# Incoscienti giovani

Anya Matto

Мия сбегает от серой рутины в знойный, кинематографичный Рим.

Здесь её ждут исцеляющий свет Опекуна, спасительная ирония Мудреца и обжигающая страсть Бунтаря.

Социум диктует правила: выбери удобную роль, вырежи остальное и навсегда запри свою Тьму. Но истинная сила не прощает компромиссов. Эпичный психологический нуар о праве на хаос и смелую юность.

Осмелишься ли ты выйти из массовки, сжечь чужие сценарии и стать бескомпромиссным Режиссером собственной жизни?

© Anya Matto, 2026


ISBN 978-5-0070-1756-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ГЛАВА 1

Реальность начинается со звука.

Сначала это был лишь отдаленный, мягкий гул, похожий на дыхание огромного, древнего животного. Затем сквозь него прорезался характерный, чуть надрывный треск мотора старой «Веспы», пронесшейся где-то внизу, по узкой улице. Следом — звон кофейной чашки о блюдце, доносящийся из бара на углу, и приглушенный, глубокий голос итальянца, произнесшего утреннее приветствие.

Мия открыла глаза.

Свет в спальне был особенным. Это был свет Рима — теплый, медовый, густой, пробивающийся сквозь деревянные жалюзи старинного окна идеальными, кинематографичными полосами. Пылинки танцевали в этих лучах, превращая воздух в комнате в нечто осязаемое, похожее на старую кинопленку.

Она лежала неподвижно, глядя в потолок с сохранившимися остатками фрески, и чувствовала, как в ее голове медленно, со скрипом загружается операционная система.

В нейробиологии этот момент называется активацией Дефолт-системы мозга. Внутренний Сценарист, который спал последние восемь часов, сейчас садился за свою печатную машинку, чтобы напомнить ей, кто она такая. Он готов был начать диктовать привычный текст: «Доброе утро. Тебя зовут Мия. Тебе тридцать три. Ты живешь в районе Трастевере. У тебя сегодня три клиента в тату-салоне. Ты устала еще до того, как встала с кровати. Жизнь — это череда обязанностей…»

— Стоп. Снято, — произнесла Мия вслух. Ее голос прозвучал в утренней тишине низко и слегка хрипло.

Она не собиралась позволять этому ленивому, консервативному Рассказчику писать сценарий ее сегодняшнего дня. Если пустить процесс на самотек, мозг по привычке выберет самый безопасный, но самый унылый жанр — социальную драму. Жанр, в котором она просто проснется, просто выпьет кофе и просто пойдет обслуживать чужие желания. Жанр, в котором она будет всего лишь функцией, неигровым персонажем в чьем-то чужом, более ярком фильме.

Она сбросила легкую льняную простыню и спустила босые ноги на прохладную терракотовую плитку пола. Камень хранил ночную свежесть, и этот контраст мгновенно прояснил мысли.

Мия подошла к высокому, чуть потускневшему от времени зеркалу в тяжелой деревянной раме. Отражение, которое смотрело на нее, было сырым материалом. Девушка с растрепанными темными волосами, в безликой, растянутой серой майке. Плечи чуть сведены вперед, грудная клетка закрыта. Классическая поза сохранения энергии. Поза человека, который готов слиться с обоями.

Она смотрела на себя глазами строгого Режиссера. Картинка в зеркале совершенно не соответствовала тому уровню внутренней свободы, который она собиралась сегодня практиковать. Мозг — Проектор реальности. Он ни за что не поверит в ее уверенность, если ее мышечный корсет транслирует слабость.

Мия сделала медленный, осознанный вдох. Она физически потянула плечи вверх, отвела их назад и мягко опустила, удлиняя шею. Выпрямила спину, почувствовав, как позвонки встают на свои места. Чуть приподняла подбородок. В одну секунду геометрия ее тела изменилась. Из сомневающейся девушки в растянутой майке она превратилась в женщину, которая владеет этой комнатой.

Блуждающий нерв послушно считал новую мизансцену и отправил в мозг отчет: «Грудная клетка раскрыта. Дыхание ровное. Мы контролируем территорию. Запустить выработку тестостерона. Убрать кортизол».

— Другое дело, — едва заметно усмехнулась она своему отражению.

Теперь предстоял следующий, критически важный шаг. Костюмерная.

Мия распахнула дверцы старого антикварного шкафа, пахнущего лавандой и сухим деревом. На вешалках висели вещи, каждая из которых содержала в себе определенный поведенческий код. Ее рука на секунду зависла над уютным, объемным черным худи. Это был соблазн. Худи шептало: «Надень меня. Спрячься. Пусть этот день пройдет незаметно».

Но Режиссер на площадке не имеет права прятаться.

Она отодвинула толстовку в сторону и сняла с вешалки другую вещь. Это была белая мужская рубашка. Плотный, качественный хлопок, жесткий воротник, идеальный крой. Никаких легкомысленных рюшей, никаких полупрозрачных намеков. Эта вещь не пыталась понравиться. Она просто существовала, заявляя о своей самодостаточности.

Мия сбросила серую майку на пол — метафорично и физически прощаясь с синдромом массовки — и просунула руки в прохладные, хрустящие рукава белой рубашки.

Феномен Enclothed Cognition. Одетое познание. Как только ткань коснулась ее плеч, химия тела начала меняться. Она застегнула пуговицы, оставив верхние две расстегнутыми, и небрежно, но точно подвернула рукава до предплечий, открывая тонкие запястья с изящными линиями старых татуировок. В этой легкой небрежности, в этой римской sprezzatura, была спрятана высшая форма контроля. Ей не нужно было застегиваться на все пуговицы, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Она посмотрела в зеркало еще раз. Белый цвет освежил лицо. Жесткие линии воротника задали четкую рамку. Это был костюм ее личной силы. Униформа Творца. В этой рубашке невозможно было сутулиться. В ней было невозможно произносить извиняющимся тоном фразы вроде «Я не уверена» или «Как скажете». Эта рубашка требовала прямых взглядов и ясных решений.

— Я утверждаю тебя на главную роль, — тихо сказала Мия самой себе.

Удовлетворенная кадром, она вышла из спальни в небольшую кухню-гостиную. Окна здесь выходили прямо на узкую улицу Трастевере. Мия распахнула деревянные створки, впуская внутрь гул утреннего города.

Рим дышал. Он пах разогретой брусчаткой, выпечкой, сыростью старого камня и крепким, горьким кофе. Вдалеке, над рыжими крышами, возвышался холм Яникул, где ветер путался в кронах могучих пиний.

Мия подошла к плите и поставила на огонь старую, потемневшую от времени гейзерную кофеварку. Пока вода медленно закипала, она прислонилась бедром к столешнице, скрестив руки на груди — в позе спокойного наблюдения.

Где-то на краю сознания, тонкой, едва уловимой нотой, прозвучала странная мысль. Ей на секунду показалось, что все это — этот идеальный свет, этот безупречный запах кофе, этот густой кинематографичный Рим — слишком совершенно. Словно кто-то невероятно талантливый выстроил эти декорации специально для нее. Словно этот город был соткан из ее собственных воспоминаний об идеальном утре. Но эта мысль промелькнула и тут же исчезла, растворившись в шипении закипающего кофе.

Кофеварка фыркнула, выпуская густой пар. Мия налила темный, плотный эспрессо в тяжелую керамическую чашку. Никакой дешевой посуды. Реквизит должен работать на концепцию. Она поднесла чашку к губам, вдыхая горький аромат, и посмотрела на улицу.

Внизу жизнь набирала обороты. Пожилая итальянка в черном платье медленно шла к пекарне. Двое мужчин в идеальных костюмах экспрессивно обсуждали что-то, размахивая руками. Туристы с рюкзаками растерянно сверялись с картами на телефонах.

Каждую секунду на эту улицу обрушивались миллионы бит информации. И прямо сейчас Мии предстояло настроить свой самый главный инструмент — Ретикулярную Активирующую Систему. Ее внутреннего охранника на фейс-контроле реальности.

Если она сейчас позволит мозгу работать на автопилоте, охранник пропустит в ее сознание только то, что связано с бытовой рутиной: счета за электричество, цены на продукты, шум мусоровоза на соседней улице и легкую тянущую боль в пояснице после вчерашних сеансов татуировки.

Но Режиссер уже сидел в кресле.

Мия сделала первый глоток обжигающего эспрессо и мысленно дала команду своей РАС:

«Сегодня мы снимаем европейское инди-кино. Жанр — эстетика повседневности. Твоя задача — находить красоту в деталях. Искать глубокие цвета. Замечать интересные фактуры. Игнорировать суету. Фиксировать только то, что делает этот фильм стильным».

Она буквально почувствовала, как фокус ее внимания сдвинулся, словно невидимый оператор повернул кольцо на объективе камеры, наводя резкость.

Шум мусоровоза стал просто фоновым эмбиентом, не имеющим значения. Вместо него она услышала, как красиво, с легким эхом, стучат каблуки проходящей мимо женщины по старинной брусчатке. Она перестала замечать облупившуюся краску на стене дома напротив, но ее взгляд выхватил невероятно гармоничное сочетание охры и терракоты там, где свет падал на старый камень. Мир вокруг перестал быть плоским набором проблем. Он стал глубоким, объемным пространством для игры.

Мия допила кофе, поставила чашку в раковину и поправила воротник своей белой рубашки.

Внутри нее была абсолютная тишина. Роскошная тишина подготовленного павильона. Тишина, в которой все декорации стоят на своих местах, свет выставлен, а команда ждет только одного слова.

Она взяла с тумбочки ключи от студии, бросила их в кожаную сумку и подошла к двери.

Сегодня к ней в салон придут люди. Они принесут ей свои истории, свои страхи и свои идеи для татуировок. Они будут пытаться втянуть ее в свои драмы. Но она больше не была неигровым персонажем в их сюжетах. Она была Автором. Она была той, кто монтирует реальность.

Мия распахнула тяжелую деревянную дверь, выходя в теплое римское утро.

Она улыбнулась уголками губ. Камера пошла.


Студия Мии находилась в самом сердце Трастевере, на первом этаже старинного палаццо, увитого густым, изумрудным плющом. Внутри не было ничего от типичных тату-салонов: никаких пугающих черепов на стенах, неоновых вывесок или тяжелого рока из колонок. Это пространство больше напоминало мастерскую режиссера или кабинет дорогого психоаналитика. Высокие сводчатые потолки, стены теплого оттенка слоновой кости, аромат антисептика смешанный с тонкими нотами сандала, и приглушенный, ритмичный джаз, льющийся из винтажного проигрывателя.

Солнце пробивалось сквозь полуприкрытые ставни, ложась на темный деревянный пол четкими, графичными квадратами. Мия сидела на высоком барном стуле у своего рабочего стола, закатывая рукава белой рубашки еще чуть выше. Она чувствовала себя абсолютно на своем месте. Каждая деталь вокруг была выверена, каждый предмет реквизита работал на общую эстетику.

Мелодичный звон колокольчика над дверью разорвал тягучую римскую тишину.

На пороге появилась София. Двадцатидвухлетняя студентка архитектурного факультета, которая записывалась на сеанс еще месяц назад. Но сейчас в студию вошла не беззаботная римлянка, а классическая, карикатурная Жертва из дешевой телевизионной драмы.

София физически транслировала катастрофу. Ее плечи были свернуты внутрь, словно она пыталась закрыть грудную клетку от невидимого удара. Спина сгорблена, подбородок опущен. На ней был объемный, выцветший кардиган, в котором она, казалось, хотела спрятаться от всего мира.

— Ciao, Mia, — произнесла она, и ее голос дрогнул. — У меня… у меня все пошло прахом.

Мия не стала бросаться к ней с дежурными утешениями. Она смотрела на Софию профессиональным, холодноватым, но глубоко эмпатичным взглядом Режиссера, который видит, что хороший актер застрял в ужасном сценарии.

— Buongiorno, Sofi. Проходи. Садись, — Мия указала на мягкое кожаное кресло в центре студии. — Дыши. Я никуда не тороплюсь.

София рухнула в кресло, тяжело вздохнув.

— Алессандро ушел, — выпалила она, закрывая лицо руками. — Вчера вечером. Просто сказал, что мы слишком разные. Я не спала всю ночь. Это конец, Мия. Un disastro totale. Я ничего не могу делать, я не могу дышать. Я думала отменить сеанс, но потом решила… мне нужно что-то, что зафиксирует эту боль. Чтобы я помнила.

Она достала телефон и протянула его Мие. На экране был эскиз: плакучая ива, ветви которой опускались вниз, словно потоки слез, а у корней лежало разбитое анатомическое сердце.

Мия посмотрела на экран. Затем перевела взгляд на Софию.

В голове Мии мгновенно развернулась схема. Это был классический случай. Дефолт-система мозга этой девочки прямо сейчас, в режиме реального времени, писала биографию неудачницы. Ее Ретикулярная Активирующая Система была жестко настроена на поиск подтверждений того, что жизнь окончена. София выбрала жанр Мелодрамы. В этом жанре она должна страдать, носить мешковатую одежду и сделать татуировку, которая будет каждый день, до конца жизни, транслировать ее мозгу один и тот же сигнал: «Я сломлена. Меня бросили».

— София, посмотри на меня, — спокойно сказала Мия. Ее низкий голос прозвучал контрастом к сбивчивой, высокой речи итальянки.

Девушка подняла покрасневшие глаза.

— Ты знаешь, как работает кино? — спросила Мия, присаживаясь напротив нее. Она говорила медленно, уверенно, физически транслируя абсолютную устойчивость. — То, что случилось вчера вечером — это просто факт. Сухой текст сценария. Алессандро собрал вещи и вышел за дверь. Точка.

— Но мне больно! — возразила София, снова сутулясь.

— Боль реальна. Я не спорю, — кивнула Мия. — Но жанр, в котором ты эту боль проживаешь, ты выбираешь сама. Прямо сейчас ты снимаешь дешевую мыльную оперу. Ты надела этот бесформенный кардиган. Ты сжала плечи, давая своему блуждающему нерву сигнал, что ты находишься в смертельной опасности. Твой мозг заливает тебя кортизолом. И в довершение всего ты хочешь набить на своем теле символ вечного траура.

София растерянно моргнула. Она явно ожидала сочувствия, чашки чая и совместных проклятий в адрес бывших парней.

— Я не буду делать этот эскиз, — ровным тоном произнесла Мия, откладывая телефон София на стол.

— Но… почему? Я же плачу за это.

— Потому что я Режиссер на этой площадке, а не простой исполнитель, — Мия чуть улыбнулась, и в этой улыбке была римская sprezzatura — легкая, осознанная небрежность человека, который полностью контролирует процесс. — И я не позволю тебе утверждать себя на роль вечной страдалицы в моем павильоне. Мы будем делать рефрейминг. Мы будем менять жанр.

Мия встала и подошла к окну, за которым шумел Трастевере.

— Давай применим правило «Да, но…». Да, Алессандро ушел. Это финал сцены. ЗАТО теперь у тебя начинается арка независимого персонажа. Ты — студентка архитектурного. Ты молода, ты живешь в самом красивом городе Европы. Твоя боль сейчас — это не конец света. Это отличная фактура. Это глубина твоего персонажа. Мы переписываем жанр с социальной драмы на стильный нуар. Или на французское независимое кино. Героиня нуара не плачет над разбитым сердцем, свернувшись калачиком. Она выпрямляет спину.

