# Последний подкаст

Альтер М.

Журналистка Марта Громицкая ведёт подкаст о нераскрытых делах. Однажды слушатель присылает ей аудиозапись собственного убийства, датированную завтрашним днём. Пытаясь предотвратить трагедию, Марта оказывается втянута в цепь древнего культа, где голоса мёртвых записывают на металлические пластины, а сущности из бездны веками ищут жертву, способную замкнуть смертельный круг.

© Альтер М., 2026


ISBN 978-5-0070-1312-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая: «Голос из пустоты»

Тишина в студии звукозаписи стоит особенная. Не бытовая, не та, что наступает в три часа ночи в пустой квартире, когда слышно, как на кухне капает из крана. Здесь тишина была рукотворной, спрессованной слоями поролона, запертой в войлочных панелях и тяжелых шторах из звукопоглощающего бархата цвета запёкшейся крови. Воздух пахнет пылью, разогретым металлом ламп и чужим дыханием, которое, кажется, впиталось в микрофонную сетку ещё с прошлых записей.

Марта Громицкая поправила наушники. Потертый кожзам амбушюров привычно сдавил виски. Перед ней на столе лежал мятый блокнот, испещренный заметками, сделанными торопливым, нервным почерком. Красная ручка, синяя ручка, карандаш с обгрызенным кончиком. Она провела кончиком пальца по строчке: «Дело №78-ОФ. Убийство Анны Ремезовой. 1998 год. Найдена в овраге у Красного ручья. Ключевая улика: пуговица от кителя военно-воздушных сил, размер пуговицы не соответствует кителю подозреваемого».

Где-то там, за стеклом аппаратной, маячила фигура звукорежиссёра Ильи. Он что-то колдовал с ползунками на пульте, и в наушниках Марты то возникал, то пропадал низкий, утробный гул, похожий на стон перекрытий старого дома. Марта постучала ногтем по микрофону. Звук отозвался в динамиках сухим щелчком.

— Илья, земляной червь у тебя в кабеле? — спросила она, не поворачивая головы. Голос её, поставленный и глубокий, чуть хрипловатый от выкуренных накануне сигарет, прозвучал в этом склепе особенно одиноко.

Илья поднял голову. Сквозь двойное стекло было видно, как он криво усмехнулся и показал большой палец.

«Последний подкаст». Так называлась её передача. Ирония названия заключалась в том, что «последним» он становился не для неё, а для тех, о ком она рассказывала. «Холодные дела», висяки, глухари. Жизни, оборванные на полуслове и погребенные под слоями архивной пыли в недрах областного управления внутренних дел. Марта занималась этим уже шесть лет. Три года на городском радио, где её гоняли с эфира ради рекламы мебельного салона, и три года в собственном подвале, арендованном за копейки у полузаброшенного дома культуры имени Первого съезда писателей.

Сегодня она собиралась говорить о Ремезовой. Дело было не самым громким, но цепляло Марту своей бытовой, тягучей беспросветностью. Девушка возвращалась с дискотеки в клубе «Эра», её нашли спустя две недели. Причину смерти установить не удалось из-за сильных гнилостных изменений тканей. И только пуговица с орлом, зажатая в костях пальцев левой руки, говорила о том, что перед смертью она боролась. И что её убийца, вероятно, был человеком военным.

Марта набрала в лёгкие побольше воздуха, представила лицо Анны Ремезовой с черно-белой фотографии в деле — широко расставленные глаза, наивная челка до бровей, — и нажала кнопку записи.

— Темнота имеет свойство хранить секреты, — начала она низким, почти интимным шепотом, от которого у постоянных слушателей мурашки бежали по коже. — Но темнота подвала, в котором работаю я, ничто по сравнению с той чернильной мглой, что скрывает овраг у Красного ручья. Там, среди пожухлой листвы и ржавого железа, в августе девяносто восьмого закончилась жизнь Анны Ремезовой. И началось дело, которое не раскрыто до сих пор.

Она говорила долго. Время в студии текло иначе. Минутная стрелка на настенных часах, казалось, приклеилась к цифре «четыре». Марта читала протокол осмотра места происшествия, смакуя страшные канцеляризмы: «трупное окоченение разрешено частично», «кожные покровы имеют зеленовато-бурый оттенок», «в области запястья обнаружен след сдавливания тупым предметом, предположительно веревкой». Она описывала пуговицу. Маленькую, латунную, с двуглавым орлом, но без звезды. Форменная, но не уставная. Илья в аппаратной добавил эха, и её слова «Красный ручей» повисли в наушниках долгим, затухающим отзвуком.

