# Жизнь со вкусом. Юмористические новеллы

Анна Ердакова

Сборник юмористических новелл представляет собой собрание забавных и остроумных историй, наполненных русской культурой и традициями. Каждая история раскрывает особенности характера русских людей, их привычки, взгляды на жизнь и отношения.

Среди сюжетов читатель найдет историю о поэте, который неожиданно обретает способность писать прекрасные стихи благодаря найденному блокноту и ручке; женщину, обнаружившую на лбу третий глаз; телеведущую, столкнувшуюся с проблемой лишнего веса и другие.

# Жизнь со вкусом. Юмористические новеллы. Анна Ердакова

© Анна Ердакова, 2026


ISBN 978-5-0070-1427-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Поэтический дар

За мной читатель! За мной, и только за мной, ибо нет в этом городе другого проводника, способного показать вам ту изнанку бытия, о которой в газетах не пишут, а в домкомах предпочитают умалчивать. Дело происходило в Москве, в том самом году, когда весна наступила как-то внезапно, без положенных по календарю предупреждений, словно сама природа решила устроить обывателям сюрприз, от которого у наиболее нервных граждан начиналась мигрень и расстройство пищеварения.

Солнце, этот вечный режиссер земной трагикомедии, уже клонилось к закату, окрашивая купола церквей в такой тревожный багрянец, будто на небесах готовился генеральный смотр войск под предводительством самого архангела Михаила. В переулках же, напротив, сгущался лиловый, вязкий, почти осязаемый сумрак, в котором, как утверждали местные старухи, водилась всякая чертовщина. Старухам, впрочем, верить не следовало, ибо они же утверждали, что керосин в лавке нынче «с душком», а управдом — тайный иезуит и масон.

Именно в этот час, час, когда приличные граждане уже сидят по домам, прихлебывая жиденький чай с постным сахаром и слушая по радио последние известия о надоях молока в Рязанской губернии, с Петром Ивановичем Борщовым произошла история, о которой он впоследствии вспоминал с нервным смехом, смахивающим на лошадиное ржание, и обильным потоотделением.

Петр Иванович служил в учреждении, названия которого я вам, читатель, не скажу, потому что оно было столь же невыразительным и серым, как и триста других подобных учреждений, разбросанных по Первопрестольной. Он был человеком, как говорится, без особых примет, кроме разве что некоторой сутулости, приобретенной за годы сидения над бумагами, и мечтательного выражения глаз, которое он тщательно скрывал от сослуживцев, боясь прослыть бездельником или, того хуже, — интеллигентом.

Возвращался Петр Иванович со службы. Настроение духа у него было прескверное, и виной тому была не только извечная московская тоска, но и ряд конкретных, материально осязаемых неприятностей. Во-первых, в трамвае ему отдавили левый ботинок, причем отдавили с каким-то зверским, ничем не оправданным усердием, так что большой палец ныл и, кажется, начинал пухнуть. Во-вторых, в очереди за кефиром какая-то бабка в пуховом платке, несмотря на май, с ловкостью циркового акробата сунула ему локтем под ребро, при этом обозвав «барином» и «дармоедом». И, в-третьих, самое ужасное — дома его ждала супруга, Вера Михайловна.

О, читатель! Если бы вы только знали, кто такая Вера Михайловна! Это была женщина, в которой энергия била ключом, причем ключ этот был гаечный, ржавый и тяжелый. Она была не просто домохозяйкой — она была стихийным бедствием в масштабах отдельно взятой квартиры. Натура ее была широка и необузданна: в понедельник она могла затеять переклейку обоев в коридоре, причем непременно в два часа ночи, утверждая, что «под луной и обои лучше ложатся». Во вторник она, начитавшись брошюры «Квантовая физика для всех», принималась объяснять соседям, что их кот Мурзик является наглядным пособием по теории суперпозиции, ибо одновременно сидит на двух стульях, требует жрать и в то же время пребывает в состоянии абсолютного, философского пофигизма. К среде ее пыл, как правило, остывал, но осадок, как говорится, оставался. И осадок этот обычно выпадал на голову Петра Ивановича в виде внеочередного похода за хлебом, мытья посуды или выслушивания грандиозных планов по переустройству их жилплощади.

Итак, Петр Иванович шел по переулку, уныло глядя под ноги и размышляя о том, как бы ему незаметно проскользнуть в свою комнату, не попавшись на глаза супруге, ибо интуиция, этот безошибочный компас всех подкаблучников, подсказывала ему, что Вера Михайловна сегодня в «активной фазе». Он уже мысленно прикидывал, что на ужин, скорее всего, будет не просто разогретый суп, а разогретый суп с лекцией о вреде мечтательности для мужчины в его возрасте.

И тут произошло оно.

Сунув руку в правый карман своего еще вполне приличного двубортного пиджака, дабы проверить, на месте ли портмоне (в котором, впрочем, кроме трамвайного билета и сложенного вчетверо портрета Веры Михайловны, ничего не было), Петр Иванович почувствовал нечто странное. В кармане что-то жило. Шевелилось оно не то, чтобы сильно, как, скажем, пойманная мышь, а так, мелко, суетливо, с каким-то бумажным, шуршащим придыханием. Петр Иванович вздрогнул и отдернул руку, как от раскаленной печки. Первой его мыслью, вполне естественной для жильца пятиэтажки, было: «Клопы! Завелись-таки, проклятые! И в пиджак пробрались!»

Он осторожно, двумя пальцами, боясь обжечься, снова полез в карман и извлек на свет божий предмет, который при ближайшем рассмотрении оказался не клопом, а чем-то гораздо более загадочным и оттого еще более пугающим. Это был блокнот. Самый обыкновенный, дешевый блокнотик в клеенчатой обложке, которую когда-то, вероятно, украшал яркий узор, но теперь она была замусолена и вытерта до состояния папиросной бумаги. Уголки его были обтрепаны, будь то его долго и безжалостно жевали, а к корешку на суровой нитке была привязана ручка. Не автоматическая, какие теперь в моде у ответственных работников, а самая что ни на есть допотопная.

Петр Иванович уставился на находку с таким изумлением, будто вытащил из кармана не блокнот, а живую, трепыхающуюся жабу. Он отлично помнил, что утром, уходя на службу, карман его был пуст. Он это точно помнил, потому что, уходя, всегда хлопал себя по карманам — ритуал, выработанный годами совместной жизни с Верой Михайловной, которая имела обыкновение в минуты душевного подъема совать ему в карман списки необходимых покупок, написанные таким мелким, бисерным почерком, что разобрать их можно было только при помощи лупы и хорошего воображения. Но сегодня списка не было. Карман был девственно чист. И вот — на тебе.