Мия подошла к Софи вплотную.

— Встань, — скомандовала она.

София, загипнотизированная спокойной властностью Мии, медленно поднялась.

— Сними этот кардиган. Он тянет тебя на дно.

Девушка послушно сбросила тяжелую вязаную кофту на спинку кресла. Под ней оказалась простая черная майка.

— А теперь расправь плечи, — голос Мии стал тише, но весомее. — Физически. Отведи их назад. Раскрой грудную клетку. Подними подбородок. Дыши животом, а не ключицами.

София сделала глубокий вдох. Ее спина выпрямилась. Анатомия взяла верх над психологией. Как только грудная клетка раскрылась, поза Жертвы исчезла. Тело подало в мозг новый сигнал: опасности нет, мы устойчивы. В глазах Софии мелькнуло удивление — слезы внезапно высохли, а истерика сменилась легким недоумением, смешанным с облегчением.

— Чувствуешь? — спросила Мия. — Твоя биохимия только что изменилась. А теперь о татуировке. Мы не будем бить плакучую иву. Плакучая ива заставит тебя сутулиться, чтобы прятать ее. Мы сделаем линию. Прямую, тонкую, безупречную архитектурную линию. И мы расположим ее ровно по центру твоей груди, вдоль солнечного сплетения.

Мия взяла тонкий маркер и, получив согласный кивок, провела идеально ровную черту между ключицами Софии, уходящую вниз.

— Чтобы эта линия смотрелась идеально, — продолжила Мия, глядя прямо в глаза клиентке, — тебе придется всегда держать спину прямой. Как только ты сутулишься, линия изогнется, и геометрия сломается. Эта татуировка не про Алессандро. Это твой личный Костюм Силы. Это твой внутренний стержень, вынесенный на кожу. Каждый раз, когда ты будешь смотреть в зеркало, ты будешь вспоминать, что ты — главный герой, а не массовка.

София посмотрела на себя в высокое напольное зеркало. Прямая спина. Черная майка. И эта строгая, графичная линия, задающая совершенно новый ритм ее телу.

— È bellissima… — прошептала она. Это прекрасно. — Я хочу это.

— Allora, andiamo. Тогда приступим, — Мия указала на кушетку.

Процесс начался. Мия надела черные нитриловые перчатки. Это тоже был ритуал. Вход в кадр. Каждое движение было отточено до автоматизма, лишено суеты и лишних жестов. Она включила индукционную машинку. Ровное, низкое гудение заполнило студию, сливаясь с джазовым контрабасом из колонок.

Мия склонилась над Софи. Процесс нанесения пигмента под кожу — это всегда интимный, тонкий психологический акт. Игла ритмично касалась кожи, оставляя за собой безупречный черный след. Это было создание новой нейронной связи на физическом уровне. Боль от иглы заставляла Софи концентрироваться на моменте «здесь и сейчас», вытаскивая ее из руминации — мысленной жвачки о прошлом.

Пока машинка гудела, Мия чувствовала невероятный, опьяняющий покой. Она была в абсолютном балансе. Она смотрела на Софию и видела, как метод работает. Она видела, как меняется дыхание клиентки, как расслабляются лицевые мышцы.

На мгновение Мия поймала странное ощущение. Свет из окна падал ровно под тем углом, чтобы освещать рабочую зону, не слепя глаза. Музыка из проигрывателя переключилась на медленную композицию именно в ту секунду, когда темп работы замедлился. Дыхание Софи синхронизировалось с гудением машинки. Все вокруг было настолько гармоничным, настолько подчинено воле Мии, словно реальность была пластилином в ее руках.

«Словно этот город создан исключительно для меня», — промелькнуло у нее в мыслях.

Она тряхнула головой, отгоняя странную, философскую идею. Это просто Рим. Это просто хороший день и ее профессионализм. Ничего более.

— Готово, — произнесла Мия через сорок минут. Она протерла кожу влажной салфеткой с антисептиком и выключила машинку.

Софи поднялась с кушетки и подошла к зеркалу.

Это была другая девушка. Феномен Enclothed Cognition сработал на уровне татуировки. Графичная черная линия на груди требовала от нее статной, уверенной позы. София отвела плечи назад. Линия натянулась, став идеальной осью симметрии.

В глазах итальянки больше не было паники. Там появилась холодная, осознанная эстетика. Тот самый нуар, который Мия ей предложила.

— Я не хочу ему звонить, — внезапно сказала Софи, не отрывая взгляда от своего отражения. — Я вообще не хочу о нем думать. Я хочу пойти выпить кофе на Пьяцца Трилусса. Одна.

— Отличный сценарный ход, — улыбнулась Мия, снимая перчатки. — Наслаждайся своим солирующим кадром. И не смей снова надевать этот кардиган. Выбрось его в ближайшую урну.

— Grazie, Mia. Ты волшебница.

— Я не волшебница. Я просто хороший оператор. Я сменила тебе объектив.

Когда за клиенткой закрылась дверь, Мия осталась одна. Она подошла к раковине, тщательно вымыла руки, физически смывая с себя остатки чужой драмы.

Она посмотрела на улицу. Солнце начало клониться к западу, окрашивая фасады домов Трастевере в глубокий оранжевый цвет. Наступала la controra — время, когда жара спадает, и тени становятся длиннее.

Мия оперлась руками о подоконник. Метод IIIC — Сценарий, Сьемка, Сборка — работал безупречно. Она доказала это сотни раз. Она могла переписать сценарий любого человека, зашедшего в ее студию. Она была идеальным Дирижером чужих жизней, человеком, который знает устройство человеческой психики до последнего винтика.

Но сегодня вечером ей предстояла встреча, где ее собственные настройки будут проходить проверку на прочность. Вечером она должна была увидеться с Флавио. И в его присутствии даже ее выверенный, идеальный контроль иногда давал легкий, почти приятный сбой.

Она отвернулась от окна, взяла с кресла пиджак и накинула его на плечи. Студия опустела, но внутри Мии продолжало звучать ровное, спокойное гудение жизни, которую она создала для себя сама.


Вечер опускался на Рим как медленная, искусная смена фильтров на объективе гениального оператора. Золотой час плавно перетекал в глубокие сумерки, окрашивая небо над холмом Яникул в густой, почти чернильный кобальт. Уличные фонари вспыхивали один за другим, бросая теплые оранжевые круги на неровную брусчатку. Город менял саундтрек: дневной гул машин и крики торговцев уступали место звону тяжелых стеклянных бокалов, приглушенному смеху и обрывкам джазовых мелодий, льющихся из открытых дверей энотек.

Мия шла вдоль набережной Тибра. Вода в реке казалась темным, тяжелым шелком. Воздух пах остывающим камнем, жареными каштанами и той специфической, влажной прохладой, которая бывает только в итальянской столице после захода солнца.

Она не спешила. Ее походка была уверенной, спокойной, лишенной суеты. Белая мужская рубашка, которая утром служила ей строгой Униформой Творца, теперь, со слегка ослабленным воротником и закатанными рукавами, выглядела просто элегантно. Мия находилась в состоянии глубокого психологического баланса. Дефолт-система мозга, склонная к вечерней тревоге и прокручиванию ошибок дня, молчала. Внутренний Режиссер был доволен отснятым материалом.

Ее путь лежал в небольшую кофейню-бар, затерянную в лабиринте узких улиц Трастевере, вдали от туристических троп. Это было место для своих. Пространство, где не было фальши.

Она толкнула тяжелую дубовую дверь. Мелодичный звон возвестил о ее приходе.

Внутри пахло свежемолотыми кофейными зернами, старым деревом и терпким красным вином. Освещение было идеальным — низким, интимным, создающим красивые тени, в которых можно было спрятать любую усталость. За длинной цинковой стойкой стоял Флавио.

Если бы понятие sprezzatura — искусства делать сложные вещи с абсолютно непринужденным, легким видом — нужно было проиллюстрировать фотографией, это был бы портрет Флавио. На нем была простая черная футболка и льняной фартук. Его темные волосы лежали с той естественной, элегантной небрежностью, на создание которой у других мужчин уходят часы перед зеркалом. Он протирал тяжелый стеклянный стакан белым полотенцем, слушая рассказ пожилого итальянца, сидящего за барной стойкой. Флавио не суетился. Его пластика была плавной, заземленной, лишенной напряжения.

Он поднял глаза, услышав звук двери. Увидел Мию, и уголки его губ тронула мягкая, ироничная улыбка. В этом взгляде не было ни оценки, ни попытки произвести впечатление. В нем было абсолютное, безусловное принятие.

— Buonasera, Regina, — произнес он своим низким, спокойным голосом, откладывая полотенце. Добрый вечер, Королева.

— Buonasera, Flavio, — Мия подошла к стойке и опустилась на высокий деревянный стул. Она физически почувствовала, как остатки дневного контроля, тот самый каркас Режиссера, который она держала весь день, начинает медленно растворяться в этой атмосфере.

Флавио не стал спрашивать, что она будет пить. Он знал ее ритм. Он достал пузатый бокал, налил в него на два пальца густого, рубинового Примитиво и поставил перед ней вместе с крошечной тарелкой темных, маслянистых оливок.

— Ты выглядишь так, словно сегодня лично спасла этот город от уныния, — заметил он, опираясь предплечьями о стойку и глядя на нее с теплой усмешкой. — Спина прямая, взгляд сфокусированный. Твоя внутренняя хлопушка сегодня работала без перерывов?

Мия сделала медленный глоток. Вино было терпким, с нотами черной вишни и дыма.

— У меня был сложный кастинг, — ответила она, чуть расслабляя плечи. — Вытаскивала одну хорошую актрису из жанра дешевой мелодрамы. Заставила ее выпрямить спину и переписать сценарий. Сработало идеально.

Флавио тихо рассмеялся. Это был грудной, глубокий звук, от которого в воздухе словно становилось теплее.

— Ты гениальный Режиссер, Мия. Никто не умеет так виртуозно монтировать смыслы, как ты. Но знаешь, в чем главная профессиональная деформация создателей кино?

— Просвети меня.

— Они забывают, что иногда можно просто сесть в зрительный зал и позволить фильму идти своим чередом, — Флавио взял кофейную чашку и принялся неспешно протирать ее. — Твой метод работает. Я вижу это по твоим глазам. Ты контролируешь свет, ты выбираешь саундтрек, ты следишь за осанкой. Но тотальный контроль — это тоже иллюзия, cara mia. Очень красивая, очень эстетичная, но иллюзия.

Мия чуть прищурилась, рассматривая его. Флавио всегда действовал на нее именно так. Он не спорил с ее психологическими теориями, он их заземлял. Если днем она была Воином и Творцом, который ломает старые нейронные связи и строит новые, то рядом с Флавио она встречалась со своим внутренним Мудрецом. Той частью психики, которая знает: высшая форма силы — это способность отпустить вожжи. Психологическая гибкость, о которой она сама писала в своих черновиках.

— Ты предлагаешь мне пустить все на самотек? Снова стать массовкой? — с легким вызовом спросила она, хотя в ее голосе не было агрессии. Только исследовательский интерес.

— Assolutamente no, — он покачал головой. Абсолютно нет. — Массовка не понимает, что она в фильме. А ты понимаешь. Я говорю о легкости. О том самом зазоре между событием и твоей реакцией на него. Ты так усердно держишь этот идеальный кадр, так стараешься не впасть в социальную драму, что тратишь на это колоссальную энергию.

Флавио обошел барную стойку и прислонился к ней рядом со стулом Мии. Он оказался совсем близко. От него пахло кофе, цитрусовым парфюмом и легкостью. Его присутствие было настолько плотным, настолько реальным, что Мии на секунду показалось, будто гравитация в баре усилилась.

— Ты не можешь контролировать погоду, Мия, — тихо сказал он, глядя на улицу через витринное окно. — Если пойдет дождь, твой внутренний Режиссер скажет: «Отлично, это смена жанра, мы снимаем нуар, это будет красиво». И это правильно. Это спасет тебя от отчаяния. Но иногда… иногда дождь — это просто вода, падающая с неба. Тебе не нужно каждую секунду придавать ему кинематографический смысл. Можно просто промокнуть и посмеяться над этим.

Мия молчала, вращая бокал за тонкую ножку. Рубиновые блики скользили по ее пальцам. Слова Флавио проникали куда-то очень глубоко, минуя логические фильтры. Он описывал тот самый этап Психосинтеза, когда человек, собрав все свои субличности, перестает напряженно управлять ими и позволяет оркестру играть самому.

Она посмотрела на профиль Флавио. Четкая линия челюсти, спокойный, чуть ироничный взгляд. В нем не было надрыва. Он не пытался ничего доказать этому миру. Он просто жил, наслаждаясь каждым глотком эспрессо, каждым разговором, каждым лучом римского солнца. Он был живым воплощением античного стоицизма, переведенного на язык современного инди-попа.

И вдруг, на какую-то неуловимую долю секунды, реальность вокруг дрогнула.

Это было похоже на микроскопический сбой в реальности, на пропуск одного кадра в кинопленке. Свет от винтажной лампы над баром мигнул. Шум с улицы на мгновение полностью исчез, словно кто-то повернул ручку громкости на пульте до нуля. А фраза, которую только что произнес Флавио про дождь… Мия внезапно поняла, что она звучит точь-в-точь как строчка из Введения к ее собственной научной работе, которую она редактировала на прошлой неделе. Слово в слово. Ритм в ритм.

Она моргнула. Гудение холодильника и джазовый саксофон мгновенно вернулись. Свет горел ровно. Флавио смотрел на нее все с той же теплой усмешкой, ожидая ответа.

Галлюцинация? Усталость зрительной коры? Или ее собственная Дефолт-система уже настолько мастерски монтирует реальность, что вкладывает ее мысли в уста других людей?

— Ты прав, — медленно произнесла Мия, решив проигнорировать этот странный «глитч». Она сделала глубокий вдох и физически, осознанно позволила своим плечам опуститься еще ниже. Она сняла с себя тяжесть режиссерского кресла. — Ирония в том, что я сама учу людей не быть серьезными. Серьезность — это фасад, за которым прячется страх. А сама иногда забываю снять этот фасад.

— Вот поэтому я здесь, — Флавио мягко коснулся ее руки, лежащей на стойке. Его пальцы были теплыми и сухими. Контакт, возвращающий в тело. — Чтобы напоминать тебе, что жизнь — это не только процесс монтажа. Это еще и бокал Примитиво вечером во вторник.

Мия почувствовала, как тепло от его прикосновения распространяется по руке, снижая пульс до идеального, спокойного ритма. В этот момент она испытала невероятное, всепоглощающее чувство безопасности. Ей не нужно было держать лицо. Ей не нужно было анализировать его позу или выстраивать свою. С Флавио она могла позволить себе роскошь быть неидеальной, уставшей, растерянной — и знать, что этот кадр все равно будет красивым.

В психологии это называется интеграцией. Когда ты перестаешь воевать с реальностью и просто растворяешься в моменте. Флавио олицетворял ту часть ее души, которая знала ответы на все вопросы без всяких сложных теорий.