Она уже подводила выпуск к концу, когда взгляд её упал на экран ноутбука, стоявшего сбоку от микрофона. Марта держала его открытым для просмотра почты и сообщений от слушателей. Обычно там мелькали уведомления о донатах или скупые комментарии в чате трансляции. Но сейчас в правом нижнем углу висело новое оповещение. Оно было выделено жирным шрифтом почтовой программы.

Тема письма была пуста.

Отправитель значился как «Анонимный пользователь» с адресом, представлявшим собой бессмысленный набор цифр и букв в домене временной почты.

Марта нахмурилась. Отвлекаться во время записи было дурным тоном, она сама себя за это корила, но пустой заголовок всегда её нервировал. Пустота — это приглашение заглянуть внутрь, а заглядывать в неизвестность, занимаясь её ремеслом, было профессиональным неврозом.

— …И пока управление внутренних дел ставит на этом деле гриф «приостановлено», — говорила она в микрофон, голос звучал ровно, но кончик курсора мыши уже подрагивал на кнопке «Открыть», — мы с вами знаем: у мертвых нет срока давности. С вами была Марта Громицкая. Услышимся через неделю. И помните: тишина — лучший свидетель.

Она выключила микрофон. Стянула наушники. Волосы, собранные в небрежный пучок, тут же рассыпались по плечам. В наступившей тишине зазвенело в ушах, как это всегда бывает после часа, проведенного под давлением звуковых волн. Илья уже возился в аппаратной, сохраняя треки.

Марта щелкнула мышкой. Письмо раскрылось.

Текста в теле письма не было. Ни одного слова. Ни «здравствуйте», ни «спасибо за выпуск». Только вложение. Файл с ничего не говорящим названием: «Запись_О1.мп3».

— Мусор, — пробормотала Марта вслух, но рука сама потянулась к мышке, чтобы увеличить окно плеера.

Файл весил почти тридцать мегабайт. Для обычного голосового сообщения, записанного на диктофон, это было много. Слишком много. Такой вес обычно говорит о хорошем, студийном качестве или о длительности записи не менее получаса.

В аппаратную вошел Илья. Он был высоким, немного сутулым молодым человеком с вечно сонным взглядом и неопрятной бородой, в которой запутались крошки от съеденного полчаса назад печенья.

— Шеф, все готово. Чистый звук. На финале про тишину я наложил реверберацию, слушается как завещание вампира. Прям жуть. Народ в чате доволен, говорят, ты их сегодня до чертиков напугала.

— Подожди, — Марта подняла палец, не глядя на него. — Тут прислали… что-то.

Она нажала «Воспроизвести».

Первые десять секунд была только тишина. Но не студийная, мертвая тишина, к которой привыкла Марта, а живая. Фонограмма дышала. Был слышен едва уловимый гул ветра и далекий, ритмичный скрип. Казалось, ветер раскачивает что-то тяжелое на ржавых петлях. Затем раздался звук шагов. Шаги были осторожными, но не крадущимися. Так ходит человек, который не хочет шуметь в лесу или в заброшенном здании, но при этом знает дорогу. Под ногами хрустело то ли стекло, то ли гравий.

Марта прибавила громкость. Динамики ноутбука, конечно, были слабоваты для профессионального уха, но и их хватило, чтобы понять — запись велась с очень хорошего, дорогого микрофона. Каждый шорох был объемным, тактильным.

— Илья, сядь, — коротко бросила она.

Илья, почувствовав напряжение в её голосе, придвинул крутящийся стул и сел рядом, заглядывая в экран.

А на записи тем временем раздался голос. Это был мужской баритон, немного уставший, с легкой сипотцой, словно человек недавно проснулся или, наоборот, долго не спал.

— Двадцать шестое октября. Время… — на секунду воцарилось молчание, слышалось только дыхание в микрофон, — время двадцать три часа семнадцать минут. Я на месте. Объект один.

Марта перевела взгляд на Илью. Тот пожал плечами, но в его глазах уже читался интерес. Похоже было на запись наблюдения или на аудиодневник какого-то маргинала.

— Температура воздуха около четырех градусов по Цельсию, — продолжал голос. — Влажность высокая. Идет дождь со снегом. Видимость нулевая. Фонарь почти не берет эту взвесь.

Действительно, на записи слышалось, как капли воды — тяжелые, смешанные с ледяной крупой — барабанят по ткани. Вероятно, по капюшону куртки. Человек двигался дальше. Скрип усилился. К шагам добавилось тяжелое, натужное дыхание. Марта вдруг поймала себя на мысли, что дышит в такт этому звуку, и ей стало не по себе. Она одернула себя.