Он сел на ближайшую лавочку, что стояла у самого края чахлого палисадника, где росли какие-то испитые, пыльные астры, и, ежась от вечерней сырости, которая уже начинала пробираться под пиджак, раскрыл этот странный документ. То, что он увидел внутри, заставило его сердце, этот утомленный многолетней службой мотор, сначала дать перебой, а затем забиться с утроенной скоростью.

Страницы блокнота, желтые и ломкие, как осенние листья, были испещрены каракулями. Но, приглядевшись, Петр Иванович с ужасом и каким-то болезненным восторгом узнал в этих каракулях свой собственный почерк. Этот размашистый, неряшливый «р», эта прыгающая в сторону «т», эта привычка ставить точку не в конце предложения, а где-то посередине, спотыкаясь на ровном месте, — все это было его, родное, до боли знакомое.

— Что за чертовщина?! — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим и глухим. — Я же этого не писал! Не мог писать!

Он принялся лихорадочно листать страницы. Там были обрывки каких-то фраз, странные, лишенные смысла на первый взгляд символы, рисунки, отдаленно напоминающие то ли схему эвакуации при пожаре, то ли план захвата Вселенной. И вдруг, на последней, самой потрепанной странице, он увидел слово, выведенное крупно, жирно, с нажимом, от которого бумага в одном месте даже лопнула. Слово это было:

КАРАКУЛИ

Прочитав это, Петр Иванович замер. В голове у него что-то щелкнуло, как в испорченном телефонном аппарате, и внезапно установилась полная, звенящая тишина. А затем в эту тишину ворвался вихрь мыслей, одна нелепее другой.

«Это знак, — подумал он, и по спине его пробежал холодок, который, впрочем, тут же сменился жаром. — Это не просто блокнот. Это — дар. Поэтический дар! Судьба, которая до сих пор пихала меня локтями в трамвае и подсовывала сварливую жену, наконец-то вспомнила обо мне и подкинула этот… этот инструмент. Я поэт! Непризнанный гений! И первое, что я создал в своем беспамятстве, в каком-то священном трансе, — это слово. Гениальное слово! Каракули! Ведь и правда, вся наша жизнь — сплошные каракули, начертанные неумелой рукой на грязной бумаге быта!»

От этой мысли, показавшейся ему верхом философской глубины, Петр Иванович пришел в состояние крайнего возбуждения. Он вскочил с лавочки, будь то подброшенный невидимой пружиной, и дикий, торжествующий вопль огласил сонный дворик:

— Я гений! Гений! Я нашел слово! Я поэт! Прочь с дороги, жалкие обыватели, ибо сейчас перед вами предстанет новый Пушкин! Вернее, не новый, а свой, московский, Борщов!

И он принялся носиться вокруг палисадника, размахивая блокнотом и ручкой, как дирижер, решивший во что бы то ни стало поднять с мест сонную, ничего не понимающую публику. Ручка выписывала в воздухе замысловатые вензеля, а блокнот хлопал страницами.

В этот самый момент из-за угла дома, шаркающей походкой человека, который сегодня уже успел приложиться к «горькой» и теперь пребывал в том благодушном состоянии, когда весь мир кажется если не прекрасным, то, по крайней мере, сносным, вышел сосед Петра Ивановича по дому, Василий Петрович. Он был слесарем на заводе «Красный пролетарий», мужчиной основательным, с руками, вечно пахнущими машинным маслом и махоркой, и скептическим складом ума. Увидев своего соседа, скачущего вокруг клумбы с воплями и потрясающего какой-то книгой, Василий Петрович остановился как вкопанный. Его широкое, обветренное лицо вытянулось от удивления.

— Эй, Петь! — окликнул он наконец, когда Петр Иванович в своем безумном галопе поравнялся с ним. — Ты чего это, а? У тебя, случаем, не белая горячка начинается? Или тебя, как бывает, муха цеце укусила? Так ты скажи, я тебя до квартиры доведу, пока ты милицию своим видом не всполошил.

Петр Иванович резко затормозил, едва не врезавшись в соседа. Его глаза горели темным, лихорадочным огнем.

— Васька! — заорал он, тыча блокнотом в лицо оторопевшему слесарю. — Ты, темный, необразованный человек! Ты видишь это?! Это не блокнот! Это скрижали! В них — судьба! Я стихи буду писать! Я сейчас такое про нашу пятиэтажку напишу, что сам Лев Толстой в гробу перевернется от зависти и попросится обратно, чтобы пожать мне руку!

Василий Петрович, прищурившись, с опаской заглянул в блокнот.

— Ну, каракули, — констатировал он с видом эксперта. — И почерк у тебя, Петя, прямо скажу, врачебный. Ничего не разобрать. Ты бы лучше к доктору сходил, нервы успокоил. А то стихи… От них, брат, один раздор в семье и головная боль.

Но Петр Иванович уже не слушал его резонных, приземленных слов. Его прорвало. Он встал в позу, выпятил грудь и, глядя в быстро темнеющее небо, начал декламировать срывающимся голосом:

Суп кипел в кастрюле медной,

Полный грусти заповедной.

В нем сырок линялый плавал,

Как матросик у причала…

То был не суп, а морок злой,

Сраженье быта и души скупой!

Василий Петрович открыл рот. Папироса, приклеившаяся к нижней губе, упала на землю.

— Сырок? — переспросил он упавшим голосом. — Петя… Какой сырок? Он же суп испортит, идиот ты эдакий!

— Молчи, презренный материалист! — взвизгнул Петр Иванович. — Ты не понимаешь высокой поэзии! В этом супе, в этом сырке — вся трагедия нашего бытия! Борьба высокого идеала (сырка) и низменной потребности (супа)!

И он снова сорвался с места, на бегу сочиняя новую строфу, еще более абсурдную и прекрасную в своей нелепости.

Однако идиллия, как это всегда бывает в нашем несовершенном мире, длилась недолго. Ибо человек предполагает, а располагает его супруга. И супруга эта, Вера Михайловна, уже стояла на пороге их квартиры, подбоченившись и сверкая глазами так, что могла бы осветить ими темный подъезд.