— Как прошел твой день? — спросила она, переводя взгляд на улицу. За окном проехала пара на старом скутере, парень что-то кричал девушке, смеясь сквозь шум мотора.

— Безупречно рутинно, — Флавио убрал руку и вернулся за стойку. — Утром пережарил партию зерен. Выбросил. Сварил новую. Слушал, как синьор Росси жалуется на правительство. Подал сорок чашек капучино. И ждал, когда ты придешь, чтобы принести сюда немного своей сложной, очаровательной римской меланхолии.

Он говорил это без малейшего пафоса. Для него рутина не была синонимом скуки. Он находил в повторяющихся действиях ту же глубину, которую Мия искала в сложных психологических метаморфозах. Он был заземляющим проводом ее сложной системы.

Они проговорили еще час. Они обсуждали кино, вкус вина, феномен времени и то, как странно люди добровольно усложняют себе жизнь, отказываясь от простых удовольствий.

В баре становилось больше людей. Пространство наполнилось густым, комфортным итальянским гулом. Мия сидела за стойкой, впитывая эту эстетику. Ее Внутренний Оператор сейчас работал на автомате, фиксируя красивые блики на бокалах, естественную грацию движений Флавио, мягкий свет ламп. Ей не нужно было давать команду «Мотор». Фильм снимал сам себя.

Она допила вино и положила на стойку купюру, прижав ее пустой тарелкой из-под оливок.

— Мне пора, — Мия поправила воротник белой рубашки, возвращая себе легкий контур собранности. — Завтра ранний сеанс. Нужно подготовить эскизы.

Флавио не стал ее удерживать. В этом была его магия — он никогда не пытался привязать к себе или заполнить собой все пространство.

— Buonanotte, Mia, — он кивнул, убирая бокал. Доброй ночи. — Оставь свой режиссерский рупор дома хотя бы на ночь. Дай своему Сценаристу выспаться.

— Обещаю подумать об этом, — она искренне улыбнулась.

Она вышла из бара на прохладную улицу. Ночная свежесть коснулась кожи. Мия шла по узким переулкам Трастевере в сторону своей квартиры. Брусчатка мягко пружинила под шагами.

Она подняла глаза на ночное небо. Звезд почти не было видно из-за городского освещения. Мия чувствовала себя целостной. Она была Автором, который позволил себе небольшую передышку.

Но в глубине ее сознания, там, где работали самые скрытые, базовые алгоритмы, тихо пульсировал тот самый странный «глитч». Чувство абсолютной нереальности происходящего. Ощущение, что этот прекрасный Рим, этот теплый воздух и даже ироничный взгляд Флавио — все это было соткано из материи ее собственных снов.

Мия достала ключи, подошла к своей двери и провернула замок. Щелчок механизма прозвучал в тишине улицы четко, как звук закрывающейся кинохлопушки.

Первый акт был отснят безупречно.

## ГЛАВА 2

Утро в Риме никогда не наступает внезапно. Оно проступает сквозь ночные тени медленно, слой за слоем, как изображение на старом полароидном снимке. Сначала проявляются четкие контуры карнизов, затем крыши окрашиваются в мягкий терракотовый цвет, и только потом узкие улицы наполняются густым, осязаемым золотым светом.

Мия стояла у длинной цинковой стойки в небольшом баре на углу Виа делла Лунгаретта. Это было классическое римское заведение: без посадочных мест, с высокими потолками, шумное, пропахшее жареными кофейными зернами и сладкой ванильной пудрой от свежих cornetti. Люди заходили сюда на три минуты, бросали монеты на стойку, выпивали свой эспрессо одним глотком, обменивались парой экспрессивных фраз с бариста и исчезали в утренней суете.

Мия была одета в свободную рубашку из тонкого льна глубокого графитового оттенка и широкие светлые брюки. Ткань приятно холодила кожу. Сегодня ее внутренний дресс-код предполагал не жесткую структуру строгой сеньоры, а текучую, интеллектуальную наблюдательность.

Она заказала un caffè macchiato и прислонилась бедром к стойке, обхватив горячую керамическую чашку длинными пальцами.

Слева от нее стояла женщина лет сорока. На ней был дорогой, но скучный бежевый тренч. Женщина смотрела прямо перед собой, в стеклянную витрину с выпечкой, но было абсолютно очевидно: она не видела ни круассанов, ни Рима, ни солнечного света. Ее взгляд был расфокусирован, брови напряженно сдвинуты к переносице, а пальцы механически отстукивали нервный ритм по экрану заблокированного смартфона.

Мия сделала крошечный глоток кофе, чувствуя идеальный баланс горечи робусты и мягкости молочной пены. Она смотрела на женщину профессиональным взглядом. Для психолога этот застывший, отсутствующий взгляд был открытой книгой.

Прямо сейчас, в эту самую секунду, женщина находилась не в римском баре. Она находилась в темной, душной комнате своего собственного подсознания, где ее Дефолт-система мозга (DMN) работала на предельных оборотах.

Мия знала эту физиологию наизусть. Дефолт-система — это тот самый Внутренний Рассказчик, неутомимый сценарист, который активируется, когда человек «ничего не делает». Пока женщина механически ждала свой кофе, ее Рассказчик сидел за печатной машинкой и судорожно строчил текст ее биографии. И судя по напряженной линии челюсти, жанром этого текста был дешевый, изматывающий триллер выживания.

Внутренний голос женщины наверняка прокручивал старые пластинки: «Я опаздываю. Снова этот отчет. Вчера мы поссорились с мужем. Почему он так сказал? Наверное, мы отдаляемся. Денег не хватает. Я выгляжу уставшей. Жизнь проходит мимо…»

Это явление называлось руминацией — навязчивым, бесконечным повторением одних и тех же негативных мыслей. Эволюционная ловушка, заставляющая мозг искать угрозы там, где их нет.

Мии стало почти физически жаль эту женщину. Она стояла в одном из самых красивых городов мира, в окружении невероятной эстетики, но ее Ретикулярная Активирующая Система (РАС) — тот самый строгий охранник на фейс-контроле — блокировала все входящие данные, не соответствующие жанру ее внутренней трагедии. Женщина была слепа. Она видела лишь галлюцинацию, смоделированную ее собственными страхами.

«Мы не видим реальность, — мысленно произнесла Мия строчку из своей научной работы. — Мы видим Контролируемую Галлюцинацию, согласованную с нашими ожиданиями. Теория предиктивного кодирования. Мозг предсказывает, что он увидит, еще до того, как мы открываем глаза».

Бариста с громким стуком поставил перед женщиной чашку капучино. Она вздрогнула, выныривая из своего транса, быстро бросила евро на стойку, пробормотала «Grazie» и выбежала на улицу, так и не расправив плечи. Сценарий остался прежним.

Мия глубоко вдохнула запах свежей выпечки. Осознанность — это не врожденный дар. Это ежеминутный, технический труд. Чтобы не стать такой же актрисой массовки, заблудившейся в лабиринтах собственного разума, нужно было постоянно держать руку на режиссерском пульте.

Она закрыла глаза на пару секунд, практикуя инструмент «Утренние титры». Ей нужно было задать четкое Техническое Задание для своего Рассказчика, прежде чем выйти в город.

«Итак, — скомандовала она самой себе, формируя четкую мысленную установку. — Сегодня наша героиня играет роль Спокойного Наблюдателя. Она никуда не спешит. Любая случайность на ее пути — это интересный сценарный ход. Ее фокус настроен на глубокие тени, красивую архитектуру и интеллектуальную легкость. Жанр сегодняшнего дня — созерцательное инди-кино. Камера. Мотор».

Открыв глаза, она физически почувствовала, как переключились фильтры в ее восприятии. Цвета вокруг стали плотнее. Звук кофемолки перестал быть просто техническим шумом — он встроился в ритм бара, став частью естественного джазового саундтрека этого утра.

Мия допила макиато, оставила монету рядом с чашкой и вышла из бара.

Улица встретила ее потоком теплого воздуха. Она пошла по направлению к Виа Джулия, наслаждаясь каждым шагом. Ее кроссовки мягко ступали по брусчатке. Плечи были опущены, дыхание ровным.

Она размышляла о концепции «Я». Большинство людей держатся за свою идентичность, как за спасательный круг. Они верят, что их характер высечен из мрамора. Но метод IIIC доказывал обратное: личность — это не монолит. Это процесс. Это набор сменяющихся кадров. И если прямо сейчас она чувствовала себя легкой и свободной, это не было иллюзией или «розовыми очками». Это была ее правда на данный момент. Правда, которую она осознанно выбрала в своей монтажной комнате.

Она свернула в узкий переулок, где высокие кирпичные стены создавали приятную, прохладную полутень.

И тут это произошло снова.

Ощущение идеальности.

Мия остановилась. Она посмотрела на старинный фонтанчик — nasoni, из которого ровной струей текла прозрачная ледяная вода. Вода падала на потемневший от времени камень с таким безупречным, ритмичным звуком, что это казалось продуктом работы гениального саунд-дизайнера. Свет пробивался сквозь листья плюща, висящего на стене, и падал ровно в центр композиции, создавая идеальное правило третей, словно кадр выстроил оператор Уэс Андерсон или Паоло Соррентино.

Она подняла взгляд. Высоко в небе, в узкой полоске между крышами, пролетела стая птиц. Они синхронно сменили направление полета. Их движение было настолько математически выверенным, настолько симметричным, что на долю секунды Мии показалось, будто она видит алгоритм, программный код, скрытый за оперением.

«Слишком красиво», — подумала она, чувствуя легкий, будоражащий холодок, который зародился где-то в солнечном сплетении.

Это было профессиональным любопытством. Как психолог, она прекрасно знала, как работает феномен Баадера-Майнхоф — иллюзия частотности. Когда ты настраиваешь РАС на поиск красоты, мозг начинает выхватывать красоту из хаоса. Но сейчас… сейчас ей казалось, что хаоса не существует вовсе. Словно сам город подстраивался под частоту ее мыслей, как послушная, гигантская голограмма. Словно Рим был не древней столицей из камня и бетона, а продолжением ее собственной нервной системы.

Если она захочет, чтобы свет стал теплее — он станет. Если она решит, что следующий прохожий будет одет в красное — он выйдет из-за угла.

Мия моргнула, сбрасывая наваждение. В психологии это состояние описывалось как дереализация, но она не чувствовала распада личности. Напротив, она чувствовала себя невероятно целостной. Просто декорации казались слишком послушными.

— Оператор, убавьте контрастность, мы не снимаем фэнтези, — пробормотала она вслух с ироничной усмешкой, применяя свое же правило режиссерского хлопка.

Наваждение мгновенно рассеялось. Птицы скрылись за крышами. Вода из фонтанчика зажурчала вполне обычно, слегка разбрызгиваясь на ботинки.

Она поправила воротник льняной рубашки, возвращаясь в реальность фактов. Сегодня утром у нее была запланирована встреча, которая всегда возвращала ее на землю, дарила ощущение уюта и абсолютной безопасности.

Она шла на встречу с Дэнни.


Дэнни был реставратором, работающим с архивами и древними фолиантами в Ватикане. Он был полной противоположностью римской суете и ироничной легкости Флавио. Если Флавио был воздухом, то Дэнни был теплой, плодородной землей. Он был мягким, глубоким, основательным. В системе ее внутренних архетипов, по теории Ассаджиоли, Дэнни идеально попадал в архетип Опекуна. Рядом с ним не нужно было быть Творцом, не нужно было режиссировать реальность или принимать сложные решения. Рядом с ним можно было просто снять тяжелые доспехи, выдохнуть и позволить кому-то другому нести ответственность за кадр.

Мия знала, что потребность в безопасности — это базовый инстинкт. И Дэнни закрывал эту потребность так бережно, словно укрывал ее теплым кашемировым пледом.

Но, подходя к Виа Джулия, одной из самых элегантных улиц Рима, где они договорились выпить вторую чашку кофе, Внутренний Сценарист Мии вдруг выдал тревожную ремарку.

Она поймала себя на мысли, что уют, который дарит Дэнни, слишком предсказуем. Это был прекрасный, светлый жанр. Но в кинематографе есть закон: если в кадре слишком долго светит идеальное солнце, если герои только улыбаются и заботятся друг о друге, зритель начинает задыхаться от скуки. Конфликт — это двигатель сюжета. Без тени свет теряет свою глубину.

Жанр «День Сурка», о котором она писала в своем методе, подкрадывался незаметно, маскируясь под комфорт.

Она остановилась у стеклянной витрины антикварной лавки, чтобы проверить свое отражение. Графитовая рубашка, расслабленная пластика. Она выглядела хорошо. Но в глубине темных глаз мелькнула искра чего-то первобытного. Чего-то, что требовало динамики. Чего-то, что было готово разрушить идеальную декорацию просто для того, чтобы посмотреть, как красиво разлетаются осколки.

Мия глубоко вдохнула, заставляя эту мысль раствориться. Не сейчас. Сейчас время Света.

Она свернула за угол и увидела его. Дэнни стоял у небольшого бистро, опираясь на ограду. На нем была простая, но идеально сидящая светлая рубашка, его русые волосы слегка растрепал ветер. Он заметил ее, и его лицо мгновенно озарилось той самой открытой, теплой улыбкой, от которой в груди все сжималось от нежности.

Сцена была выстроена. Актриса вошла в кадр.

Виа Джулия — одна из тех римских улиц, где время не просто останавливается, оно густеет, превращаясь в прозрачную смолу. Здесь нет туристической суеты, нет неоновых вывесок и кричащих витрин. Только ровные фасады старинных палаццо, обвитые темно-зеленым плющом, кованые фонари и гладкие, отполированные веками камни мостовой. Это идеальная локация для съемок классического, неспешного европейского кино о вечных ценностях.

Дэнни ждал ее у входа в небольшую кофейню.

Он стоял, прислонившись спиной к стене цвета жженой сиены, и читал что-то в телефоне. В его облике не было ни капли той напряженной, демонстративной маскулинности, которую мужчины часто используют как социальный фасад. На нем были светло-бежевые льняные брюки и тонкий кашемировый джемпер песочного оттенка, наброшенный на плечи поверх белой футболки. Его пластика была мягкой, заземленной, лишенной резких углов.

Мия замедлила шаг, позволяя своему Внутреннему Оператору взять крупный план.

В системе архетипов, которую она так тщательно описывала в своем методе, Дэнни был абсолютным, стопроцентным воплощением Опекуна. Он был тем самым надежным укрытием, гаванью, в которую возвращаются корабли после долгих штормов. Если Флавио учил ее относиться к жизни с иронией, то Дэнни учил ее тому, что она заслуживает абсолютной, безусловной заботы.

Он поднял голову, его светлые глаза встретились с ее взглядом, и лицо мгновенно изменилось. Улыбка Дэнни была глубокой, искренней реакцией, от которой вокруг глаз собирались тонкие, теплые лучики морщинок.

— Привет, — он сделал шаг навстречу и обнял ее.