— Визуальный контакт с объектом установлен, — в голосе говорившего появилась стальная нотка. — Дистанция… метров пятьдесят. Он стоит на месте. Фигура статична. Мне кажется, или он смотрит прямо сюда?

Илья нервно хохотнул.

— Розыгрыш? Ребята с «Могильного радио» балуются? Конкуренты?

— Тише! — шикнула Марта.

На записи человек резко выдохнул. Судя по звуку, он присел или пригнулся. Стало слышно, как часто и гулко бьется его сердце. Нет, это не сердце. Это стук крови в висках, переданный чувствительным микрофоном. Человек боялся. Очень боялся. И страх этот был настоящим, не поддельным. Марта за шесть лет работы с материалами допросов и последними интервью жертв научилась отличать игру от неподдельного ужаса. Игра всегда чуть более экспрессивна. Здесь же была та самая парализующая, животная паника, когда голос падает до шепота, а дыхание становится поверхностным и частым.

— Господи… — прошептал голос в записи. — Оно двинулось. Нет, не двинулось. Оно… оно вытянулось. Тень стала длиннее. Но предметы не отбрасывают тени навстречу свету фонаря.

Звук шагов возобновился, но теперь это были шаги назад. Человек пятился. Марта услышала, как что-то звякнуло — возможно, он задел металлическую арматуру. Запись дрогнула, микрофон потерся о грубую ткань.

— Чёрт, чёрт, чёрт… — забормотал он, и этот отчаянный, бытовой испуг подействовал на Марту сильнее любых криков.

И тут раздался звук. Марта вздрогнула всем телом и инстинктивно дернула штекер наушников из ноутбука, чтобы звук пошел на внешние колонки студийного монитора, стоявшего под потолком. Звук ударил по комнате, отразившись от звукоизоляции.

Это был голос. Второй голос. Но он не принадлежал человеку.

Он раздался не из горла — это было очевидно. Звук пришел словно из земных недр, пропущенный через толщу воды и песка. Низкий, вибрирующий, состоящий из инфразвука, который ухом не воспринимается как слово, но мозгом — как команда. Марта не могла разобрать, что именно произнес этот голос. Он не был русским, не был английским, не был похож ни на один язык, который она когда-либо слышала. Это было похоже на протяжный стон ветра в печной трубе, которому вдруг придали артикуляцию. «Хррр-уууу-гггхх».

Илья зажал уши ладонями. Его лицо побледнело.

— Выруби, Марта, у меня башка сейчас лопнет!

Но Марта не могла пошевелиться. Она смотрела на значок плеера, где бежала секундная дорожка. Человек на записи больше не говорил. Он кричал. Крик перешел в захлебывающийся хрип. Звук удара. Тяжелого, влажного, словно уронили мешок с мокрым бельем на бетонный пол. Затем звук волочения. Что-то тяжелое тащили по гравию. Секунд пять. Десять. Тишина.

Марта почувствовала, как на лбу выступил холодный пот. Руки, лежащие на клавиатуре, дрожали. Ей казалось, что в студии стало холоднее градусов на пять, хотя отопительная батарея под столом грела так, что обычно у неё ныли колени.

Запись продолжалась. Прошло еще двадцать три секунды абсолютной тишины. Ни ветра, ни дождя. Будто выключили звук во всем мире. А затем, когда Марта уже готова была выдохнуть, полагая, что запись окончена, раздался последний звук.

Тот же голос. Тот же владелец баритона с сипотцой. Но теперь он звучал иначе. Мертво. Словно говорила плохо настроенная телефонная трубка. Дикция стала четкой, пугающе медленной, лишенной всяких человеческих интонаций. Так мог бы говорить автоответчик в морге.

— Марта Громицкая. Вы слушаете это сообщение завтра, двадцать седьмого октября, в девять часов четырнадцать минут утра.

Внутри у Марты всё оборвалось. Упало и разбилось где-то в районе желудка ледяным крошевом.

— Ваше любопытство убьет вас.

Запись оборвалась. Плеер остановился. В студии воцарилась та самая войлочная, стерильная тишина, которая теперь казалась уже не профессиональной средой, а саваном.

Марта смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Илья медленно опустил руки. Губы у него тряслись.

— Это… это что за хрень была? — выдохнул он. — Какой-то нейросетевой пранк? Глубокая подделка голоса?