Она была в своем обычном, «боевом» настроении. Ее пышные формы сотрясались от внутреннего негодования. Она только что обнаружила, что кран на кухне снова подтекает, кот Мурзик стащил со стола кусок колбасы, а муж, вместо того чтобы спешить домой с хлебом, скачет по двору, как угорелый, и горланит какие-то непристойности про суп и сырок. Последнее обстоятельство особенно ее вывело из себя, потому что сырок этот она, Вера Михайловна, собственноручно положила Петру Ивановичу с утра в портфель на обед.

— Петр! — взревела она голосом, способным заглушить заводской гудок и обратить в бегство стаю ворон, мирно дремавших на крыше. — Ты что же это, ирод, вытворяешь?! Хлеба в доме нет! Картошка не чищена! Кран течет, как из ведра, а он, видите ли, стихи сочиняет! Сырок в супе ему мерещится! Да я тебе сейчас такой суп устрою, без всякого сырка, что ты у меня икать будешь до следующего отопительного сезона и про поэзию свою забудешь, как про страшный сон!

Петр Иванович, застигнутый врасплох этим ураганом женского гнева, мгновенно сник. Мечта о вилле на Канарских островах, о букетах от поклонниц, о Нобелевской премии — все это в один миг лопнуло, как мыльный пузырь, наткнувшийся на острый шпиль колокольни. Он втянул голову в плечи, спрятал блокнот за спину и посмотрел на жену взглядом побитой, но все еще надеющейся на прощение собаки.

— Верочка… — начал он заискивающе. — Я это… по делу. Вдохновение, знаешь ли… Муза посетила…

— Я тебе покажу музу! — взвилась Вера Михайловна. — Я тебе такую музу пропишу, что ты у меня неделю сидеть не сможешь! А ну, марш в магазин! Хлеба, масла и яиц! И чтоб через пятнадцать минут был как штык! А блокнот свой дурацкий оставь! Я из него растопку для примуса сделаю!

Спорить с Верой Михайловной в такие минуты было не просто бесполезно, но и опасно для жизни. Петр Иванович, подавленный и уничтоженный, послушно поплелся в гастроном. Блокнот, символ его несостоявшегося величия, он сунул во внутренний карман пиджака, поближе к сердцу, подальше от загребущих рук супруги. «Пусть только попробует, — думал он мстительно, шагая по темной улице. — Я его спрячу. Это мой талисман. Я еще всем докажу! Вот напишу поэму… „Борщ и Сырок“… Или нет, лучше „Трагедия коммунальной кухни“. В пяти актах. С прологом и эпилогом. И сам Станиславский будет рыдать!»

И, окрыленный этой новой, грандиозной идеей, он уже не замечал ни холода, ни темноты, ни того, что снова забыл купить соль.

А в это время на той самой лавочке у палисадника, где еще недавно сидел Петр Иванович, материализовался, будь то соткавшись из сгустившихся сумерек, неизвестный гражданин. Он был в сером, добротном пальто, несмотря на теплый вечер, и в кепке, низко надвинутой на глаза. Гражданин этот долго смотрел вслед удаляющейся фигуре поэта-неудачника, а затем извлек из кармана портсигар, закурил и, выпустив в сырой воздух струйку ароматного дыма, тихо, едва слышно, но с большим чувством произнес:

— Вот так всегда. Только человек возомнит себя творцом, только начнет парить над бытом, как этот самый быт, в лице дражайшей супруги, хватает его за ноги и швыряет обратно в очередь за кефиром. И правильно, я вам скажу, делает. Ибо место человека не в иллюзиях, а у плиты и в гастрономе. Там он, по крайней мере, приносит конкретную пользу.

Сказав это, загадочный гражданин поправил кепку, усмехнулся в усы, которые, как показалось случайному прохожему, были какого-то странного, зеленоватого оттенка, и растворился в переулке так же бесшумно и незаметно, как и появился.

Тем временем Петр Иванович вернулся домой с хлебом, маслом и яйцами. Веру Михайловну он нашел на кухне. Она стояла у плиты и, помешивая в кастрюле, напевала что-то бравурное. Завидев мужа, она строго спросила:

— Соль купил?

Петр Иванович похолодел. О соли он, увлеченный мыслями о мировой славе, забыл напрочь.

— Ну, Вера… — промямлил он. — Ты понимаешь… Вдохновение… Я так спешил к тебе, к родной, что…

Вера Михайловна медленно, с угрожающей грацией броненосца, повернулась к нему.

— Так, — сказала она ледяным голосом. — Значит, так. Стишки свои дурацкие помнишь, а соль для семьи — нет. Понятно. В таком случае ужинать будешь без хлеба. И без масла. И без яиц. И завтра, кстати, тоже. А вдохновение свое будешь искать натощак, может, быстрее найдешь.

И Петр Иванович, вздохнув, покорился судьбе. Он понял, что битва за поэтический дар проиграна им с разгромным счетом. Быт, в лице его могучей супруги, одержал очередную, безоговорочную победу. Но блокнот с заветным словом «Каракули» он все-таки не отдал. Он спрятал его на антресолях, под кипой старых, пожелтевших газет «Правда», в которых писали о рекордных надоях и кознях мирового империализма. И иногда, когда Веры Михайловны не было дома, он доставал его, перелистывал ветхие страницы, вдыхал запах пыли и старых чернил и, улыбаясь глупой, мечтательной улыбкой, шептал одними губами:

— Ничего. Ничего. Я еще им всем покажу. Вот выйду на пенсию, и тогда…

Но до пенсии было еще далеко. А суп, тем временем, остывал на плите.

«Впрочем, — заметил бы на это мой приятель, известный специалист по части человеческих душ, попыхивая своей неизменной трубкой, — история эта, несмотря на всю свою кажущуюся нелепость, поучительна». Она демонстрирует, что в великой битве между Духом и Брюхом, которую человечество ведет с начала времен, победа, увы, чаще всего остается за последним. Ибо Брюхо требует своего немедленно и настойчиво, а Дух может и подождать. До пенсии, например.

На этом первая новелла закончена. В следующей — о некоей Любови Николаевне, у которой однажды утром открылся Третий Глаз, и что из этого вышло. А вышло, доложу я вам, такое, что и в страшном сне не приснится. Но об этом — в другой раз.