Это объятие сработало как идеальный нейробиологический хак. Мия физически почувствовала, как блуждающий нерв отправляет в мозг срочную телеграмму: «Мы дома. Угрозы нет. Включить парасимпатическую нервную систему». В кольце его рук ей не нужно было держать спину неестественно прямо. Ей не нужно было быть Режиссером, следящим за каждой деталью кадра. Рядом с ним она могла просто опустить плечи и позволить себе быть слабой.

— Ты пахнешь старой бумагой и чем-то сладким, — произнесла Мия, отстраняясь, но оставляя свои ладони на его предплечьях.

— Пыль веков и миндальный круассан, — усмехнулся Дэнни. — Мой типичный ватиканский парфюм. Идем? Я знаю, что тебе сейчас нужен кофе, в котором будет ровно столько молока, чтобы не перебить вкус робусты, но достаточно, чтобы сделать утро мягче.

В этом был весь Дэнни. Он читал ее потребности до того, как она успевала их озвучить.

Они взяли кофе навынос и медленно пошли вдоль Виа Джулия, направляясь в сторону Тибра. Солнце нагревало каменные стены, отдавая это тепло узкой улице.

— Как продвигается работа с манускриптом? — спросила Мия.

Дэнни был реставратором высшей категории, одним из немногих приглашенных специалистов, имеющих доступ в секретные архивы Ватикана. Его работа заключалась в спасении ветхих, рассыпающихся от времени страниц.

— Я сейчас работаю над трактатом шестнадцатого века, — его голос стал чуть глубже, в нем зазвучала увлеченность. — Удивительное чувство. Бумага настолько хрупкая, что реагирует даже на изменение температуры моего дыхания. Кто-то очень давно написал эти слова, вложил в них свои мысли, свои страхи. А потом время и влажность покрыли их плесенью. Моя задача — не переписать текст. Я не имею права менять ни одной буквы. Моя задача — с помощью правильных химических растворов очистить грязь и укрепить волокна, чтобы текст снова стал читаемым.

Мия слушала его, глядя на профиль Дэнни. Идеальный нос, мягкая линия подбородка. Его слова звучали как поэзия, но Внутренний Сценарист Мии мгновенно перевел их на язык психологии.

«Забавно, — подумала она. — Мы с ним занимаемся совершенно разными вещами. Он берет старый сценарий и бережно реставрирует его, считая оригинальный текст священным. А я беру старый сценарий человека, вычеркиваю целые абзацы, объявляю их когнитивными искажениями и заставляю писать новый жанр. Дэнни лечит прошлое. Я режиссирую будущее».

— Иногда мне кажется, — произнесла Мия вслух, отпивая кофе, — что к человеческой психике ты бы подошел так же. Бережно очищая каждый слой.

— Люди — это те же манускрипты, Мия, — Дэнни тепло посмотрел на нее. — Под слоями социальной копоти, под чужими ожиданиями и страхами всегда скрывается оригинальный, красивый текст. Нужно просто создать правильные условия, чтобы человек перестал бояться этот текст показать. Без агрессии. Без резких смен ракурса.

Она кивнула, признавая правоту его философии. В его присутствии ее собственная теория «смены жанра» казалась слишком радикальной, слишком требовательной. Дэнни не требовал от нее надевать Костюм Силы. Он был готов любить ее в растянутой серой майке, уставшую, разбитую.

Они остановились у парапета, ограждающего набережную Тибра. Река медленно несла свои мутные воды, отражая солнечные блики.

Мия прикрыла глаза, подставляя лицо легкому ветру. Ей было бесконечно хорошо. Биохимия тела находилась в идеальном покое. Дофамин, окситоцин, серотонин — все было в норме. Это была идеальная, безупречно снятая сцена романтического умиротворения.

Но именно эта безупречность вдруг начала вызывать у нее едва уловимое, глухое раздражение.

Мия открыла глаза и проанализировала свое состояние, включив опцию внутреннего наблюдателя. Что сейчас происходит? Почему в этой абсолютной безопасности ей вдруг стало тесно?

Ответ пришел из ее собственной книги.

Она находилась в жанре «День Сурка». Да, это был роскошный, красивый, безопасный День Сурка, но это была петля. В этом жанре не было вызова. Мозг — ленивый, но невероятно прожорливый до информации орган. Если нейронной сети нечего предсказывать, если все сюжетные ходы известны наперед, если партнер всегда понимающий, а погода всегда хорошая — мозг начинает засыпать. Наступает энтропия личности.

Чтобы развиваться, Герою нужен конфликт. Ему нужно сопротивление материала. Ему нужна тьма, чтобы свет имел хоть какой-то смысл.

Дэнни был Светом. Чистым, неразбавленным, исцеляющим Светом. Но жить только на солнечной стороне улицы — значит добровольно отказаться от глубины.

Мия посмотрела на Дэнни. Он смотрел на воду, и ветер слегка шевелил воротник его кашемирового джемпера. Он был настолько идеальным, настолько попадал в ее скрытую детскую потребность в идеальном Опекуне, что это снова, как и утром у фонтана, вызвало эффект легкого головокружения.

«Он дает мне ровно то, что просит моя психика, — подумала она, чувствуя холодок. — Ни больше, ни меньше. Он ни разу не перешел мои границы. Он всегда угадывает мое настроение. Словно он читает сценарий прямо из моей головы».

И тут случился визуальный «глитч».

По набережной проехал велосипедист. Старый, скрипучий велосипед. Мужчина в кепке нажал на хромированный звонок. Дзинь-дзинь.

Этот звук идеально совпал с тем моментом, когда Дэнни моргнул.

Мия перевела взгляд на старинные часы на башне на другой стороне реки. Секундная стрелка сделала рывок. Тик. И в эту же долю секунды колокол соседней церкви издал одиночный удар.

Звук, движение, свет — все в этом городе было синхронизировано с пугающей, математической точностью. В реальности так не бывает. В реальности машины сигналят невпопад, люди говорят одновременно, а ветер дует против правил композиции. Только на стадии пост-продакшна, в монтажной комнате, звукорежиссер может так идеально подогнать аудиодорожку под моргание актера.

— Мия? — голос Дэнни вывел ее из оцепенения. Он накрыл ее ладонь своей рукой. — Твои мысли сейчас звучат громче, чем шум этой реки. Ты где?

Она моргнула. Город снова стал обычным Римом. Велосипедист скрылся за поворотом, часы шли своим ходом.

— Я здесь, — она слабо улыбнулась, переплетая свои пальцы с его. — Просто… профессиональная деформация. Пытаюсь анализировать момент вместо того, чтобы просто в нем находиться.

— Выключи своего Режиссера, — мягко посоветовал Дэнни. — Позволь себе роскошь побыть зрителем. Тебе не нужно контролировать каждый кадр. Мир не рухнет, если ты отпустишь пульт управления.

Он был прав. Но он не знал главного: Герой не может вечно сидеть в зрительном зале, иначе фильм закончится.

— Мне пора в студию, Дэнни, — Мия мягко высвободила руку. Ей нужно было движение. Ей нужна была динамика, чтобы прогнать это странное чувство пластиковой идеальности. — У меня в одиннадцать запись. Сложный проект, перекрытие старого шрама.

— Конечно, — он не стал настаивать. В его принятии не было обиды. — Зайдешь вечером? Я приготовлю пасту. Ту самую, с трюфельным маслом, которую ты любишь.

Сценарий заботы продолжался.

— Зайду, — кивнула она, чувствуя одновременно благодарность и странную, тянущую пустоту.

Они попрощались на углу Виа Джулия. Мия смотрела ему вслед, пока его светлая фигура не растворилась в римской перспективе.

Ее Внутренний Оператор зафиксировал этот момент: красивая женщина стоит на фоне древней архитектуры, провожая взглядом идеального мужчину. Мелодрама. Безопасность. Покой.

Но стоило Мие повернуться и пойти в сторону своей студии в Трастевере, как ее тело само, бессознательно, начало менять пластику. Мягкая расслабленность, которую подарил ей Дэнни, исчезла. Шаг стал более четким, пружинистым. Руки, до этого спрятанные в карманы брюк, теперь свободно двигались в такт ходьбе. Подбородок чуть приподнялся.

Ее Ретикулярная Активирующая Система, уставшая от пастельных тонов и предсказуемости, жаждала контраста. Мозг требовал новой информации, новых стимулов, нарушения правил.

Мия подошла к своей студии, достала ключи и открыла тяжелую деревянную дверь. Внутри было тихо, пахло сандалом и дезинфицирующим средством. Ее личный, контролируемый павильон.

Она повесила сумку, налила стакан холодной воды и подошла к зеркалу. Выпрямила спину, настраивая осанку Творца. Взгляд снова стал цепким и глубоким.

Она еще не знала, что сценарий уже переписан. Что ее психика, уставшая от уютного Дня Сурка, уже отправила запрос в Кастинг-дирекцию. Ей нужен был конфликт. Ей нужен был хаос, способный разрушить эту стерильную идеальность. Ей нужна была первобытная энергия, которая заставит ее не просто анализировать кадр, а потерять над ним контроль.


Вдруг резко звякнул колокольчик над дверью студии. Как звук сломавшейся струны.

Мия обернулась.

Свет в дверном проеме перекрыла высокая мужская фигура.

На несколько секунд, пока глаза Мии адаптировались к контрасту, он оставался лишь темным, графичным силуэтом на фоне залитой солнцем улицы.

А затем он сделал шаг внутрь.

Внутренний Оператор Мии, привыкший работать в плавном, неспешном ритме, внезапно потерял фокус. Картинка дрогнула. Ретикулярная Активирующая Система (РАС), которая все утро была заботливо настроена на поиск мягкой эстетики, светлых тонов и уюта, дала резкий технический сбой.

В ее павильон вошел хаос. Это была темная, тяжелая, абсолютно заземленная первобытная энергия.

Мужчине было на вид около тридцати пяти. Густые, почти черные волосы с легкой небрежностью падали на лоб. На нем не было ничего из того, что принято называть «стилем» в модных глянцевых журналах. Простая угольно-черная футболка, плотно облегающая плечи, и темные брюки. Никакого пижонства, никаких попыток казаться кем-то другим. Вся его сила заключалась в феноменальной, пугающе естественной пластике. Он двигался так, словно гравитация в этой комнате подчинялась лично ему.

— Salve, — произнес он.

Его голос был низким, с легкой хрипотцой и отчетливым, густым римским акцентом. В нем не было ни заискивания клиента, ни искусственной вежливости туриста.

— Buongiorno, — ответила Мия. Ей потребовалась доля секунды, чтобы заставить свою спину выпрямиться. Каркас Режиссера, который она выстроила утром, надев белую рубашку, сейчас проходил серьезное испытание на прочность.

Он не стал сразу подходить к ее рабочему столу. Вместо этого он неспешно прошел по студии, рассматривая эскизы на стенах, высокие своды потолка, минималистичные кожаные кресла. Он не просто смотрел — он оценивал мизансцену. Как режиссер, который пришел на чужую съемочную площадку и теперь прикидывает, где здесь выставлен фальшивый свет.

Мия молчала, наблюдая за ним. Ее Дефолт-система мозга судорожно пыталась подобрать для него подходящий ярлык, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Но ни один шаблон не подходил. Он не был Опекуном, от которого веяло безопасностью. И он точно не был Мудрецом-наблюдателем, готовым иронично созерцать мир с бокалом вина.

В терминологии Карла Юнга он был Тенью. Абсолютным воплощением архетипа Бунтаря и Творца. Энергия Плутона — планеты, которая символизирует разрушение старого ради рождения нового. Страсть. Трансформация. Исключительная честность, сжигающая любые социальные фасады.

— Ammazza che precisione, — негромко произнес он, останавливаясь перед одним из ее графичных эскизов. — Поразительная точность. Все линии идеальны. Ни одной ошибки. Ни одной случайной кляксы.

Он повернулся к ней. У него были темные, глубокие глаза, которые не отражали свет, а словно поглощали его.

— Меня зовут Лауро, — он сократил дистанцию, подойдя к барной стойке, за которой она сидела. — Я ищу мастера. Но мне не нужна идеальная геометрия.

— А что вам нужно? — Мия скрестила руки на груди, пытаясь выстроить дистанцию. Она физически чувствовала плотность воздуха между ними. Ее блуждающий нерв отправлял в мозг противоречивые сигналы: очевидной угрозы нет, но уровень норадреналина почему-то стремительно пошел вверх, учащая пульс.

Лауро оперся руками о край ее стола, наклоняясь чуть вперед. От него пахло черным табаком, озоном перед грозой и чем-то неуловимо горьким.

— Я кинорежиссер, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Взгляд был тяжелым, лишенным всякого стеснения. — И я ненавижу вылизанные кадры. Когда в фильме всё идеально, зритель перестает верить. Жизнь — это фактура. Это шероховатости. Это грязь на объективе. Я хочу татуировку, которая будет выглядеть как ошибка. Как трещина на идеальном фасаде. Черный, плотный блок пигмента, перекрывающий старое.

Мия слушала его, и ее Внутренний Сценарист замер в изумлении. Лауро говорил ее собственными терминами, но он использовал их не для того, чтобы успокоить психику, а для того, чтобы ее взломать.

— Ошибка, набитая намеренно, перестает быть ошибкой, Лауро, — спокойно ответила Мия, возвращая себе голос и интонацию профессионала. — Она становится концептуальным выбором. Я работаю с архитектурой тела. Вы просите меня разрушить эту архитектуру.

— Esatto, — он усмехнулся. В этой усмешке не было надменности, только голый, исследовательский азарт. Именно. — Разрушение — это первый акт любого стоящего фильма. Нельзя построить новое, не снеся старые декорации до основания.

Он чуть наклонил голову, изучая ее лицо. Затем его взгляд опустился на ее безупречно белую, накрахмаленную рубашку, застегнутую на правильное количество пуговиц.

— Вы держите спину так прямо, словно ждете удара, — вдруг произнес он, переходя личные границы с такой легкостью, словно их никогда не существовало. — Эта рубашка… отличный костюм. Вы выглядите как человек, который контролирует абсолютно всё в этой комнате. Но в вашем взгляде слишком много напряжения для простой римской среды. Вы не живете эту жизнь, вы ее режиссируете.

Мия почувствовала, как внутри нее вспыхнула искра первобытного возмущения, смешанного с восхищением. Он читал ее. Читал метод IIIC без всяких теорий и учебников, просто глядя на ее физическую пластику.

Обычная женщина в этот момент ушла бы в глубокую социальную драму, начала бы оправдываться или разозлилась, защищая свою территорию. Но Мия была Автором. Она поняла правила игры. Жанр только что сменился. Уютный «День Сурка», от которого она начала задыхаться полчаса назад на Виа Джулия, был уничтожен.

Она расцепила руки, положила их на стол ладонями вниз и подалась вперед, сокращая дистанцию до минимума.

— Контроль — это не напряжение, Лауро, — ее голос стал тише, перейдя в глубокий, грудной регистр. — Контроль — это выбор. Я не позволяю хаосу разрушать мой павильон, если я сама не дала команду «Мотор». И да, я режиссирую эту жизнь. Потому что альтернатива — быть массовкой в вашем фильме. А эта роль меня не устраивает.

Лауро не отстранился. Напротив, он словно впитал ее реакцию. В его темных глазах появилось уважение. Он признал в ней равного игрока.