Марта молчала. Она снова нажала на вложение, чтобы посмотреть свойства файла. Пальцы не слушались, попадали мимо клавиш. Ей хотелось верить, что это чья-то злая, очень талантливая и продуманная шутка. В конце концов, у её подкаста есть слушатели с нездоровой психикой. Месяц назад ей прислали куклу вуду с рыжими волосами и воткнутыми в область сердца спичками. Она тогда просто выбросила куклу в мусорку, посмеявшись над глупостью анонима. Но это… это было другое.

Свойства файла открылись. Марта пробежала глазами по строчкам метаданных. Обычно в таких файлах сохраняется дата создания, модель устройства. Иногда даже координаты, если запись велась на телефон с включенной геолокацией.

Дата создания: 27.10.2026 09:12.

Дата изменения: 27.10.2026 09:13.

Марта отшатнулась от стола так, что кресло отъехало на полметра и стукнулось спинкой о стену.

— Илья, какое сегодня число? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, доносящимся откуда-то из глубины трубы.

— Двадцать шестое, — ответил Илья, заглядывая в свой телефон. — Двадцать шестое октября. Девять вечера. Мы записывали выпуск.

— А в свойствах файла стоит завтрашнее утро, — сказала Марта. Слова царапали горло.

Илья подошел ближе, вгляделся в экран.

— Сбой часов на том устройстве. Или часовой пояс кривой. Ерунда, Март. Техника врет постоянно. У меня в машине регистратор каждый раз после мороза сбрасывается на двухтысячный год.

Марта отрицательно покачала головой. Она снова открыла плеер и прокрутила запись на самый конец. Остановилась на последней фразе. Включила.

«…в девять часов четырнадцать минут утра. Ваше любопытство убьет вас».

Она закрыла глаза. Голос звучал в голове, отражаясь эхом от черепной коробки. Ей вдруг вспомнилась Анна Ремезова. Пуговица с орлом, зажатая в истлевших пальцах. Журналистское чутье, которое дремало под слоем усталости и скепсиса, вдруг взвыло пожарной сиреной. Марта всегда искала закономерности там, где другие видели хаос. Она строила свою карьеру на том, что связывала несвязуемое: отпечаток протектора у лесной дороги и банковский счет чиновника. Сейчас же она чувствовала, что между её студией, этой жуткой записью и где-то там, в мокрой октябрьской ночи, существует прямая, раскаленная нить. И если потянуть за неё, можно вытащить нечто такое, что лучше оставить лежать на дне.

— Слушай, — Илья нарушил тишину, его голос звучал нарочито бодро, так говорят с душевнобольными, чтобы не спровоцировать припадок. — Давай я сейчас сохраню треки, выключу свет, и мы пойдем отсюда. Кофе выпьем. В «Штольне» еще открыто. Там тепло, люди. Забудем этого городского сумасшедшего.

— Нет, — Марта открыла глаза. Взгляд её стал жестким, колючим. — Открой мне битность записи. Я хочу посмотреть спектрограмму.

— Марта, это бесполезно. Даже если это не пранк, то…

— Открой, — перебила она.

Илья тяжело вздохнул и сел за основной пульт в аппаратной. Студия и аппаратная разделялись стеклом, но сейчас Марта встала и перешла к нему. В аппаратной пахло пыльным железом и дешевым трубочным табаком, который Илья изредка курил в вытяжку. Он загрузил файл в профессиональный звуковой редактор. На большом мониторе развернулась волновая форма. Сначала шла ровная линия фона, затем пики шагов и дыхания.

— Смотри, — Илья ткнул пальцем в экран. — Вот здесь его голос. Частоты обычные, речевой диапазон. Гармоники нормальные. А вот тут…

Он выделил фрагмент с потусторонним звуком. Там, где на слух Марты был лишь низкий гул и неразборчивый рык, на спектрограмме творилось нечто невообразимое. Частоты уходили в инфрадиапазон, ниже двадцати герц, и одновременно взлетали до ультразвука, запредельного для любого стандартного микрофона. Линии вибрировали, создавая странный, почти симметричный узор, похожий на застывшую рябь на воде от брошенного камня. Но самым страшным было то, что в пике этого «рыка» на спектрограмме четко читались буквы. Не модуляция, не случайные всплески. Это были очертания кириллических букв, как будто кто-то выжег их раскаленным прутом по спектру частот.

М. А. Р. Т. А.

Илья медленно убрал руку с мыши, будто боялся обжечься.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Звук не может рисовать буквы. Это какой-то вирус. Шифровка. Или я схожу с ума.