## Третий глаз

### (Страшный сон)

Нет, читатель, решительно нет ничего удивительного в том, что с некоторыми гражданами в нашем городе происходят вещи, которые потом и вспомнить-то стыдно, а если и вспомнишь, то непременно в кругу самых близких друзей, да и то под занавес ужина, когда уже и графинчик опорожнен, и селедочка съедена, и разговор сам собою сворачивает в область таинственного и необъяснимого. Москва — город древний, намоленный, и чертовщины в нем, как уверял меня один мой приятель, большой специалист по части потустороннего, накопилось за столетия столько, что хоть лопатой греби. Впрочем, сам я в эти россказни не особенно верю, предпочитая придерживаться строго научного, материалистического взгляда на вещи. Но бывают, знаете ли, такие совпадения, такие, с позволения сказать, анекдоты, что поневоле задумаешься: а не водит ли нас всех судьба за нос, как глупых катят на коротком поводке?

Именно такое происшествие случилось с одной моей знакомой, дамой во всех отношениях положительной, ответственной работницей и примерной женой — Любовью Николаевной Выхиной.

Любовь Николаевна проснулась, как всегда, опередив будильник. Это было ее маленькой, тщательно скрываемой от сослуживцев тайной, ее крохотным актом гражданского неповиновения, позволявшим ей чувствовать себя не просто винтиком в огромной канцелярской машине, но личностью, способной на самостоятельные, даже, можно сказать, дерзкие поступки. Будильник, старый, с облупившимся циферблатом и противным, дребезжащим звоном, должен был зазвонить ровно в шесть. Но Любовь Николаевна уже в пять минут седьмого лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к тому, как за окном, в серой, предрассветной мгле, начинает просыпаться город. Где-то далеко, на Садовом, прогремел первый, еще робкий трамвай. Ему в ответ просигналила какая-то заблудшая автомашина. Жизнь, одним словом, вступала в свои права.

Ровно в шесть будильник, как и положено, разразился своей истерической трелью. Любовь Николаевна, не открывая глаз, привычным движением нащупала его на тумбочке и нажала на кнопку. Тишина, наступившая после этого, показалась ей особенно глубокой и какой-то ватной. Она позволила себе еще «пять минуточек», ту самую сладкую, воровскую передышку, которую позволяет себе каждое утро всякий уважающий себя советский служащий. Но сегодня «пять минуточек» обернулись против нее. Сон, который, казалось, уже ушел, вдруг навалился с новой силой, мутный, липкий, наполненный какими-то бессвязными, тревожными образами.

Наконец, сделав над собой неимоверное усилие, Любовь Николаевна сбросила с себя одеяло, сунула ноги в теплые, растоптанные тапочки и, зевая так, что едва не вывихнула челюсть, поплелась в ванную. Путь ее лежал через узкий коридор, заставленный старой, еще дореволюционной мебелью, от которой пахло пылью, нафталином и чем-то неуловимо печальным, как от музейных экспонатов. В ванной было сыро и холодно. Из крана, вопреки всем усилиям слесаря Петрова, вызванного на прошлой неделе, продолжала сочиться тонкая, надоедливая струйка воды, издававшая звук, похожий на тихое, непрерывное нытье.

Любовь Николаевна включила свет. Лампочка под потолком, засиженная мухами, вспыхнула тусклым, желтоватым светом, который, как известно, не красит ни одну женщину, особенно в столь ранний час. Она машинально потянулась за мыльницей, машинально же взглянула в небольшое, мутноватое зеркало, висевшее над раковиной, и… замерла.

То, что она увидела в зеркале, заставило ее сначала часто-часто заморгать, а затем издать сдавленный, полузадушенный крик, похожий на писк раздавленной мыши.

Из зеркала на нее смотрела она сама, Любовь Николаевна Выхина, собственной персоной. То же самое ухоженное, но уже начинающее слегка расплываться лицо, те же выразительные глаза, те же неимоверно длинные, изогнутые дугой брови, которые она считала своей главной, можно сказать, роковой чертой. Все было на месте. Кроме одной, совершенно незначительной, но оттого еще более ужасающей детали. Ровно посередине ее высокого, чуть тронутого ранними морщинами лба, красовался третий глаз.

Он был круглый, выпуклый, с яркой, только что нарисованной радужной оболочкой и длинными, загнутыми вверх ресницами, какие бывают у фарфоровых кукол. И этот глаз смотрел на Любовь Николаевну с выражением самого откровенного, ничем не прикрытого лукавства. Он как будто говорил: «Ну что, голубушка? Попалась? А я вот тут, устроился. И никуда ты от меня теперь не денешься».

Первой мыслью Любови Николаевны, мыслью вполне естественной для женщины ее круга и воспитания, была: «Кошмар. Это просто кошмар. Я еще сплю». Она зажмурилась, сосчитала про себя до десяти, как советовал один знакомый врач-невропатолог, и снова открыла глаза. Глаз был на месте. Мало того, он, кажется, стал еще больше и теперь не просто лукаво поглядывал, а откровенно, нахально подмигивал.

— Эт-то что такое?! — прошептала Любовь Николаевна онемевшими губами. — Что за наваждение? Кто это мне тут приклеил?!

Она схватилась за лоб, пытаясь стереть или хотя бы сковырнуть непрошеного гостя. Но пальцы ее ощупали лишь гладкую, теплую кожу. Глаз был не нарисован и не приклеен. Он был ее собственный. Органический. Живой.

— А ну, убирайся! — не своим голосом закричала Любовь Николаевна, глядя в зеркало прямо на глаз. — Убирайся немедленно! Сгинь, пропади, окаянный!

В ответ глаз не спеша, с достоинством моргнул. И в ту же секунду Любови Николаевне почудилось, что она слышит внутри своей головы тихий, вкрадчивый, какой-то даже интеллигентный голосок:

«И не подумаю. Мне здесь нравится. Вид хороший, перспективы отличные. Да и вы, Любовь Николаевна, дамочка интересная. Посмотрим, как вы живете, чем дышите».

От этого голоса, звучавшего прямо в мозгу, минуя ушные раковины, Любовь Николаевна пришла в состояние, близкое к истерике. Она схватила с полки первый попавшийся предмет, которым оказался флакон с одеколоном «Шипр», и запустила им в зеркало. Флакон, по счастью, пролетел мимо и угодил в стену, оставив на обоях жирное, пахучее пятно.