— Daje, — тихо сказал он. Ладно. Посмотрим. — Значит, вы не боитесь хаоса, если сами им управляете?

— Я ничего не боюсь. Но я не бью «грязь». Если мы будем делать черный блок, он будет плотным, глубоким и концептуально оправданным.

Он смотрел на нее еще несколько долгих секунд. Время в студии текло густо, как тот эспрессо, который она пила утром. Ритм дыхания Мии изменился. Она вдруг поняла, что феномен «Enclothed Cognition» работает в обе стороны. Ее белая рубашка давала ей структуру, но темная, минималистичная одежда Лауро давала ему абсолютную, пугающую свободу. Ему не нужно было держать фасад. Он был готов проиграть, готов быть неправым, готов разрушить сцену — и именно это делало его неуязвимым.

— У вас есть окно на следующей неделе? — спросил он, наконец, отрывая взгляд от ее лица и доставая телефон.

— Во вторник вечером. В шесть, — Мия открыла свой ежедневник, стараясь, чтобы движения были плавными и точными.

— Запишите меня. Фамилия Висконти.

Он не стал оставлять задаток, а она не стала его просить. В этом не было необходимости. Контракт между ними уже был заключен на гораздо более тонком, психологическом уровне.

— Ci vediamo, Mia, — сказал он, впервые назвав ее по имени, словно попробовав его на вкус. До встречи.

Он развернулся и вышел из студии с той же неспешной, заземленной грацией, с которой вошел. Звонок над дверью тренькнул в последний раз.

Как только дверь закрылась, Мия выдохнула.

Она физически ощутила, как упало напряжение в комнате. Картинка снова стала светлой. Звук джаза из проигрывателя, который, казалось, полностью исчез во время их разговора, вновь заполнил пространство.

Мия опустилась на стул. Ее ладони были слегка влажными.

Сбой РАС был колоссальным. Весь ее выстроенный, эстетичный инди-мир только что прошел проверку на столкновение с чистой, неконтролируемой стихией.

Она посмотрела на запись в ежедневнике: Вторник, 18:00. Лауро.

Рим за окном продолжал жить своей неспешной, теплой жизнью. Но Мия знала: симуляция только что усложнилась. В ее оркестре появился инструмент, который она пока не умела настраивать. Звук тяжелых, глухих барабанов, бьющих в самом сердце.

Она провела рукой по волосам, разрушая строгую укладку.

— Отличный сценарный поворот, — прошептала она в пустой студии.

## ГЛАВА 3

Вода текла из латунного крана ровной, прохладной струей, разбиваясь о белую керамику раковины.

Мия стояла в своей опустевшей студии, методично смывая с рук густую, мыльную пену. Процесс очищения инструментов и поверхностей после рабочего дня всегда был для нее чем-то большим, чем просто санитарной необходимостью. Это был ритуал заземления. Физический процесс закрытия смены, после которого она могла повесить табличку «Chiuso» и выйти из роли сосредоточенного мастера.

Но сегодня этот ритуал не работал.

Она вытерла руки бумажным полотенцем, подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу. На Трастевере опускался густой римский вечер. Фонари уже зажглись, отбрасывая длинные тени на неровные sampietrini — базальтовые кубики мостовой. Теплый западный ветер, который римляне ласково называют il ponente, шевелил листья плюща на фасаде палаццо.

Внешний мир был безупречно спокоен. Но внутри Мии, в самой темной монтажной комнате ее сознания, царил абсолютный хаос.

Она прислушалась к своему телу. Дыхание было поверхностным, застревая где-то на уровне ключиц. Челюсти слегка сжаты. В солнечном сплетении пульсировал плотный, горячий узел, распространяя по венам глухую, вибрирующую вибрацию.

Обычный человек назвал бы это состояние паникой или беспричинной тревогой. Он побежал бы к аптечке за успокоительным или налил бы себе бокал вина, пытаясь заглушить этот сигнал.

Но Мия была профессионалом. Она знала: эмоция никогда не существует в вакууме. Эмоция — это просто физиологическая реакция плюс ярлык, который мозг наклеивает на эту реакцию.

Она отошла от окна и встала перед большим напольным зеркалом. На нее смотрела женщина в расстегнутой на две верхние пуговицы белой рубашке. Ее лицо было абсолютно спокойным. Темные глаза смотрели вдумчиво и серьезно.

«Эффект Кулешова», — подумала Мия, глядя на свое отражение.

В 1929 году гениальный советский кинорежиссер Лев Кулешов провел эксперимент, навсегда изменивший теорию кинематографа. Он взял крупный план лица великого немого актера Ивана Мозжухина. Лицо было абсолютно нейтральным. Никакой эмоции. Чистый лист.

Затем Кулешов смонтировал этот один и тот же кадр с тремя разными видеорядами. В первом случае он склеил лицо Мозжухина с кадром тарелки горячего супа. Во втором — с кадром красивой девушки в гробу. В третьем — с кадром маленькой девочки, играющей с плюшевым медведем.

Когда эти три фрагмента показали зрителям, публика пришла в абсолютный восторг от «гениальной актерской игры». В первом случае зрители видели на лице актера тяжелый, мучительный голод. Во втором — глубокую, невыносимую скорбь. В третьем — тихую, светлую нежность.

Но лицо Мозжухина не менялось ни на миллиметр. Менялся контекст.

Мозг зрителя, этот неутомимый Внутренний Сценарист, сам достраивал смысл, связывая два кадра в единую логическую цепочку.

Мия опустилась в кожаное кресло, вытянув длинные ноги. Она понимала, что прямо сейчас ее собственная Ретикулярная Активирующая Система играет с ней в ту же самую игру.

Физиологический факт, первый кадр, был абсолютно нейтрален: у нее учащенный пульс, прилив крови к коже и повышенный тонус мышц.

Но с чем ее мозг монтирует этот кадр?

Если бы этот физиологический всплеск случился рядом с Дэнни — например, когда он принес бы ей идеальный горячий кофе после долгой прогулки, — ее мозг склеил бы учащенный пульс с кадром «Опекун». И она назвала бы это состояние «Тепло и Благодарность».

Если бы этот всплеск произошел в баре у Флавио, когда он отпустил бы одну из своих безупречно ироничных шуток, мозг смонтировал бы это с кадром «Мудрец». И она назвала бы это «Радость и Легкость».

Но этот скачок пульса произошел после того, как за дверь вышел Лауро Висконти.

Темный силуэт. Низкий голос. Абсолютное, разрушительное пренебрежение правилами, которые она так тщательно выстраивала. Плутон, вошедший в ее павильон.

Ее мозг взял кадр учащенного сердцебиения и смонтировал его с образом Лауро. И Дефолт-система, запрограммированная на выживание, немедленно повесила на эту склейку ярлык: «Тревога. Потеря контроля. Опасность».

— Che casino, — тихо пробормотала Мия по-итальянски, потирая переносицу. Какой хаос.

Она поняла, что застряла в когнитивном искажении. Ее Внутренний Критик прямо сейчас стоял с рупором и кричал: «Этот человек разрушит твой Рим! Он сломает твою эстетику! Он не подчиняется твоей режиссуре! Беги от него!»

Но метод IIIC требовал интеллектуальной честности. Если ты Режиссер, ты не имеешь права прятаться от сильных персонажей только потому, что они не вписываются в жанр безопасной мелодрамы.

Мия закрыла глаза и начала сознательный процесс аудиовизуального перекрестного монтажа. Ей нужно было разорвать старую склейку и создать новую.

Она сделала глубокий, диафрагмальный вдох. Раз. Два. Три. Выдох.

Она обратилась к своему физическому телу.

«Это не паника, — сказала она себе, переводя фокус внимания на горячий узел в солнечном сплетении. — Это чистая, первобытная энергия. Это норадреналин. Гормон действия и предвкушения».

Она представила кадр с Лауро. Его тяжелый, спокойный взгляд. Запах табака и опасности.

«Если я смонтирую эту физиологию с жанром „Инди-Нуар“, что получится?»

Результат не заставил себя ждать. Тревога, которая минуту назад душила ее, внезапно начала менять свою химическую структуру. Страх потери контроля трансформировался в нечто совершенно иное. В глубокое, темное, пульсирующее любопытство. В страсть. В азарт игрока, которому наконец-то сдали карты, достойные его уровня интеллекта.

Мотор запущен. Сюжет сдвинулся с мертвой точки.

Сердце продолжало биться быстро. Это был ритм Протагониста, стоящего на пороге сложного испытания.

Мия открыла глаза. Картинка в студии стала кристально четкой. Она физически ощутила, как вернулась в тело.

«Ты не можешь написать великий сценарий, используя только мягкие краски, — усмехнулась она своим мыслям. — Дэнни — это свет. Но свет без тени делает кадр плоским, пересвеченным. Чтобы картинка получила объем, нужна абсолютная чернота. Нужна Тень. И Лауро принес эту Тень».

Она встала с кресла. Ее движения снова обрели ту самую плавную, заземленную грацию, которую дает осознанность. Она больше не боролась со своим состоянием. Она его легализовала.

Завтра ей предстоит сложный день, но сегодня вечером она должна была закрепить этот новый баланс.

Она подошла к шкафу, где хранилась ее запасная одежда. Белая накрахмаленная рубашка, которая весь день служила ей архитектурным каркасом, впитала в себя слишком много событий. Мия расстегнула пуговицы и сняла ее, повесив на плечики.

Смена костюма — это смена состояния. Она достала тонкую, свободную блузу из матового черного шелка. Ткань легла на кожу прохладной водой. Шелк не держал форму, он струился, повторяя каждое движение тела. Если утром ей нужна была жесткая структура белого хлопка, чтобы утвердить свою власть, то сейчас, приняв присутствие хаоса, она могла позволить себе быть текучей.

Она нанесла на запястья каплю тяжелого парфюма с нотами ветивера и бергамота. Захватила ключи и вышла на улицу, дважды повернув ключ в замке.


Трастевере жил своей вечерней, пульсирующей жизнью. Из открытых дверей тратторий доносился звон посуды, смех и громкие, экспрессивные голоса римлян, обсуждающих футбол или пасту.

Мия шла по направлению к мосту Систо. Река дышала свежестью, смешанной с запахом нагретых за день камней.

Она думала о том, как странно и идеально подобрался кастинг в ее жизни.

Дэнни — Свет. Безопасность. Архетип Опекуна, который залечивает раны и дает опору.

Флавио — Воздух. Ирония. Внутренний Мудрец, который не позволяет относиться к игре слишком серьезно и снимает излишний пафос.

И Лауро — Тьма. Бунтарь. Плутон, разрушающий границы и требующий абсолютной, болезненной честности.

Они были как три идеальных фильтра на объективе камеры. Встреча с каждым из них меняла цветокоррекцию ее дня. Но самое удивительное, самое пугающее заключалось в том, что ни один из них не был лишним. Если убрать хотя бы одного, ее внутренний Рим немедленно потеряет равновесие и рухнет.

«Зачем социум всегда требует от женщины выбрать что-то одно? — размышляла она, переходя мост и глядя на темные воды Тибра. — Выбери надежного и умри от скуки. Или выбери страстного и сгори дотла. Иллюзия выбора. Мы расщепляем себя, отказываясь от целых континентов своей души, только чтобы вписаться в прописанный кем-то чужим жанр „правильной жизни“».

Но Мия больше не играла по этим правилам. В ее методе Дирижер не выбирает между виолончелью и барабанами. Дирижеру нужны они все, чтобы сыграть симфонию.

Завтра в обед она встретится с Дэнни, и он расскажет ей о тонком искусстве реставрации, возвращая ей веру в теплоту мира. Вечером она, возможно, зайдет к Флавио за спасительной порцией смеха и Примитиво. А во вторник… во вторник в ее студию войдет Лауро, и она будет наносить черный пигмент на его кожу, погружаясь в самую темную часть своего подсознания.

Мия улыбнулась. Это была глубокая, внутренняя улыбка человека, который только что посмотрел в лицо своему страху, смонтировал его с правильным кадром и превратил в свою самую большую силу.


Свет в Риме имеет свою собственную драматургию. В районе Борго Пио, всего в нескольких сотнях метров от массивных колоннад Ватикана, этот свет становится густым, как нерафинированное оливковое масло. Он мягко ложится на терракотовые фасады, путается в зелени базилика на крошечных балконах и заливает узкие улочки ровным, исцеляющим золотом.

Мия выбрала для этого обеда платье из плотного, но струящегося песочного льна. Это был абсолютно осознанный шаг в ее личную костюмерную. Если вчера вечером черный шелк позволял ей быть текучей и готовой к встрече с хаосом, то сегодня песочный лен служил идеальным реквизитом для заземления. Этот цвет не привлекал к себе излишнего внимания, он сливался с архитектурой города, давая блуждающему нерву физический сигнал абсолютного спокойствия.

Она шла по Виа деи Коронари, позволяя своему Внутреннему Оператору снимать эту сцену длинными, неспешными кадрами без единой монтажной склейки.

Дэнни ждал ее за угловым столиком крошечной традиционной остерии, скрытой в тени широких полосатых маркизов (навесы над верандой). На столе уже стоял пузатый графин с домашним белым вином, покрытый испариной, и корзинка с теплыми кусками фокаччи.

Дэнни сидел, откинувшись на спинку плетеного стула. На нем была белая хлопковая рубашка с закатанными рукавами. Он смотрел на проходящих мимо людей с тем редким, спокойным вниманием, которое свойственно только людям, умеющим искренне любить этот мир без попытки его переделать.

Когда он заметил Мию, его лицо осветилось. В этой улыбке не было ни грамма социальной фальши или попытки показаться лучше, чем он есть.

— Eccoti qua, — произнес он, поднимаясь ей навстречу. Вот и ты.

Он поцеловал ее в обе щеки, и Мия мгновенно ощутила его запах — смесь свежего хлопка, типографской краски и чего-то неуловимо теплого, напоминающего нагретое на солнце дерево.

— Scusa per il ritardo, — она опустилась на стул напротив него. Извини за опоздание. Утренний сеанс немного затянулся.

— В Риме не бывает опозданий, Мия. Здесь есть только смещение графика, — мягко ответил Дэнни, наливая бледно-золотистое Фраскати в ее бокал. — К тому же, я был рад просто посидеть и посмотреть на город. У меня было сложное утро в архиве.

Из открытой двери остерии вышел седой официант с перекинутым через руку белым полотенцем.

— Signore, il solito? — обратился он к Дэнни с той уважительной фамильярностью, которая возможна только в Италии. Как обычно?

— Sì, grazie, Carlo. Due mezzi paccheri all’amatriciana. И принеси еще немного воды, пожалуйста. Ammazza che caldo oggi. Жарко сегодня.

Официант кивнул и скрылся в полумраке заведения.

Мия сделала маленький глоток прохладного вина. Она чувствовала, как в присутствии Дэнни ее Ретикулярная Активирующая Система покорно переключается в режим отдыха. Если рядом с Лауро ее мозг требовал мгновенного анализа и готовности к динамике, то здесь, в этом янтарном свете, парасимпатическая нервная система брала управление на себя. Пульс замедлялся. Мышцы лица расслаблялись.