Марта почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Воздух в аппаратной стал вязким, как кисель. С улицы, через вентиляционную шахту, донесся далекий, заунывный вой автомобильной сигнализации. Ей вдруг показалось, что этот вой ритмически повторяет тот самый инфразвуковой мотив с записи.

Она выпрямилась. Нужно было действовать, иначе она просто растворится в этом липком, парализующем страхе. Марта Громицкая не была героиней. Она была журналисткой с неустроенной личной жизнью, хроническим гастритом и ипотекой за двушку на окраине. Но у неё было одно качество, которое заменяло ей и храбрость, и интуицию — упрямство. Осознание того, что её назвали по имени, разозлило её гораздо сильнее, чем напугало.

— Копию записи скинь мне на почту и на флешку, — приказала она, направляясь к вешалке за своим пальто. Движения её были резкими, отрывистыми. Она застегнула пуговицы, обмотала шею грубым шерстяным шарфом. — Я еду домой.

— Может, тебя проводить? — Илья выглядел потерянным и испуганным. Ему было двадцать четыре, и он пришел в подкаст, чтобы сводить звук, а не для того, чтобы видеть дьявольские письмена на спектрограмме.

— Не надо. Я на машине, — бросила она и вышла в коридор.

Подвал Дома культуры имени Первого съезда писателей представлял собой лабиринт из обшарпанных стен, выкрашенных зеленой масляной краской до уровня плеча. Лампы дневного света мерцали с частотой, вызывающей мигрень. Шаги Марты гулко отдавались под сводчатым потолком. На улицу вела тяжелая, обитая дерматином дверь с ржавыми разводами, напоминавшими подтеки крови. Марта толкнула её плечом.

Октябрьская ночь встретила её ледяной пощечиной. Моросил тот самый дождь со снегом, о котором говорил голос на записи. Крупные, мокрые хлопья падали на лицо, смешиваясь с каплями воды. Фонарь над крыльцом качался на ветру, и тени от голых ветвей старого тополя метались по асфальту, корчась в беззвучном танце. Марта вспомнила фразу: «Оно вытянулось. Тень стала длиннее». Она поежилась и быстро зашагала к своей машине — старенькому серебристому седану, припаркованному в двадцати метрах от входа, под знаком «Остановка запрещена».

Машина встретила её запахом сырости и освежителя воздуха «Аромат нового авто». Марта села за руль, включила зажигание. Мотор завелся не с первого раза, стартер проскрежетал что-то жалобное. Печка загудела, гоня по салону холодный воздух. Она включила свет в салоне и достала телефон.

Нужно было убедиться. Убедиться, что это шутка. Или что это не шутка. Она открыла приложение почты. Письмо всё еще висело в папке «Входящие». Адрес отправителя — бессмысленная мешанина. Марта нажала «Переслать», вбила адрес знакомого специалиста по кибербезопасности из газеты «Вечерний город», бывшего оперативника отдела «К», который занимался преступлениями в сфере высоких технологий. В поле «Тема» она написала только: «Валера, срочно. Пролей свет».

Она нажала «Отправить». Экран телефона мигнул. Сообщение ушло. И в ту же секунду фары машины погасли. Свет в салоне погас. Печка умолкла. Тишина навалилась разом, плотная, как ватное одеяло. Марта осталась сидеть в кромешной темноте, наедине с шумом ледяной крупы, барабанящей по крыше автомобиля.

Она судорожно нажала кнопку запуска двигателя. Никакой реакции. Аккумулятор будто вынули. Телефон в её руке тоже погас и, сколько она ни жала на кнопку включения, не подавал признаков жизни. Только черный прямоугольник стекла и металла.

В этот момент снаружи, со стороны пассажирской двери, раздался звук. Тот самый, из записи. Скрип. Будто ржавую петлю раскачивает ветер. Но ветра не было — была лишь звенящая, неподвижная сырость. Марта медленно, одеревеневшей шеей, повернула голову вправо.

За мокрым стеклом автомобиля стояла тьма. Не просто ночь. Тьма сгущалась в фигуру. Высокую, непропорционально вытянутую вверх, словно человек стоял на ходулях, но очертания плеч и головы были смазаны, как на плохом фотоснимке. Фигура не двигалась. Оно просто стояло и, как казалось Марте, смотрело сквозь стекло прямо в её расширенные от ужаса зрачки.

Марта хотела закричать, но голосовые связки словно приклеились к гортани. Она смогла издать лишь сиплый, жалкий выдох. Ей казалось, что время остановилось. Прошла минута или вечность.