На шум из спальни, шлепая босыми ногами и кутаясь в застиранный, когда-то синий, а теперь неопределенного цвета халат, прибежал супруг Любови Николаевны, Михаил Иванович. Это был мужчина лет сорока пяти, рыхловатый, с добродушным, но каким-то совершенно невыразительным лицом. Он работал в каком-то конструкторском бюро, где целыми днями чертил какие-то никому не нужные детали, а по вечерам, придя домой, любил выпить кружечку пива, посмотреть по телевизору передачу «Сельский час» и порассуждать о политике, в которой ровным счетом ничего не понимал.

— Люба! — воскликнул он, протирая заспанные глаза. — Что случилось? Трубу прорвало? Или опять кот соседский на кухню забрался?

Любовь Николаевна, не говоря ни слова, схватила мужа за рукав халата и подтащила к зеркалу.

— Смотри! — прошипела она, тыча пальцем в свое отражение. — Смотри, что у меня на лбу!

Михаил Иванович послушно уставился в зеркало. Он долго и внимательно, щуря свои подслеповатые глаза, разглядывал лицо супруги. Наконец, его лицо расплылось в улыбке, которая должна была, вероятно, выражать нежность и понимание.

— Морщинка, что ли, новая? — игриво спросил он и, обняв жену за талию, добавил с той особенной, глуповатой интонацией, от которой у Любови Николаевны всегда начинало свербеть под ложечкой: — Ах ты моя… толстушка!

И тут произошло второе, еще более ошеломляющее событие. Любовь Николаевна, услышав эти слова, сказанные мужем вроде бы ласково, вдруг отшатнулась от него с выражением ужаса и отвращения. Ей почудилось, нет, она ясно, отчетливо увидела, что вместо лица Михаила Ивановича на нее смотрит розовый, умильно похрюкивающий свиной пятачок. А его тихое, довольное посапывание, с которым он только что обнимал ее, превратилось в самое настоящее хрюканье.

— Что?! — взвизгнула Любовь Николаевна. — Ты что сказал?! Ты кого толстушкой назвал?!

И, не помня себя от гнева, она размахнулась и звонко шлепнула мужа ладонью по тому месту, где, по ее новым, невероятным ощущениям, должен был находиться этот самый пятачок. Шлепок вышел сочный, хлесткий.

Михаил Иванович, не ожидавший такого афронта, отлетел к стене и схватился за ушибленное место.

— Люба! Ты что, с ума сошла?! — закричал он обиженно, и голос его, как почудилось жене, перешел в жалобный, поросячий визг. — Я же пошутил! Я же любя!

— Я тебе покажу, «любя»! — наступала на него Любовь Николаевна, и третий глаз на ее лбу горел зловещим, зеленоватым огнем. — Я из тебя сейчас котлету сделаю, парнокопытное ты создание!

Она снова замахнулась, но в этот момент третий глаз, устав от этой семейной сцены, медленно, укоризненно закрылся. И в ту же секунду наваждение спало. Михаил Иванович снова стал просто Михаилом Ивановичем — лысоватым, испуганным, с красным пятном на щеке и выражением крайнего недоумения на лице. Никакого пятачка не было и в помине.

— Так, — сказала Любовь Николаевна, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. — Собирайся. Мы идем к врачу. В поликлинику. Немедленно.

— К какому врачу-то? — робко спросил Михаил Иванович, потирая ушибленную щеку. — К психиатру, что ли?

— К окулисту! — отрезала Любовь Николаевна. — И не спорь! У меня, кажется, глаукома началась. В тяжелой форме. С галлюцинациями.

Через полчаса, наскоро одевшись и выпив по глотку холодного чая, супруги Выхины уже спешили в районную поликлинику №17, что располагалась в старом, мрачноватом здании с облупившимся фасадом и вечно скрипучими дверями. Утро было серое, промозглое. С неба сыпалась какая-то мелкая, противная морось, не то дождь, не то туман. Москва, умытая этой влагой, выглядела особенно уныло и безнадежно.

Любовь Николаевна шла, низко опустив голову и прикрывая лоб вязаной шапочкой, которую она, несмотря на протесты мужа, натянула почти до самых бровей. Третий глаз, к счастью, пока не проявлял признаков жизни. Он то ли спал, то ли затаился, выжидая подходящего момента.

В поликлинике, как обычно по утрам, царило столпотворение. В коридоре, пропахшем карболкой, хлоркой и кислыми щами, толпились хмурые, невыспавшиеся люди с бледными лицами и затаенной тоской во взгляде. Они сидели на жестких деревянных диванах, перелистывали затрепанные журналы «Здоровье» двухлетней давности и терпеливо, как стадо перед бойней, ждали своей очереди.

В очереди к окулисту, куда Выхины пристроились в самом хвосте, царила своя, особенная атмосфера. Старушка в пуховом платке, несмотря на духоту, громко жаловалась соседке на «чертей зеленых», которые ей мерещатся после того, как она на ночь почитала газету «Безбожник». Мужчина средних лет с портфелем на коленях нервно тер переносицу и утверждал, что видит все предметы в двойном размере, отчего жизнь его стала невыносимой, ибо он постоянно путает жену с тещей. А молодая, ярко накрашенная девица с подведенными глазами томно вздыхала и говорила, что у нее «астигматизм на романтической почве».

Наконец, когда Любовь Николаевна уже начала терять терпение и подумывать о том, чтобы пойти к платному врачу, дверь кабинета отворилась, и медсестра хриплым голосом выкрикнула:

— Выхина! Следующий!

Любовь Николаевна, подталкивая в спину упирающегося мужа, вошла в кабинет. За столом, уставленным какими-то блестящими, устрашающего вида инструментами, сидел врач. Это был пожилой, сухонький человек в круглых, старомодных очках, из-за которых на мир взирали выцветшие, равнодушные ко всему глаза. У него была седая, клинышком, бородка и длинные, тонкие пальцы, которыми он нервно постукивал по столу. Всем своим видом он выражал крайнюю степень утомления от бесконечного потока человеческих недугов.

— На что жалуетесь, гражданка? — спросил он скрипучим голосом, не глядя на вошедших.

Любовь Николаевна решительно сняла шапку.

— Вот, — сказала она, указывая на свой лоб. — Полюбуйтесь, доктор. Третий глаз. Открылся сегодня ночью. Самовольно.

Доктор поднял глаза, взглянул на лоб пациентки поверх очков, затем снял очки, протер их носовым платком, снова надел и опять уставился на лоб Любови Николаевны. Его лицо, до этого выражавшее лишь вселенскую скуку, медленно, как на фотобумаге в проявителе, начало меняться. На нем проступило сначала изумление, затем недоверие, и, наконец, откровенный, жгучий профессиональный интерес.

