сухая, широкая. — Пойдём. Не бойся.


— Я не боюсь.


— Врёшь. Но это нормально. Я разрешаю тебе бояться. Просто делай это внутри.


Он потянул её за собой. У неё не было выбора. Или был — но она не хотела его использовать.


Внутри дом был ещё больше, чем снаружи. Огромный холл с лестницей на второй этаж. Гостиная с камином, в котором никто не разводил огонь — он был декоративный, с подсветкой. Кухня размером с её квартиру. Люди — человек двадцать, может, больше, — сидели на диванах, стояли группами, смеялись. Пахло пивом, пиццей, чьими-то духами. Музыка била басами.


Когда Эвин вошла, несколько голов повернулись в её сторону. Она физически почувствовала взгляды — как прикосновения к спине, к плечам, к лицу. Кто-то шепнул что-то соседу. Она не расслышала слов, но знала их наизусть.


— Эй! — Айзек повысил голос, обращаясь ко всем. — Это Эвин. Она со мной. Вопросы есть?


Вопросов не было. Взгляды стали осторожнее. Айзек Морган только что обозначил её статус: «неприкасаемая». Хотя бы на этот вечер.


Он провёл её в угол гостиной, где на диване сидели Люк и Эштон. Люк при виде Эвин поперхнулся пивом. Эштон просто кивнул — вежливо, как тогда в библиотеке.


— Это Эвин, — сказал Айзек ещё раз, теперь им. — Будьте с ней нормальными.


— А мы всегда нормальные, — возмутился Люк. — Это ты у нас псих.


— Заткнись.


Эвин села на краешек дивана. Ей казалось, что все на неё смотрят. На самом деле смотрели только несколько человек, остальным было всё равно. Но ей-то казалось иначе.


Айзек сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его плеча. Протянул ей стакан с чем-то оранжевым.


— Сок. Без алкоголя. Честно.


Она взяла. Их пальцы соприкоснулись. Искра — банальная, как в плохом романе, — пробежала от кончиков пальцев до основания шеи.


— Спасибо, — сказала она.


— Ты дрожишь.


— Я не дрожу.


— Дрожишь. Хочешь, покажу тебе дом? Там, где меньше людей.