А затем фигура за стеклом моргнула. Не веками — у неё не было видимых глаз. Просто на том месте, где у человека должен быть лоб, проявилось и тут же исчезло тусклое, болотное свечение. А затем тьма отступила. Не рассеялась, а именно отступила, словно сделав шаг назад в завесу дождя. Вспыхнул свет в салоне. Заработала печка. Фары ударили лучами в бетонную стену трансформаторной будки. Двигатель тихо урчал на холостых оборотах.

Телефон в руке Марты завибрировал, заставив её вздрогнуть и выронить его на колени. На экране высветилось уведомление о новом письме. Дрожащими пальцами она подняла телефон. Это был ответ от Валеры. Тот самый, что она послала тридцать секунд назад, когда машина была мертва. Письмо было коротким.

«Марта, ты где это взяла? Немедленно удали. Код в метаданных — это не аудиофайл. Это исполняемый скрипт, завязанный на системное время. Судя по логам, файл создан завтра в 09:13. Я такое видел только в протоколах у ребят из госбезопасности. Откуда у тебя голос покойника? Удали всё к чёртовой матери».

Марта перечитала последнюю фразу три раза. «Голос покойника». Она вдруг вспомнила, как звучал баритон в самом конце записи. Мертво. Словно из телефонной трубки.

Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь в руках. Когда она открыла глаза, на лобовом стекле, прямо перед водительским сиденьем, изнутри, со стороны салона, выступила надпись. Буквы были начертаны инеем, который быстро таял, оставляя влажные дорожки, похожие на слезы.

«Завтра в 09:14. Красный ручей».

Иней растаял через три секунды, оставив на стекле лишь разводы. Марта вцепилась в руль побелевшими пальцами. Красный ручей. Тот самый овраг, где в девяносто восьмом нашли тело Анны Ремезовой. Дело, о котором она рассказывала сегодня вечером. Дело, которое она, сама того не ведая, разбудила своим голосом.

Она посмотрела на часы на приборной панели. Стрелки показывали 23:47. Двадцать шестое октября.

До двадцать седьмого октября, девяти часов четырнадцати минут утра, оставалось меньше десяти часов. До места, которое указывала ледяная надпись, было сорок минут езды по ночной трассе.

Марта резко вывернула руль, выезжая с парковки на пустую дорогу. Шины взвизгнули на мокром асфальте. Она не знала, зачем едет туда. Она ехала не для того, чтобы предотвратить убийство. Она ехала, чтобы узнать, чей труп будет лежать завтра утром в овраге у Красного ручья. Ведь она сама уже видела лицо этого человека. Она слышала его последние слова. И она знала, что он умрет именно из-за неё.

Ведь его последней фразой, обращенной к диктофону, было её имя.

Где-то в темноте ночного города, в подвале опустевшего Дома культуры, компьютер в студии звукозаписи сам собой включился. На мониторе зажглась полоса загрузки. Файл «Запись_О1.мп3» начал воспроизводиться снова, но уже без участия человека. Низкий, вибрирующий гул заполнил пустую студию, и штукатурка на стенах пошла мелкими трещинами, словно само здание съёживалось от ужаса.

Марта же летела по пустынному шоссе навстречу рассвету, еще не зная, что ключи от её собственной судьбы уже лежат в кармане мертвеца из завтрашнего дня.


Глава вторая: «Там, где молчат деревья»

Дорога на Красный ручей никогда не была оживлённой. Днём здесь изредка проезжали лесовозы, гружённые мокрой сосной, да местные жители на потрёпанных «Нивах» спешили в соседнее село Большие Мхи. Ночью же шоссе превращалось в чёрную, извилистую кишку, уходящую в никуда. Фонари вдоль трассы закончились через пятнадцать минут после того, как Марта выехала за городскую черту. Теперь единственным источником света были фары её старого седана, выхватывавшие из плотной завесы дождя и снега фрагменты реальности: разбитую кромку асфальта, мелькающие стволы берёз, ржавый указатель с облупившейся краской.

Стрелка спидометра дрожала на отметке «девяносто». Марта понимала, что ехать с такой скоростью по скользкому, незнакомому шоссе — чистой воды самоубийство, но страх, поселившийся где-то под сердцем, гнал её вперёд сильнее любого инстинкта самосохранения. Ей казалось, что если она остановится или сбавит ход, то та самая Тьма, что стояла у пассажирской двери на парковке, догонит её, накроет с головой и утащит в такую бездну, откуда не возвращаются даже в виде трупа.

«Красный ручей», — вертелось в голове. — «Почему именно Красный ручей?»