— Над чем ты сегодня работал? — спросила она, наблюдая за его руками. Руки реставратора — это особый инструмент. Длинные, сильные, но лишенные грубости пальцы с аккуратно остриженными ногтями.

Дэнни отломил кусочек фокаччи. В его глазах появился тот самый глубокий, сфокусированный свет, который бывает у людей, говорящих о своем призвании.

— Письма кардинала семнадцатого века. Бумага долгое время хранилась в подвале с неправильным уровнем влажности. Поражена грибком, пересушена, крошится от одного неосторожного прикосновения.

— И что ты делаешь в таких случаях? — Мия чуть подалась вперед. Ее Внутренний Сценарист обожал метафоры.

— Большинство людей думают, что реставрация — это исправление ошибок прошлого, — Дэнни говорил негромко, его голос идеально вплетался в гул улицы. — Но это не так. Если бумага деформирована, ты не можешь просто взять и распрямить ее силой. Она порвется. Утратит свою суть. Первое, что я делаю — я помещаю ее в специальную увлажнительную камеру. Я даю ей время напитаться влагой, расслабиться. Я позволяю ей вспомнить свое первоначальное, естественное состояние.

Мия слушала, и ее психологический бэкграунд мгновенно начал переводить его слова. «Это же терапия, — подумала она. — Абсолютно точная, нейробиологическая метафора работы с психикой».

— Только когда волокна становятся мягкими, — продолжал Дэнни, — я беру тончайший японский скальпель и кисть. Я очень медленно, миллиметр за миллиметром, снимаю слой плесени. Просто очищаю его от грязи, укрепляю разрывы особой бумагой и возвращаю документу его достоинство. Я даю ему возможность читаться ясно.

Официант принес две тарелки с дымящейся пастой, щедро посыпанной пекорино. Аромат томатов, гуанчиале и черного перца заполнил пространство между ними.

Мия смотрела на Дэнни, и внутри нее разливалось невероятное, теплое чувство.

Теория Психосинтеза Ассаджиоли описывает архетип Опекуна как ту часть нашей души, которая отвечает за безусловное принятие. Опекун не требует от тебя быть великим Режиссером. Ему не нужны твои сценарные повороты и сложные концепции. Опекун говорит: «Твои страницы помяты, и на них есть плесень. Но я не собираюсь тебя рвать. Я помещу тебя в безопасную среду, успокою твои раны и бережно очищу их, чтобы ты снова смогла быть собой».

— Ты лечишь время, Дэнни, — тихо сказала Мия, накручивая пасту на вилку. — Это потрясающий труд.

— Я просто возвращаю вещам их целостность, — он пожал плечами, словно не видел в своей работе ничего выдающегося. — Но знаешь, о чем я сегодня думал, глядя на этот манускрипт?

— О чем?

Дэнни отложил вилку и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был мягким, но в нем читалась невероятная проницательность.

— Я думал о тебе. О твоем методе. Ты говоришь людям: «Смените жанр. Напишите новый сценарий». Это гениально, Мия. Ты даешь им силу действовать. Но иногда… иногда людям нужно, чтобы кто-то просто посидел с ними в их старом, помятом сценарии. Без попытки немедленно вытащить их на съемочную площадку и заставить играть героя.

Мия замерла. Это было сказано без малейшей тени критики. В его словах была только глубокая, исцеляющая забота.

— Ты всегда держишь спину идеально прямо, — продолжил Дэнни, и его голос стал еще тише, почти интимным. — Твой внутренний Режиссер всегда на посту. Даже сейчас, сидя здесь, в этой расслабленной остерии, ты сканируешь кадр. Ты анализируешь освещение, мои слова, свои реакции.

Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Контакт кожа к коже. Его пальцы были сухими, теплыми и невероятно надежными.

— Тебе не нужно быть Автором каждую секунду своей жизни, Мия. Рядом со мной ты можешь побыть просто манускриптом. Ты можешь расслабиться. Я не позволю тебе порваться.

Слова Дэнни ударили точно в цель, минуя все ее интеллектуальные защиты. Блуждающий нерв, получив сигнал абсолютного принятия, запустил выброс окситоцина. В горле Мии внезапно встал горячий ком.

Это было то самое чувство, которое современный человек, живущий в ритме постоянного выживания и социальной маскировки, испытывает крайне редко. Чувство, что тебе не нужно ничего доказывать. Не нужно держать фасад.

Она физически позволила своим плечам опуститься. Жесткая структура Режиссера, которая помогала ей справляться с хаосом мира и энергией Лауро, сейчас была не нужна. Мия чуть наклонила голову, чувствуя, как тепло его ладони передается всему ее телу.

— Спасибо, — только и смогла произнести она. Одно короткое слово, в котором было больше правды, чем в сотнях ее научных лекций.

Они продолжили обед в комфортной, густой тишине. Римский полдень набирал силу, но под маркизами остерии было прохладно. На соседнем столике двое пожилых итальянцев экспрессивно обсуждали футбол, размахивая руками: «Ma che dici, è un rigore netto!» (Да что ты говоришь, это чистый пенальти!). Эти звуки жизни создавали идеальный фон для их уединения.

Мия пила вино и позволяла себе просто быть. Она не анализировала. Не монтировала.

Но именно в моменты такого глубокого, звенящего покоя ее сознание — слишком сложное, чтобы долго оставаться в одной плоскости, — начало фиксировать странные микродетали.

Дэнни заказал для нее Фраскати. Но она не помнила, чтобы когда-либо говорила ему, что предпочитает именно это вино в жаркий день.

Когда она чуть сдвинула руку на столе, чтобы избежать солнечного луча, пробившегося сквозь щель в маркизе, Дэнни мгновенно, не прерывая разговора, чуть сдвинул графин с водой, чтобы тот создал спасительную тень ровно в том месте, куда она положила ладонь.

Это было абсолютное, безупречное считывание ее настроек. Словно он был запрограммирован на удовлетворение ее потребностей еще до того, как они успевали оформиться в ее голове.

В голове Мии снова промелькнула та самая мысль, которая посетила ее утром у фонтана.

«Он слишком идеален, — прозвучал голос ее Внутреннего Наблюдателя. — Ни один реальный человек не может быть настолько безупречным Опекуном. Реальные люди ошибаются. Они устают. У них есть свои неврозы. А Дэнни… Дэнни соткан из чистого света моей потребности в безопасности».

Она посмотрела на него. Он допивал свой кофе, глядя на улицу. Золотистый свет подчеркивал теплоту его лица. Он был абсолютно реальным. Она могла коснуться его, могла почувствовать запах его кожи. И все же…

Если Лауро был ее подавленной Тенью и страстью, а Флавио — Мудрецом, то Дэнни был ее Внутренним Родителем. Той инстанцией психики, которая обнимает испуганного внутреннего ребенка и говорит: «Все хорошо. Я здесь».

Разве может реальный мир быть таким совершенным оркестром?

— О чем задумалась? — Дэнни перевел взгляд на нее, поймав ее изучающий взгляд.

— О том, как мне повезло, — Мия улыбнулась, искренне и тепло, сознательно отключая своего Наблюдателя. Она не хотела портить этот момент излишним психоанализом.

Она допила воду. Обед подходил к концу. Жара на улице достигала своего пика, и римские улицы постепенно пустели, погружаясь в сиесту.

Дэнни расплатился, оставив Карло щедрые чаевые с неизменным «Tutto perfetto, grazie» (Все идеально, спасибо).

Они вышли на улицу. Дэнни проводил ее до Пьяцца Рисорджименто, где их пути расходились. Ему нужно было возвращаться в прохладные залы ватиканских архивов, а ей — в Трастевере.

— Вечером я буду занят с одной сложной страницей, — сказал он, обнимая ее на прощание. — Но завтра мы могли бы поужинать.

— С удовольствием, — Мия закрыла глаза, вдыхая его запах, запоминая это ощущение абсолютного укрытия.

Она смотрела, как он уходит, пересекая площадь. Песочный лен, спокойный шаг. Светлый кадр из фильма о глубокой, исцеляющей привязанности.

Ее парасимпатическая нервная система была напитана до краев. Раны были увлажнены и очищены японским скальпелем его заботы.

Мия развернулась и пошла в сторону реки. Тело было расслабленным, но ум уже начал просыпаться. Опекун сделал свое дело. Он дал ей ресурс. И теперь, набравшись сил в этом Свете, ее психика была готова к вечерней встрече на крышах Рима. Ей нужна была дистанция. Ей нужен был свежий воздух, бокал вина и человек, который не будет ее спасать. Ей нужен был Флавио.

Солнце медленно клонилось к западу. Сценарий продолжал разворачиваться, а Режиссер снова занимал свое кресло, готовясь к смене оптики.


Римские крыши — это отдельный континент. Когда город внизу задыхается от дневного зноя, гула скутеров и бесконечного потока туристов, здесь, наверху, существует своя суверенная территория. Здесь гуляет свежий ponentino — западный вечерний ветер, приносящий прохладу с Тирренского моря. Здесь в больших терракотовых кадках растут лимонные деревья и розмарин, а над головой, с пронзительным, почти истеричным щебетом, носятся стаи черных стрижей — le rondini.

Мия сидела на широком каменном парапете террасы, свесив ноги вниз. Здание находилось на холме Яникул, и отсюда, с высоты пятого этажа, весь исторический центр лежал перед ней как на ладони, залитый густым чернильно-синим светом наступающих сумерек. Купол Святого Петра светился вдалеке мягким, теплым золотом.

Флавио стоял рядом, облокотившись на парапет предплечьями. На нем была расстегнутая на пару пуговиц темная рубашка. Между пальцами он рассеянно крутил незажженную сигарету — привычка, лишенная нервозности, скорее просто повод занять руки ритмичным действием.

Между ними, на нагретом за день камне, стояла запотевшая бутылка холодного Верментино и два пузатых стеклянных бокала.

Мия все еще была в своем песочном льняном платье, но от утренней строгости не осталось и следа. Ткань слегка помялась, волосы растрепал ветер. Если обед с Дэнни был актом исцеления и безопасности, то этот вечер на крыше с Флавио был актом абсолютной, ироничной свободы.

Она сделала глоток белого вина. Вкус был свежим, с легкой минеральной нотой, идеально контрастирующим с теплом вечера.

— У тебя такое лицо, Regina, — произнес Флавио, не глядя на нее, а продолжая наблюдать за полетом стрижей, — словно ты сегодня лично смонтировала трехчасовой арт-хаусный фильм, и теперь пытаешься понять, дадут ли тебе за него Золотую пальмовую ветвь.

Мия усмехнулась, болтая вином в бокале.

— Почти угадал. Я сегодня весь день занималась эффектом Кулешова на собственной психике.

Флавио повернул голову. В его темных глазах плясали отражения городских огней.

— Звучит как диагноз. Просвети простого римского бариста, что это значит.

Мия глубоко вдохнула запах розмарина, который ветер доносил из кадок на террасе. Разговаривать с Флавио было легко. Он никогда не пытался ее спасать, как Дэнни, и не пытался разрушать ее границы, как Лауро. Он был идеальным зрителем, который смотрит твое кино с заднего ряда, попивая вино и отпуская меткие комментарии.

— В начале двадцатого века был такой режиссер, Лев Кулешов, — начала Мия, физически расслабляя спину. — Он доказал, что смысл кадра создается не самим кадром, а тем, что идет до и после него. Нейтральное лицо актера кажется зрителям скорбящим, если перед ним показать гроб. И кажется радостным, если показать играющего ребенка. Мозг сам склеивает смыслы.

— Geniale, — кивнул Флавио. Гениально. — И как ты применила это к себе?

— Я поняла, что всю свою жизнь я делаю этот монтаж на автопилоте. Моя тревога, мои страхи — это просто нейтральные физиологические реакции. Учащенный пульс, прилив крови. Ничего больше. Но мой Внутренний Сценарист берет этот пульс, монтирует его, скажем, с уходом человека или сложным разговором, и вешает ярлык: «Это катастрофа». Я страдаю не от реальности. Я страдаю от собственного кривого монтажа.

Флавио наконец поднес зажигалку к сигарете. Раздался тихий щелчок, вспыхнул огонек, выхватив из полумрака четкую линию его скул. Он глубоко затянулся и выдохнул тонкую струйку дыма в римское небо.

— И теперь ты решила стать гениальным монтажером, — констатировал он с мягкой, почти бархатной иронией. — Ты сидишь в своей студии и контролируешь каждую склейку. Пульс участился? «Стоп, меняем кадр, это не паника, это азарт». Платье помялось? «Это не неопрятность, это стиль инди». Я прав?

— В этом и есть суть моего метода, Флавио, — Мия чуть вздернула подбородок, защищая свою территорию. — Если ты не монтируешь свою реальность, за тебя ее монтируют твои травмы, твои страхи и общество. Ты превращаешься в массовку.

Флавио улыбнулся. Это была та самая улыбка, за которую Мия обожала и одновременно ненавидела своего Внутреннего Мудреца. Улыбка человека, который знает секрет, но не собирается доказывать его с пеной у рта.

— Senti, Mia, — он стряхнул пепел в крошечную керамическую пепельницу. Послушай. — Твой метод работает. Я вижу, как ты вытаскиваешь людей из их личного ада, просто заставляя их выпрямить спину и сменить жанр. Ты великий Режиссер. Но знаешь, в чем главная трагедия всех великих режиссеров?

— В чем?

— Они никогда не ходят в кино просто ради удовольствия, — Флавио повернулся к ней, опираясь спиной о парапет. — Когда режиссер смотрит фильм, он не следит за сюжетом. Он смотрит, как выставлен свет. Он считает склейки. Он замечает, где актер переигрывает, а где микрофон попал в кадр. Он постоянно в работе. Он не умеет плакать над фильмом, потому что знает, как выдавили эти слезы.

Слова Флавио ударили точно в цель. В самое уязвимое место ее блестящей теории.

— Ты так боишься стать массовкой, — продолжил он, и его голос был спокойным, как течение Тибра в безветренный день, — что превратилась в контрол-фрика. Ты анализируешь каждую свою мысль. Ты подбираешь одежду, чтобы изменить биохимию. Ты режиссируешь даже свой отдых. Ты живешь в монтажной комнате, Мия.

Она замерла, глядя на свой бокал. Золотистое вино слегка подрагивало.

— Если я отпущу контроль, — Мия произнесла это тихо, почти шепотом, чувствуя, как внутри зарождается сопротивление, — я провалюсь в Драму. Я скачусь в автоматические реакции.

— Ma chi se ne frega della dramma! — Флавио рассмеялся, широко и искренне. Да кого волнует эта драма! — Мия, посмотри вокруг. Посмотри на этот город.

Он обвел рукой панораму Рима.

— Этому городу почти три тысячи лет. Его сжигали, разрушали, перестраивали. Он видел империю, падение, чуму, ренессанс. Думаешь, Рим сидит и анализирует свой жанр? Думаешь, он выпрямляет спину, чтобы казаться уверенным? Нет. Он просто стоит. Он грязный, красивый, шумный, древний и абсолютно живой.

Он шагнул к ней, забрал из ее руки бокал и поставил его на парапет. Затем он взял ее за плечи. Его хватка была легкой, но очень уверенной.