— Гм… — произнес он, пододвигаясь ближе. — Любопытно. Весьма любопытно. Позвольте-ка…

Он взял со стола какой-то инструмент, похожий на маленькие щипчики, и осторожно, словно боясь обжечься, прикоснулся им к веку третьего глаза. И в тот же миг глаз, который до этого был плотно закрыт, резко, с каким-то даже щелчком, распахнулся и уставился на врача с выражением крайнего негодования.

— Эй! — раздался в кабинете громкий, отчетливый, хотя и несколько гнусавый голос, исходивший, казалось, прямо изо лба Любови Николаевны. — Вы что это себе позволяете, гражданин доктор?! Щипаться вздумали? Я на вас жалобу напишу! В профсоюз! И в газету «Медицинский работник»!

Доктор отшатнулся, выронив щипчики. Михаил Иванович, стоявший у двери, икнул от страха и попытался незаметно выскользнуть в коридор, но Любовь Николаевна железной рукой удержала его за рукав.

— Вот! — торжествующе воскликнула она. — Видите?! Он еще и разговаривает! И хамит!

Доктор, несколько придя в себя и стараясь сохранять остатки профессионального достоинства, дрожащей рукой налил себе из графина стакан воды и залпом выпил.

— Случай, конечно, редчайший, — забормотал он, избегая смотреть на сердито взирающий на него третий глаз. — В моей практике… за тридцать лет… такого еще не было. Я бы даже сказал — казуистика. Вам, голубушка, не ко мне нужно. Вам нужно… гм… в другое ведомство. К специалистам по… по аномальным явлениям. Или, может быть, даже… в Академию наук.

— Никуда я больше не пойду! — твердо заявила Любовь Николаевна. — Я пришла к вам. Вы — врач. Лечите. Уберите с моего лба это безобразие! Я на работу опаздываю!

— Да как же я его уберу? — всплеснул руками доктор. — Это же… это же глаз! Живой! С роговицей, хрусталиком, сетчаткой! Это вам не бородавка, которую можно прижечь ляписом! Тут операция нужна, трепанация, возможно…

При слове «трепанация» Михаил Иванович снова икнул и стал оседать на пол.

— А вот трепанации не надо! — вдруг снова заговорил глаз. — Я, может, жить хочу! И вообще, граждане, вы тут совещаетесь, а между прочим, уже без пятнадцати девять. А у Любови Николаевны, если вы не знаете, в девять пятнадцать планерка. И начальник у нее, Виктор Борисович, сущий зверь. В печенках у нее сидит.

— А ты откуда знаешь?! — в один голос воскликнули изумленные супруги Выхины.

— Знаю, — загадочно ответил глаз и, кажется, ухмыльнулся. — Я теперь все про вас знаю.

Поняв, что от поликлинического окулиста толку не добиться, Любовь Николаевна плюнула с досады, нахлобучила шапку обратно на лоб и, волоча за собой полуобморочного мужа, вышла из кабинета. Решение пришло к ней внезапно, как это часто бывает у женщин в критических ситуациях. «На работу! — решила она. — Будь что будет. Начальник — зверь, но он, по крайней мере, из плоти и крови. А этот… этот глаз — он не от мира сего. На людях-то может, вести себя потише будет».

И она, оставив мужа приходить в себя на скамейке в скверике, решительно направилась к трамвайной остановке.

В трамвае, как назло, была давка. Люди висели на поручнях, как гроздья винограда, дышали друг другу в затылок и время от времени обменивались короткими, но выразительными репликами относительно тесноты и нерасторопности московского транспорта. Любовь Николаевна, зажатая между какой-то необъятных размеров теткой с авоськой, из которой торчали початая бутылка кефира и хвост вяленого леща, и пожилым, интеллигентного вида мужчиной в пенсне, читавшим газету «Известия», старалась держаться так, чтобы ее лоб был как можно менее заметен.

Но третий глаз, казалось, только и ждал этого момента. Он жадно вглядывался в лица окружающих, и то, что он видел, повергало его обладательницу в состояние, близкое к шоковому.

Огромная тетка с кефиром, которая с трудом вдыхала спертый воздух, поминутно доставала из своей бездонной авоськи пирожок и отправляла его в рот, и при этом из ее груди вырывался не то стон, не то рык: «Ох, господи… еще один… и еще… вот этот, с капустой… последний… ох, грехи мои тяжкие…». И третий глаз услужливо показывал Любови Николаевне, что это вовсе не тетка, а самый настоящий бегемот в цветном, нелепом ситцевом платье, который с каким-то отчаянием пожирает свои пирожки, будь то это последняя еда в его жизни.

Интеллигентный мужчина в пенсне, уткнувшийся в газету, тихо, но с большим чувством материл какого-то «безответственного товарища из Главснаба», допустившего перебои с поставками гвоздей. И глаз показывал, что на самом деле это старый, облезлый ворон в пенсне, который сидит на ветке и каркает, каркает без умолку, проклиная весь белый свет.

А молодой, щеголевато одетый человек, который галантно уступил место старушке, в тот же миг, как только старушка села, начал нашептывать в телефонную трубку, прижатую к уху: «Да, дорогая… ну что ты, какая рыбалка? Совещание у нас важное, у генерального… до ночи, наверное, просижу…». И глаз с убийственной ясностью демонстрировал, что это павлин, распушивший свой роскошный хвост, но под хвостом у него — куриные, облезлые лапы и жалкая, трусливо поджатая гузка.

Любовь Николаевна чувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Весь мир вокруг, такой привычный и понятный, вдруг предстал перед ней в виде какого-то чудовищного, фантасмагорического зверинца. Она уже хотела закричать, потребовать, чтобы трамвай остановили, как вдруг ее взгляд упал на маленького мальчика лет семи, сидевшего у окна. Он с восторгом смотрел на проплывающие мимо машины и что-то тихо бормотал себе под нос. И третий глаз показал ей… ничего. Мальчик был просто мальчиком. Светловолосым, голубоглазым, счастливым ребенком, для которого мир был полон чудес и радости. И от этого видения на душе у Любови Николаевны вдруг стало неожиданно тепло и спокойно. Она поняла: глаз показывает ей суть. Скрытую под маской лицемерия, страха, жадности или глупости суть. И только дети, чистые душой, не имеют этой второй, звериной личины.

С этой мыслью, несколько успокоенная, она и добралась до своего учреждения.