Она мысленно прокручивала факты из дела Анны Ремезовой, которые собирала для выпуска. Девушка пропала в августе девяносто восьмого. Её видели выходящей из клуба «Эра» около полуночи. Она была одета в светлое платье и джинсовую куртку. Свидетели утверждали, что она села в тёмную машину. Марку и номер никто не запомнил. Через две недели тело нашли в овраге у Красного ручья, в пятнадцати километрах от города. Место глухое, неприметное. Эксперты тогда отметили странную деталь: несмотря на двухнедельное пребывание на открытом воздухе в тёплое время года, тело Анны сохранилось необычайно хорошо. Словно тление замедлилось. И только кисти рук, сжимавшие ту самую пуговицу, были повреждены сильнее всего, будто их намеренно обожгли кислотой или огнём. Этот факт в деле обозначили как «термическое воздействие неустановленной природы».

Марта вспомнила фотографию из архива. Чёрно-белый снимок крупным планом: скрюченные пальцы, похожие на птичьи лапки, и латунная пуговица с орлом. Она тогда ещё подумала, что орёл выглядит странно — у него было три головы. Но списала это на дефект печати или коррозию металла.

Дождь усилился. «Дворники» работали на максимальной скорости, но едва справлялись с потоками воды. Марта щурилась, вглядываясь в темноту. Навигатор в телефоне давно потерял сигнал, и теперь она ориентировалась по памяти, вспоминая карту местности, которую изучала перед записью выпуска.

Где-то слева должен быть поворот на грунтовую дорогу, ведущую к оврагу. Она заметила его в последний момент: два покосившихся бетонных столбика без каких-либо опознавательных знаков. Марта резко крутанула руль. Машину занесло, задние колёса проехались по мокрой глине, но она выровняла ход и въехала в лес.

Здесь тьма стала абсолютной. Фары выхватывали лишь узкий коридор из мокрых стволов и низко нависающих ветвей, которые скребли по крыше автомобиля, словно костлявые пальцы. Ветки были голыми, искривлёнными, и в свете фар они отбрасывали на дорогу причудливые, шевелящиеся тени. Марта невольно вспомнила фразу из записи: «Тень стала длиннее». Она стиснула зубы и прибавила газу.

Дорога становилась всё хуже. Колдобины, залитые ледяной жижей, сменялись участками вязкой грязи. Машина буксовала, двигатель натужно ревел. Ветви смыкались над головой всё плотнее, создавая ощущение, что она едет не по дороге, а по какому-то бесконечному, извивающемуся кишечнику.

Вдруг впереди, метрах в тридцати, в свете фар возникла фигура. Человек стоял прямо посередине дороги, спиной к машине. Высокий, в длинном тёмном пальто или плаще, с непокрытой головой. Дождь хлестал его, но фигура не двигалась, не делала попыток уйти с дороги.

Марта ударила по тормозам. Машину снова занесло, и она остановилась в паре метров от человека, уткнувшись бампером в куст мокрого орешника. Сердце колотилось где-то в горле. Марта вцепилась в руль, боясь пошевелиться. Человек не оборачивался.

Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Затем фигура медленно, неестественно плавно, словно её тянули за невидимые нити, начала поворачиваться. Движение было лишено привычной человеческой механики — сначала поехали плечи, потом грудная клетка, и только затем, с отвратительной задержкой, голова.

Фары осветили лицо.

Это был мужчина. Лет пятидесяти, с грубыми, словно вырубленными из серого камня чертами. Глубокие морщины, впалые щёки, покрытые седой щетиной. Но самым страшным были его глаза. Вернее, их отсутствие. На месте глаз зияли чёрные провалы, заполненные тем же мраком, что стоял за стёклами машины. Губы человека были плотно сжаты, а кожа отливала синевой, как у утопленника.

Он поднял руку и указал пальцем куда-то вправо, в глубину леса. Жест был властным, не терпящим возражений. Марта почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Она хотела дать задний ход, нажать на газ, объехать это существо, но тело её не слушалось. Мышцы словно налились свинцом.

В следующую секунду фары погасли. Двигатель заглох. Тишина обрушилась на машину, как могильная плита. Только стук дождя по крыше и тяжёлое, прерывистое дыхание самой Марты нарушали безмолвие.

Она зажмурилась, досчитала до трёх и снова открыла глаза. Фары горели. Двигатель работал. Дворники исправно елозили по стеклу. На дороге никого не было. Только дождь и пустота.

Марта перевела дух. Руки дрожали так сильно, что она с трудом переключила передачу. «Привиделось, — прошептала она вслух, пытаясь убедить саму себя. — Это просто усталость. Нервы. Игра воображения». Но она знала, что лжёт. Та фигура была реальнее, чем этот лес, чем этот дождь. И она указала направление.