— Выключи камеру, Regina, — сказал он, глядя прямо в ее темные глаза. — Опусти хлопушку. Прямо сейчас. Этот ветер на твоем лице — это не саундтрек. Это просто ветер. Это вино — не реквизит для заземления. Это просто ферментированный виноградный сок, который сделали парни в Тоскане. Я просто Флавио, который курит на крыше и смотрит на красивую женщину.

Мия сделала глубокий, прерывистый вдох.

В ее голове, в этой сложной операционной системе, вдруг что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель в блоке гиперконтроля.

Она поняла, что ее метод IIIC — Сценарий, Съёмка, Сборка — это гениальный инструмент для кризиса. Это костыль, который нужен, чтобы научиться ходить заново, когда твоя психика сломана. Но когда кость срослась, костыль нужно отбросить. Высшая стадия режиссуры — это снять фильм так, чтобы зритель не замечал работы оператора. Высшая стадия Психосинтеза — это интеграция, при которой субличности работают в гармонии, а Дирижер может опустить палочку и просто слушать музыку.

Плечи Мии опустились. Физически, по-настоящему. Не потому, что она скомандовала себе расслабиться, а потому, что напряжение утратило смысл.

— Ты невыносим, — она улыбнулась. И эта улыбка была самой искренней за весь день. В ней не было ни грамма эстетики ради кадра.

— Я знаю, — Флавио вернул ей бокал. — За это ты и приходишь ко мне на крышу. Чтобы я стряхивал с тебя этот тяжелый налет интеллектуального пафоса.

Они замолчали. Тишина перестала быть кинематографичной паузой, она стала просто тишиной вечера.

Мия пила вино и смотрела, как зажигаются огни в окнах домов на противоположном берегу. Ей было легко. Флавио был воздухом. Он давал ей дистанцию. Способность посмотреть на игру со стороны и понять, что это всего лишь игра.

И в этот момент абсолютной, кристальной ясности произошел сбой.

Флавио затушил сигарету. Он посмотрел на ночное небо и негромко произнес:

— Главная трагедия большинства людей не в том, что у них плохая жизнь. А в том, что они застряли в Плохом Жанре. Они живут в унылом арт-хаусе, даже не подозревая, что пульт переключения каналов лежит у них в кармане.

Внутри Мии все оборвалось.

Это была не просто похожая фраза. Это была дословная, буквальная цитата из второй главы ее собственной рукописи. Рукописи, которая сейчас лежала на жестком диске ее ноутбука, запароленная и скрытая от всего мира. Текст, который никто, кроме нее, никогда не читал.

Воздух на крыше внезапно стал плотным, как перед грозой. Огни Рима на секунду мигнули, словно в электросети упало напряжение.

Мия резко повернула голову к Флавио.

— Что ты сейчас сказал? — ее голос прозвучал чужой, металлической нотой.

Флавио посмотрел на нее с абсолютно спокойным, безмятежным выражением лица.

— Я сказал, что люди часто застревают в плохом кино. Что-то не так?

— Нет. Ты сказал фразу про Плохой Жанр и пульт переключения каналов. Слово в слово. Флавио, откуда ты знаешь эту формулировку?

На долю секунды в его темных глазах промелькнуло что-то странное. Не испуг. Скорее, легкая досада, словно актер массовки случайно произнес реплику из чужого сценария и теперь ждал, пока режиссер крикнет «Снято».

Но затем Флавио мягко, обезоруживающе усмехнулся.

— Tranquilla, Mia. Успокойся. Это витает в воздухе. Мы с тобой обсуждаем эти концепции каждый вечер. Я просто перефразировал твои же мысли. Ты так глубоко погрузила меня в свою психологию, что я начал говорить твоими словами. Заразился от тебя профессиональной деформацией.

Его объяснение было логичным. Оно было идеально правдоподобным. Дефолт-система Мии немедленно схватилась за эту логику, как за спасательный круг. Конечно. Они столько об этом говорили. Он просто резюмировал ее теорию.

Но на глубинном уровне, там, где работала интуиция, Мия знала: это была ложь. Вернее, не ложь, а программная заплатка. Система попыталась сгладить баг.


Флавио подлил вина в ее бокал.

— Ты снова загрузилась, Regina, — он мягко коснулся ее руки. — Твои глаза опять стали черными, как объектив камеры. Я же просил: выключи монтажный стол.

Его прикосновение было теплым. Физическим. Настоящим.

Мия сделала глубокий вдох. Психика защитила себя сама, блокируя пугающее осознание. Если это симуляция, то она слишком прекрасна, чтобы ломать ее прямо сейчас. Чтобы проснуться, нужно сначала доиграть эту роль до конца.

— Извини, — она моргнула, сбрасывая оцепенение. — Наверное, я просто слишком устала сегодня. Слишком много переходов из одного состояния в другое.

— Вот поэтому мы здесь, — Флавио поднял свой бокал. — За неидеальное кино. За ошибки в кадре. И за то, чтобы иногда позволять вещам просто происходить. Salute.

— Salute, — Мия слабо улыбнулась, чокнувшись с ним. Звон тонкого стекла пролетел над ночным Трастевере.

Они стояли на крыше еще долго. Мия слушала город, пила вино и смотрела на Флавио.

Когда бутылка опустела, а ночной воздух стал прохладным, Мия попрощалась. Флавио проводил ее до тяжелой кованой двери, ведущей на лестницу.

— Buonanotte, — он подмигнул ей. И в этом подмигивании снова проскользнула таинственная, мета-ироничная искра. Словно он говорил: «Мы оба знаем правду, но давай продолжим этот красивый сон».

Мия спустилась вниз по каменным ступеням.

Она шла домой по пустым улицам Рима. В ее голове больше не было хаоса. Интеграция прошла успешно. Свет Дэнни, Хаос Лауро и Воздух Флавио больше не воевали между собой. Они заняли свои места в оркестре.

Она не контролировала кадр. Она была внутри него. И впервые за долгое время Режиссер позволил себе стать просто женщиной, идущей по ночному городу, не зная, каким будет следующий поворот сюжета.

## ГЛАВА 4

В Риме есть особое время суток, которое местные называют la controra. Это тяжелые, тягучие послеполуденные часы, когда солнце стоит в зените, безжалостно раскаляя базальтовые кубики мостовых. Воздух становится настолько густым, что его, кажется, можно резать ножом. Город замирает. Владельцы лавок с грохотом опускают металлические saracinesche — жалюзи, туристы прячутся в тени базилик, а сами римляне закрывают окна тяжелыми деревянными ставнями persiane, погружая свои квартиры в спасительный, прохладный полумрак.

Мия сидела в своей студии. Ставни были почти полностью закрыты, пропуская внутрь лишь узкие, графичные полосы ослепительного света. Кондиционер тихо и монотонно гудел, поддерживая идеальные двадцать градусов.

Перед ней на тяжелом дубовом столе лежал лист плотной акварельной бумаги. Рядом — открытая баночка с ультра-черной тушью Dynamic и несколько линеров разной толщины.

Она готовила эскиз для Лауро.

Вторник неумолимо приближался, и ее Внутренний Режиссер требовал, чтобы мизансцена была выстроена безупречно. Лауро просил не изящную геометрию, не тонкие линии, с которыми она привыкла работать, а плотный, радикальный черный блок (blackwork), перекрывающий что-то старое на его коже.

Мия обмакнула кисть в тушь и провела широкую, жирную линию по бумаге. Черный цвет впитывался в фактуру листа, поглощая свет.

«Разрушение — это первый акт любого стоящего фильма», — вспомнила она его низкий, спокойный голос.

Она отложила кисть и откинулась на спинку кресла. В тишине студии, наедине с этим черным квадратом на бумаге, Мия вдруг почувствовала острый, почти физический укол того самого состояния, о котором она писала целую главу в своем методе.

Синдром Мискастинга.

В киноиндустрии мискастинг — это провал еще до начала съемок. Это когда на роль сурового, молчаливого детектива берут невротичного комика. Актер может быть гениальным, он может выучить текст наизусть, но зритель, глядя на экран, все равно скажет: «Не верю». Потому что физика тела, тембр голоса и внутренняя энергия человека категорически не совпадают с предложенными обстоятельствами.

Мия посмотрела на свои руки. На тонкие запястья, на безупречно чистую белую рубашку, которая всегда служила ей каркасом уверенности.

Она учила своих клиентов выходить из ролей, которые им навязало общество. Учила сбрасывать тяжелые, чужие сценарии «удобной девочки» или «вечной жертвы». Но когда Лауро Висконти стоял здесь, в ее павильоне, и смотрел на нее своим тяжелым, пронизывающим взглядом, он словно раздел ее. Он увидел не гениального Режиссера. Он увидел женщину, которая надела на себя слишком строгий костюм, чтобы скрыть свою уязвимость.

«Вы не живете эту жизнь, вы ее режиссируете», — сказал он.

Эти слова били в самую болезненную точку. Это был Синдром Самозванца в чистом виде.

Вся ее теория — метод IIIC, управление Ретикулярной Активирующей Системой, смена жанров — всё это было гениальной интеллектуальной архитектурой. Но что, если эта архитектура была выстроена только ради одного: чтобы никогда больше не терять контроль? Что, если ее роль невозмутимого Мудреца и Творца — это тоже мискастинг?

Мия встала из-за стола и начала медленно мерить шагами студию.

Играть чужую роль — это колоссальные энергозатраты. Когда ты находишься в органичном для себя состоянии, энергия восполняется сама собой. Но когда ты играешь роль, противоречащую твоему глубинному архетипу, твое тело тратит девяносто процентов ресурса просто на поддержание фасада.

Она подошла к высокому напольному зеркалу, прислоненному к стене в углу студии. В полумраке controra ее отражение казалось чуть более бледным, чем обычно. Темные волосы контрастировали с белым воротником.

Кто она сейчас? С Дэнни она играла роль уставшей путницы, принимающей исцеляющий свет Опекуна. Ей было тепло, но скучно. С Флавио она была интеллектуальным партнером, обменивающимся ироничными репликами. Ей было легко, но в этом не было глубины.

А кто она с Лауро?

С ним она не могла быть ни испуганной девочкой, ни отстраненным аналитиком. Энергия Плутона требовала от нее снять все социальные маски.

Мия глубоко вздохнула. Она подняла правую руку, чтобы поправить воротник рубашки, привычным жестом проверяя свою «униформу».

И в этот момент произошло то, от чего по ее позвоночнику скользнул ледяной, иррациональный холодок.

Она подняла руку. А ее отражение в зеркале сделало то же самое движение, но… на микросекунду позже.

Это был даже не рассинхрон. Это была едва уловимая задержка, словно видео транслировалось с плохим интернет-соединением. Словно сервер, обрабатывающий картинку реальности, на мгновение завис от перегрузки.

Мия замерла. Рука остановилась у ключицы. Отражение тоже остановилось, теперь уже идеально совпадая с ней.

В студии стояла абсолютная, тишина, нарушаемая только ровным дыханием кондиционера.

Она медленно опустила руку. Отражение опустило руку одновременно с ней. Безупречно.

Мия закрыла глаза и потерла переносицу двумя пальцами. Пульс слегка участился.

«Оптическая иллюзия, — немедленно отчеканил ее Внутренний Наблюдатель, подключая логику. — Усталость зрительной коры. Перепад освещения. Мозг просто достроил картинку из-за контраста между полутьмой студии и яркими полосами света из окна. Феномен саккадического подавления. Ничего мистического».

Психологическое образование всегда было ее лучшей защитой от безумия. Любой странности можно было найти научное обоснование в справочнике по нейробиологии. Она просто переутомилась. Слишком много анализа, слишком много рефлексии.

Она снова открыла глаза. Зеркало показывало обычную молодую женщину в красивой студии. Никаких лагов. Никаких сбоев.

«Нужно выйти из этой комнаты, — решила Мия. — Застрять в одной локации — это верный способ потерять контакт с телом. Сменить мизансцену».

Она подошла к раковине, открыла кран и ополоснула лицо ледяной водой. Физическое воздействие температуры мгновенно вернуло ее в настоящий момент. Капли воды текли по скулам.

Метод IIIC гласил: если ты чувствуешь, что старая роль начинает трещать по швам, не пытайся ее склеить. Признай мискастинг. Расторгни контракт с этим персонажем и проведи новые пробы.

Она не была идеальной. И если Лауро Висконти придет во вторник, чтобы увидеть ее Тень, она покажет ему эту Тень. Она не будет прятаться за белой рубашкой и психологическими терминами.


Резкий, короткий звук входящего сообщения на телефоне разорвал тишину студии.

Мия вытерла лицо бумажным полотенцем, подошла к столу и разблокировала экран.

Номер был неизвестен. Но текст сообщения, написанный на безупречном, лаконичном итальянском, не оставлял сомнений в том, кто был его автором.

«Рим невозможно понять днем, когда он притворяется музеем. Его нужно видеть ночью, когда он становится собой. Буду ждать тебя в 23:00 у моста Фабричо»

Мия смотрела на экран.

Никаких «Привет, как дела». Никаких вежливых вопросов, свободна ли она, или удобно ли ей встретиться. Он не просил разрешения войти в ее кадр. Он просто ставил факт: он будет ждать.

Мост Фабричо. Самый старый из сохранившихся мостов в Риме, соединяющий левый берег Тибра с островом Тиберина. Место, пропитанное такой густой историей, что там буквально физически ощущалась тяжесть веков.

Ее Внутренний Опекун немедленно забил тревогу: «Это нарушение границ! Ты не должна соглашаться. Ты Режиссер, ты сама назначаешь локации. Проигнорируй».

Но другая часть ее психики — та самая, которая устала от предсказуемости Дня Сурка — торжествовала. Сценарий делал крутой поворот.

Мия не стала писать длинных ответов. Выстраивание личных границ через тексты в мессенджере — это удел жанра социальной драмы.

Она напечатала одно короткое слово:

«A stasera». (До вечера).

Нажала «Отправить».

Телефон лег на стол экраном вниз.

Мия посмотрела на свой недорисованный эскиз — плотный, густой черный квадрат. Тьма, которую ей предстояло нанести на его тело. И тьма, в которую он приглашал ее этим вечером.

Она больше не чувствовала себя самозванкой. Страх мискастинга ушел, оставив после себя лишь холодную, сфокусированную ясность. Если жанр меняется на интеллектуальный триллер, значит, нужно подобрать соответствующий гардероб.

Controra медленно подходила к концу. Жара начала спадать, и за окном послышались первые звуки оживающего города — хлопанье ставней, гул моторов, крики торговцев. Рим просыпался для второй половины своего бесконечного дня.

Свет в студии стал мягче. Задержка в зеркале была забыта, списана на переутомление зрительного нерва. Мия начала собирать инструменты, готовясь к вечеру.


Одиннадцать вечера.

Ночь в Риме восхитительна. Дневная, слепящая яркость уходит, и ей на смену приходит сложная, многослойная драматургия теней. Старинные здания теряют свою туристическую открыточность и обретают таинственную, почти мистическую глубину. Каждый камень, каждый карниз, каждая древняя статуя начинают рассказывать свою историю на языке полутонов.

Мия стояла на левом берегу Тибра, у самого входа на мост Фабричо.