В приемной, как всегда, царила Верочка, секретарша. Это была девица с кукольным, хорошеньким личиком, которое она никогда не обременяла излишней мимикой, и с безукоризненным, ярко-алым маникюром. Она сидела за своим столиком и, не обращая ни на кого внимания, изучала свои ногти с таким сосредоточенным видом, словно от их состояния зависела судьба мировой революции.

— Привет, Верочка, — устало сказала Любовь Николаевна, опускаясь на стул для посетителей. — Босс у себя?

Верочка, не отрывая взгляда от ногтей, едва заметно кивнула. И в этот момент третий глаз снова дал о себе знать. Любовь Николаевна отчетливо услышала мысли секретарши, которые та даже не пыталась скрыть:

«Ну, наконец-то, явилась, павлиниха. Сейчас тебя Борисыч пропесочит. Будешь знать, как опаздывать. О, какие у нее колготки ужасные… И шляпка эта дурацкая… Надо будет в обед сбегать в пассаж, там, говорят, новые помады ленинградские выбросили…»

Любовь Николаевна вздрогнула. «Павлиниха»? Это она-то? Она, которая всегда так скромно одевается? И шляпка у нее дурацкая?! Она хотела было возмутиться, но сдержалась. «Ладно, — подумала она. — Посмотрим, что ты такое, Верочка». И она пристально вгляделась в секретаршу. Третий глаз услужливо сдернул пелену. На месте Верочки сидела маленькая, пушистая, невероятно хорошенькая… болонка. Она так же старательно вылизывала свои лапки (то есть разглядывала маникюр) и тихо, поскуливала от скуки и тщеславия.

Усмехнувшись про себя, Любовь Николаевна направилась в кабинет начальника.

Виктор Борисович, мужчина лет пятидесяти, грузный, с начальственным басом и привычкой смотреть на подчиненных сверху вниз, даже если они были одного с ним роста, встретил ее, как и ожидалось, в штыки. Он сидел за своим огромным, полированным столом и, казалось, был в крайне раздраженном состоянии духа.

— Выхина! — рявкнул он, едва она переступила порог. — Что за манеры?! У нас рабочий день начинается в девять, а не в четверть десятого! Где вы шлялись?!

И тут Любовь Николаевна увидела. Третий глаз, который, видимо, вошел во вкус, показал ей такое, отчего она едва не расхохоталась прямо в лицо грозному начальнику. На месте Виктора Борисовича восседал огромный, старый, потрепанный жизнью козел. У него была седая, клочковатая бородка клинышком, из-под которой виднелась нижняя губа, отвисшая в вечном презрении к окружающим, а на голове красовались небольшие, но весьма крепкие на вид рожки. Он стучал по столу не рукой, а раздвоенным копытом, и каждое его гневное слово сопровождалось блеянием: «Бэ-э-э! Что за манеры?! Бэ-э-э!»

Любовь Николаевна, сама не зная как, сдержала рвущийся наружу смех. Она сделала глубокий вдох и сказала как можно более кротким голосом:

— Простите, Виктор Борисович. Трамвай сломался. Больше не повторится.

Козел, удовлетворенный ее покорностью, еще немного поблеял для порядка, дал какое-то бессмысленное поручение и отпустил ее. Любовь Николаевна вылетела из кабинета и, забежав в пустую комнату отдыха, дала волю душившему ее смеху. Она хохотала, утирая слезы, и чувствовала, как с каждым смешком из нее уходит весь страх перед этим миром, полным лицемерных болонок, прожорливых бегемотов и блеющих козлов.

Третий глаз на ее лбу, казалось, тоже смеялся вместе с ней. Он сиял и переливался всеми цветами радуги, словно говоря: «Ну что, видишь теперь? Видишь, каков он, твой хваленый мир? Стоит ли он того, чтобы из-за него переживать?»

И Любовь Николаевна вдруг поняла, что больше не боится. Ни этого глаза, ни своей жизни. Она увидела всех насквозь, и это знание давало ей невероятную, пьянящую свободу.

Весь оставшийся день она проходила по офису с улыбкой Джоконды на устах, глядя на коллег, которые теперь представлялись ей кто суетливым хорьком, кто жирным, ленивым котом, кто глупой курицей. Она слушала их мысли, мелкие, пошлые, полные зависти и скуки, и ей было смешно.

Вечером, вернувшись домой, она застала мужа в той же позе, в какой и вчера — он сидел на диване и тупо смотрел в телевизор, где передавали концерт народной песни. Он посмотрел на нее виноватым, слегка испуганным взглядом. Третий глаз показал ей просто усталого, доброго человека, который сегодня утром, в силу какого-то помутнения, привиделся ей свиньей. Никакого пятачка не было. Был просто ее Миша, с которым она прожила пятнадцать лет.

— Ну что, Миша, — сказала она, присаживаясь рядом. — Страшно тебе было сегодня?

— Страшно, Люба, — честно признался он. — Я уж думал, ты тронулась.

— Я и сама так думала, — вздохнула она. — Но знаешь… Кажется, это было самое полезное сумасшествие в моей жизни.

Ночью ей приснился странный сон. Она стояла посреди огромной, пустой площади, залитой лунным светом. Вокруг не было ни души. Только на высокой колокольне сидел большой черный ворон и смотрел на нее умным, всепонимающим глазом. А из ее лба, туда, в бесконечное небо, устремлялся луч света, прямой и яркий. И она знала, что это третий глаз посылает сигнал. Кому? Она не знала. Но чувствовала, что там, на другом конце этого луча, ее кто-то ждет. И этот кто-то — не зверь.

Проснулась она с первыми лучами солнца, как всегда, до будильника. Первым делом бросилась к зеркалу. Лоб ее был чист и гладок. Только легкая, едва заметная морщинка, как шрам, напоминала о вчерашнем. Третий глаз исчез так же таинственно, как и появился.

Вздохнула ли она с облегчением? Пожалуй, да. Но где-то в самой глубине души шевельнулось и что-то похожее на сожаление. Ведь вместе с этим ужасным, неудобным, всевидящим глазом из ее жизни ушла и та пугающая, но пьянящая ясность. Она снова стала обычной женщиной, винтиком, частью толпы. И мир вокруг снова покрылся серой, привычной пеленой обыденности, за которой уже не разглядеть было ни звериных ликов, ни ангельских душ.

«А может, оно и к лучшему, — подумала Любовь Николаевна, умываясь холодной водой. — Нельзя человеку долго смотреть на мир таким зрением. Можно либо рассудка лишиться, либо… возгордиться сверх всякой меры. А гордыня, как известно, грех. И, пожалуй, самый страшный из всех звериных грехов».

Что же до того загадочного гражданина в сером пальто, который имел обыкновение наблюдать за подобными происшествиями, то его видели в то утро на Арбате. Он сидел на скамейке, кормил голубей и, казалось, был в прекрасном расположении духа. На вопрос случайного знакомого, отчего он так весел, гражданин ответил, выпуская в сырой воздух струйку ароматного дыма:

— Да так, пустяки. Просто поставил один небольшой эксперимент на человеческой природе. Результаты, признаться, превзошли все ожидания. Люди, доложу я вам, гораздо забавнее любых зверей. И гораздо, гораздо страшнее.

Сказав это, он загадочно улыбнулся, подмигнул неизвестно кому и растворился в утреннем тумане, оставив после себя лишь запах серы и легкое ощущение тревоги.

## Варя Синицина и лишний вес

Читатель, вероятно, полагает, что чудеса и чертовщина случаются исключительно с людьми заурядными, задавленными бытом и коммунальными склоками, вроде Петра Ивановича Борщова или Любови Николаевны Выхиной? Глубочайшее заблуждение! Напротив, как уверял меня один мой приятель, большой знаток человеческой природы, именно те, кто достиг известных высот, кто вкусил, пусть и в малой дозе, сладкий яд публичности, наиболее уязвимы для всякого рода наваждений. Ибо слава, читатель, это тот же сквозняк: она выдувает из души весь теплый, домашний сор, но вместе с ним, бывает, выдувает и нечто важное, оставляя пустоту, которую непременно поспешит заполнить кто-нибудь… или что-нибудь.

История, которую я намерен вам поведать, приключилась с девицей, чье имя в течение нескольких лет не сходило с уст московских обывателей, особенно женского полу. Звали ее Варвара Синицына, но вся Москва знала ее просто как Варю Синицыну, ведущую популярной утренней программы «Бодрое утро, москвичи!» на Центральном телевидении.

Варя была хороша той особенной, несколько кукольной красотой, которая так нравится телевизионному начальству: светлые, аккуратно уложенные волосы, голубые, широко распахнутые глаза, в которых навеки застыло выражение радостного удивления перед жизнью, и улыбка, белоснежная, широкая, способная, казалось, осветить студию даже в том случае, если вдруг погаснут все юпитеры. Голос у нее был звонкий, бодрый, с теми самыми интонациями, от которых у зрителя должно было возникать ощущение, что все идет по плану, надои растут, урожай зреет, а коммунизм не за горами.

Но, как это часто бывает с публичными людьми, истинная Варя Синицына имела мало общего с тем лучезарным образом, который каждое утро врывался в квартиры советских граждан. Настоящая Варя была существом довольно одиноким, вечно сомневающимся и, что уж греха таить, неравнодушным к простым человеческим радостям, главной из которых, по ее глубокому убеждению, являлась вкусная, сытная, желательно вредная еда.

Именно это пристрастие и стало той роковой трещиной в ее броне, через которую в ее жизнь просочился Он.

Случилось это в один из тех промозглых, серых вечеров, когда осень уже окончательно сдала свои позиции, а зима еще не решалась вступить в свои права, и Москва тонула в вязкой, холодной слякоти. Варя, отработав очередной эфир, во время которого она с ангельской улыбкой рассказывала домохозяйкам о пользе овсяной каши и утренней гимнастики, сидела в опустевшем телевизионном буфете и с каким-то зверским, почти неприличным аппетитом поглощала огромный, сочащийся жиром гамбургер, запивая его сладким, приторным кофе из пластикового стаканчика. Это был ее маленький, тщательно скрываемый от всех секрет, ее еженедельный акт гастрономического неповиновения.

И вот, в тот самый момент, когда она, блаженно зажмурившись, откусила особенно сочный кусок, смакуя запретную радость, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Взгляд был настойчивый, липкий, почти осязаемый. Варя открыла глаза и поперхнулась.

Перед ней, по ту сторону столика, сидел субъект. Назвать его человеком в полном смысле этого слова у Вари не повернулся бы язык. Это была гора рыхлой, неопрятной плоти, обтянутой каким-то невообразимым костюмом, который, казалось, был сшит не из ткани, а из старых, выцветших театральных портьер. Из-под пиджака, лопавшегося по швам, выглядывала застиранная футболка с наглой, вызывающей надписью: «Ем всё, что хочу!». Лицо у субъекта было одутловатое, с маленькими, заплывшими глазками, которые смотрели на Варю с выражением странной, почти собачьей преданности. А на голове его царил совершеннейший хаос из сальных, торчащих в разные стороны волос.

Но самым ужасным, самым отвратительным было не его внешность, а запах. От субъекта разило жареным луком, прогорклым маслом и какой-то неуловимой, липкой сладостью, от которой у Вари мгновенно пропал аппетит, а к горлу подступила тошнота.

— Привет, Варя, — произнес субъект густым, каким-то нутряным басом, от которого завибрировали стаканы на стойке буфетчицы. Он наклонился ближе, и Варя ощутила на своем лице его горячее, влажное дыхание. — Давно хотел с тобой познакомиться. Я твой самый преданный… зритель.

Варя, все еще не в силах произнести ни слова, судорожно сглотнула и отодвинулась вместе со стулом.

— Кто… кто вы такой? — прошептала она наконец. — И что вам здесь нужно? Это закрытый буфет, посторонним вход воспрещен!

Субъект ухмыльнулся. Улыбка у него была широкая, масленая, обнажавшая ряд крепких, желтоватых зубов.

— Я не посторонний, Варя. Я — свой. Родной. Я твой Лишний Вес.

Варя почувствовала, как внутри у нее все похолодело.

— Что… что вы несете? Какой еще вес?

— Самый обыкновенный, — благодушно пояснил субъект, откидываясь на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его тяжестью. — Лишний. Тот, который ты так старательно прячешь под этими твоими утягивающими поясами и правильным освещением. Тот, о котором ты думаешь каждый раз, когда смотришь на пирожное и отворачиваешься. Тот, который появляется после каждого твоего ночного набега на холодильник. Я — это он. Только… материализовавшийся, так сказать. Поскольку ты слишком долго делала вид, что меня не существует, я решил прийти и представиться лично.