Она пришла сюда на десять минут раньше назначенного времени. Это был ее классический режиссерский прием — заранее занять позицию, осмотреть локацию, настроить свою внутреннюю оптику. Но сегодня это не работало. В воздухе висело такое плотное, густое ожидание, что оно само диктовало ей жанр.

Она выбрала костюм, идеально соответствующий этой сцене. Никакой белой рубашки, никакой архитектурной строгости. На ней была простая, но безупречно скроенная черная футболка из тонкого хлопка и широкие, струящиеся брюки цвета антрацита. Из аксессуаров — только тонкая серебряная цепочка на запястье и капля парфюма с нотами ветивера. Она не пыталась защититься или спрятаться за одеждой. Наоборот, этот тотально черный образ позволял ей слиться с ночным городом, стать его неотъемлемой частью.

Мост Фабричо, соединяющий берег с островом Тиберина, был почти пуст. Фонари на нем светили мягким, теплым, почти оранжевым светом, отражаясь в темной, медленно текущей воде Тибра.

Мия облокотилась на холодный, отполированный веками каменный парапет.

Она смотрела на воду, но ее Ретикулярная Активирующая Система работала сейчас в режиме радара, сканируя пространство за спиной. Она не знала, откуда он появится, и это незнание будоражило, заставляя кровь бежать чуть быстрее.

Ее Дефолт-система молчала. Когда ты находишься в моменте острого, сфокусированного ожидания, у Внутреннего Сценариста нет времени на прокручивание старых пленок. Он ждет, затаив дыхание, какой будет первая реплика в новой сцене.

Мия не услышала его шагов. Он просто возник рядом с ней. Он шел по мосту, но его движения были настолько плавными, настолько лишенными суеты, что он казался частью самой ночи.

— Sempre in anticipo, eh? — его голос прозвучал так близко, что у нее по спине пробежали мурашки. Всегда приходишь заранее, да? — Это выдает желание контролировать сцену еще до ее начала.

Мия медленно повернула голову.

Он стоял в метре от нее, тоже облокотившись на парапет. На нем была темная шелковая рубашка, расстегнутая на три верхние пуговицы, открывающая вид на ключицы и сложные переплетения татуировок на груди. В свете фонарей его волосы казались абсолютно черными, а глаза… его глаза в полумраке приобрели глубокий, почти изумрудный оттенок. Зеленые, как старинное, покрытое патиной стекло.

— Я не контролирую, Лауро, — спокойно ответила Мия, возвращая взгляд к реке. — Я изучаю мизансцену. Разве вы, как режиссер, начинаете съемку, не осмотрев павильон?

Он тихо усмехнулся.

— Хороший режиссер знает, что самые гениальные кадры рождаются из случайности. Из ошибки оператора. Из реплики, которую актер вдруг произносит не по сценарию. Если ты заранее все выстроила в своей голове, ты снимаешь не кино, а мертвую схему.

Он не давил. Он не пытался спорить. Он просто разворачивал перед ней свою философию, наблюдая, как она на нее отреагирует.

— Случайность — это роскошь, которую можно себе позволить, когда у тебя идеальный сценарий и бесконечный бюджет, — парировала она, поворачиваясь к нему всем телом. — В обычной жизни отсутствие плана приводит не к гениальным кадрам, а к дешевой социальной драме.

Лауро смотрел на нее. Его зеленые глаза не бегали, они впитывали картинку целиком. Он словно сканировал ее — не как мужчина оценивает женщину, а как геолог изучает редкий, сложный минерал.

— Daje, andiamo, — он кивнул в сторону острова Тиберина. — Пойдем. Хватит стоять на месте. Рим не любит статичных героев.

Он не стал ждать ее ответа. Просто развернулся и пошел по мосту, уверенный, что она последует за ним. И она последовала.


Они шли по самому старому мосту Рима. Их шаги гулко отдавались в тишине. Справа возвышались темные кроны кипарисов на острове. Слева, на другом берегу, в окнах старинных домов зажигались и гасли огни.

— Почему вы выбрали именно это место? — спросила Мия, нарушая тишину.

— Потому что это место — ложь, — ответил Лауро, не сбавляя шага. — Этот мост построили в шестьдесят втором году до нашей эры. Он видел, как Цезарь возвращался из Галлии. Он видел, как горел город при Нероне. Он видел падение империи. А теперь по нему ходят туристы в шортах и фотографируют закат на свои айфоны, думая, что они прикоснулись к истории. Это величайшая иллюзия. Мы ходим по декорациям, Мия, не понимая смысла пьесы.

Его слова снова резонировали с ее самыми потаенными мыслями. С теми самыми «глитчами», которые она списывала на усталость. Ощущение нереальности, идеальности происходящего.

Они пересекли мост и оказались на крошечном острове Тиберина. Здесь было еще тише. Пахло речной водой и старыми, влажными камнями. Они прошли мимо базилики Сан-Бартоломео и спустились по стертым каменным ступеням на нижнюю набережную, почти к самой воде.

Здесь было темно. Свет с мостов сюда почти не доставал. Слышно было только, как Тибр лениво плещется о каменные быки опор.

Лауро остановился и сел на широкую каменную ступень, свесив ноги к воде. Он достал из кармана пачку сигарет и зажигалку.

— Вам не кажется, что вы слишком много думаете о декорациях и слишком мало о сюжете? — он щелкнул зажигалкой. Огонек на секунду осветил его лицо, подчеркнув резкую линию скул и глубокие тени под глазами.

Мия осталась стоять, глядя на темные очертания его фигуры.

— Сюжет рождается из декораций, — возразила она. — Контекст определяет смысл. Это закон.

— Это закон для слабых персонажей, — он сделал глубокую затяжку. Красный огонек сигареты тлел в темноте, как глаз хищника. — Сильный персонаж сам создает контекст. Он входит в кадр и меняет его своей энергией. Он может зайти в самую убогую, грязную комнату, и эта комната станет дворцом, потому что в ней присутствует Король. А Королева может войти в самый роскошный дворец, и он станет тюрьмой, если она принесет с собой страх.

Он посмотрел на нее снизу вверх.

— Вы боитесь, Мия?

Ее Внутренний Сценарист требовал немедленно выдать социально приемлемую, сильную реплику: «Я ничего не боюсь». Но рядом с Лауро ложь казалась нелепой. Она ощущалась физически, как фальшивая нота в идеальной тишине.

— Да, — ответила она. И это короткое, честное слово прозвучало в ночи оглушительно.

Лауро не стал задавать уточняющих вопросов. Он просто кивнул, словно получил подтверждение своей гипотезы.

— Страх — это надежное топливо, — сказал он, выдыхая дым. — Гораздо надежнее, чем ваша выверенная «осознанность». Потому что страх заставляет тебя шевелиться. Он заставляет сердце биться. Он заставляет тебя искать выход. А когда ты «в контроле», ты просто ходишь по кругу в своей идеально выстроенной, безопасной конуре.

Мия подошла ближе и села на ступень рядом с ним. Не слишком близко, чтобы сохранить личное пространство, но достаточно, чтобы их энергии смешались.

Она вдруг поняла, что эта ночная прогулка — не прелюдия к соблазнению. Это была интеллектуальная дуэль. Терапевтическая сессия, в которой роли поменялись. Теперь он был Режиссером, а она — актрисой, которую он заставлял копать глубже, срывать с себя привычные маски.

— Вы говорите о Тьме, — тихо сказала она, глядя, как красный огонек его сигареты отражается в черной воде.

— Я говорю о страхах, — поправил он. — А страх всегда живет в тени. На свету мы все носим костюмы. Мы играем роли. Я — успешный режиссер. Вы — гениальный психолог и тату-мастер. А здесь, в темноте, у воды… кто мы?

Он повернул голову и посмотрел на нее. В его зеленых глазах больше не было иронии. Только глубокий, почти болезненный интерес.

— Кто вы, Мия, когда на вас никто не смотрит? Когда вам не нужно держать спину прямо и выбирать правильный жанр?

Ее сердце пропустило удар.

Никто никогда не задавал ей этот вопрос. Ни заботливый Дэнни, ни ироничный Флавио. Они взаимодействовали с ее Персоной, с ее гениально выстроенным фасадом. А Лауро смотрел сквозь него. Он видел ее Внутреннего Ребенка, ее страхи, ее подавленные желания. Он видел ее Синдром Самозванца.

— Я… не знаю, — прошептала она.

И эта фраза, произнесенная в ночной тишине у черной воды Тибра, была самым смелым поступком, который она совершила за последние несколько лет. Признание своего незнания было актом слабости. Слабости перед собственным гиперконтролем.

Лауро докурил сигарету и щелчком отправил окурок в реку.

— Вот. Это и есть начало настоящего кино, — сказал он. — Когда герой понимает, что он не знает, кто он такой. С этого момента у него появляется шанс стать кем угодно.

Он поднялся на ноги.

— Пойдемте. Я покажу вам, как Рим выглядит на самом деле, когда с него спадает дневной грим.

Он протянул ей руку. Его ладонь была широкой, теплой и абсолютно реальной.

Мия колебалась ровно секунду. А потом вложила свою руку в его.

Он не стал тянуть ее на себя или сжимать пальцы. Он просто принял ее ладонь, и они вместе поднялись по ступеням, выходя из тени набережной обратно на залитый светом фонарей мост.


Они пошли вдоль реки, в сторону домов. Его большой палец машинально, но очень уверенно поглаживал тыльную сторону ее ладони.

Мия шла рядом с ним, и впервые за долгое время в ее голове не было ни одной мысли. Ни анализа. Ни монтажных склеек. Внутренний Режиссер покинул свой пульт и вышел на съемочную площадку, чтобы стать частью сцены.


Рука Лауро в ее руке была физическим контактом. Это был якорь. Тяжелый, теплый, абсолютно реальный якорь, который не давал ей улететь в привычный мир интеллектуального анализа. Его прикосновение отключило ее Внутреннего Режиссера. Все, что у нее осталось — это ощущения.

Прохладный ночной воздух на коже. Гулкий, ритмичный звук их шагов по брусчатке. Шершавая фактура его ладони. И густой, почти осязаемый запах старого камня, речной воды и цветущего в чужих садах жасмина.

Здесь Рим менял свой облик. Величественные фасады уступали место более тесной, хаотичной застройке. Улицы сужались, превращаясь в лабиринты, где звук шагов отдавался от стен многократным эхом. Ночь здесь была гуще, тени — глубже. Это была изнанка парадного, туристического города. Его подсознание.

— Ты чувствуешь это? — негромко спросил Лауро, останавливаясь на небольшой, кривоватой площади.

— Что именно? — Мия подняла глаза. Над ними, в разрыве между старыми домами, висел неправдоподобно яркий, белый диск луны.

— Тишину. — он говорил медленно, подбирая слова, словно описывал кадр. — Это тишина, в которой слышно, как дышат камни. Днем это место слишком суетится. Туристы, гиды, шум из ресторанов. А ночью… ночью оно говорит шепотом. И чтобы его услышать, нужно замолчать самому.

Он повернулся к ней. В его зеленых глазах отражался лунный свет.

— Большинство людей боятся тишины, Мия. Потому что когда внешний шум стихает, они начинают слышать свой собственный. Весь тот хаос, который они так старательно глушат днем. Свои страхи. Свои настоящие желания. Свою Тень.

Они снова пошли, сворачивая в еще более узкий переулок. Лауро вел ее уверенно, словно родился в этом лабиринте.

— Вы много говорите о Тени, — сказала Мия. Это был не вопрос, а констатация.

— Потому что в ней — вся правда, — он пожал плечами. — Свет — это социальный контракт. Это то, какими нас хотят видеть родители, общество, любовники. Это красивая, вылизанная картинка. Роль. А Тень… Boh, Тень — это то, кто мы есть на самом деле, когда аплодисменты стихли и зрители ушли домой. Это наш голод. Наша ярость. Наша похоть. Наша гениальность, которую мы боимся показать, потому что она может разрушить привычный мир.

Они вышли к руинам портика Октавии. Огромные, темные колонны и арки, подсвеченные снизу мягким желтым светом, выглядели ночью как скелет гигантского, доисторического животного.

Лауро остановился и отпустил ее руку. Мия почувствовала внезапный холод на коже там, где только что было его тепло.

— Все приходят сюда днем и видят руины, — сказал он, обводя рукой древние камни. — Они видят прошлое. А я прихожу сюда ночью и вижу фундамент. Это то, на чем построен весь этот город. То, что скрыто под слоями асфальта, штукатурки и притворства. Твоя Тень, Мия, — это твой портик Октавии. Это твой фундамент. Ты можешь сколько угодно строить на нем красивые, светлые фасады в стиле барокко, но если ты не признаешь силу этого фундамента, однажды все твои постройки рухнут.

Он говорил о психологии, используя язык архитектуры. Его метод был интуитивным, первобытным, но он попадал в самую суть теории Психосинтеза. Интеграция Тени. Принятие всех своих субличностей, а не только «удобных».

— И как же ее принять? — спросила Мия. Впервые за долгое время она не пыталась найти ответ в своих книгах. Она спрашивала, потому что не знала.

Лауро подошел к одной из колонн и коснулся ее ладонью.

— Перестать с ней бороться. Перестать называть ее «плохой». Твоя ярость — это не грех. Это энергия для защиты своих границ. Твое желание разрушать — это не порок. Это инстинкт Творца, который расчищает площадку для нового. Твой страх контроля — это не слабость. Это твоя суперсила, которая заставляет тебя создавать гениальные системы, вроде твоего метода. Ты пытаешься вылечить то, что на самом деле является источником твоей силы. Ты просишь хищника удалить себе клыки, чтобы он мог мирно пастись на лугу с овцами. Ma che cazzo dici? Да что за бред?

Его голос не был злым. В нем звучала страсть. Страсть режиссера, который видит, как кто-то пытается закрасить белой краской гениальную, темную фреску Караваджо, потому что она кажется ему слишком мрачной.

Мия смотрела на него, и в ее голове происходил тектонический сдвиг.

Вся ее жизнь, весь ее метод были построены на идее контроля. Контроля над эмоциями. Контроля над телом. Контроля над жанром. Она стала виртуозным Режиссером, который научился снимать безупречное,, безопасное кино.

Но что, если настоящее искусство рождается не из контроля, а из его потери?

— Я боюсь не Тени, Лауро, — она сделала шаг к нему, и ее голос прозвучал твердо. — Я боюсь, что если я дам ей волю, она сожжет всё. Мою студию. Мой Рим. Моих друзей. Меня саму.

— Forse, — он посмотрел на нее, и в его зеленых глазах промелькнула почти нежная усмешка. Может быть. — А может, она сожжет только твою тюрьму. Ту красивую, уютную клетку, которую ты построила из своих теорий, белых рубашек и безопасных мужчин. Иногда, чтобы научиться летать, нужно сначала сжечь гнездо.

Внезапный, резкий порыв ночного ветра пронесся по руинам. Он взметнул волосы Мии, заставил зашелестеть листья на старых деревьях. Этот звук был настолько своевременным, настолько идеально подчеркивал драматизм момента, что на долю секунды Мии снова показалось, будто кто-то невидимый включил звуковой спецэффект.