Марта медленно поехала вперёд. Через пятьдесят метров лес расступился, и она оказалась на небольшой поляне. В центре поляны темнел провал оврага. Красный ручей. Она узнала это место по описаниям из протокола: «Овраг глубиной до семи метров, склоны поросли кустарником и молодым осинником. На дне протекает ручей, вода в котором имеет характерный красноватый оттенок из-за высокого содержания железистых соединений в почве».

Марта заглушила двигатель, но фары оставила включёнными. Свет упёрся в противоположный склон оврага, выхватив из темноты переплетение корней и глинистые оползни. Она достала из бардачка фонарик — старый, тяжёлый, на батарейках, который валялся там с прошлой зимы. Проверила: горит, но светит тускло, жёлтым, умирающим светом. Телефон по-прежнему не подавал признаков жизни, словно разрядился в ноль за те секунды, пока машина стояла без энергии.

Она вышла из машины. Ледяной ветер ударил в лицо, смешанный с колючей снежной крупой. Пахло сырой землёй, гниющими листьями и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, напоминающим запах старого мяса, забытого в тёплом помещении. Марта накинула капюшон и, светя фонариком под ноги, направилась к краю оврага.

Земля под ногами была скользкой, глинистой. Она шла осторожно, стараясь не поскользнуться. Луч фонаря выхватывал из темноты мокрые стволы деревьев, пучки пожухлой травы, ржавую консервную банку. Следы пребывания человека. Марта вспомнила, что, по протоколу, тело Анны нашли не на дне оврага, а на небольшом уступе, метрах в трёх от верха. Уступ был скрыт кустами, и обнаружили его случайно, когда один из поисковиков поскользнулся и съехал вниз.

Она подошла к краю и посветила вниз. Темнота в овраге казалась ещё более густой, вязкой, почти материальной. Луч фонаря терялся в ней через пару метров. Марта присела на корточки, пытаясь разглядеть хоть что-то. Вдруг снизу, из чернильной глубины, донёсся звук.

Плеск воды. Кто-то или что-то двигалось по дну ручья.

Марта замерла. Ей вдруг стало мучительно холодно, холод шёл не снаружи, а изнутри, откуда-то из позвоночника. Она направила фонарь на звук. Луч выхватил край ручья — чёрную, блестящую ленту воды, петляющую среди камней. На мгновение ей показалось, что она видит что-то светлое. Что-то, напоминающее человеческую руку, высунувшуюся из воды и тут же скрывшуюся под поверхностью.

— Есть кто живой? — крикнула она в овраг. Голос её прозвучал жалко, глухо, поглощённый сырым воздухом.

В ответ только шум дождя.

Марта выпрямилась и огляделась. Надо было спуститься вниз. Она понимала, что это безумие, что любой здравомыслящий человек на её месте развернулся бы и уехал обратно в город, к людям, к свету. Но она не могла. Журналистское чутьё, а вернее, то самое упрямство, которое всю жизнь толкало её в самые тёмные углы, требовало увидеть всё своими глазами. К тому же, в голове звучала фраза из записи: «Я на месте. Объект один. Он смотрит прямо сюда». Мужчина на записи стоял именно здесь. Где-то здесь он встретил свою смерть. И где-то здесь, возможно, до сих пор лежит его тело. Тело, которое обнаружат только завтра утром.

Марта нашла место, где склон был более пологим, и начала осторожно спускаться, цепляясь за корни деревьев и мокрые ветки кустарника. Ноги скользили, глина налипала на ботинки тяжёлыми комьями. Один раз она сорвалась и проехала метра два на спине, больно ударившись копчиком о выступающий камень. Фонарик выпал из рук и покатился вниз, но, к счастью, не разбился, а застрял в куче прелых листьев, продолжая светить.

Она подобрала фонарь и продолжила спуск. Наконец, она достигла того самого уступа. Это была небольшая площадка, поросшая сухим папоротником и покрытая слоем слежавшейся листвы. Именно здесь, согласно протоколу, лежало тело Анны Ремезовой. Марта посветила вокруг. Ничего примечательного: камни, корни, земля. Но ей показалось, что воздух здесь стал ещё холоднее, а запах сладковатого тления усилился. Она провела лучом по земле у самых ног и заметила нечто странное. Прямо по центру площадки, на влажной глинистой почве, отчётливо виднелся след. Не отпечаток обуви. След был продолговатый, с рваными краями, словно здесь что-то волокли. И он был свежим. Дождь ещё не успел размыть его контуры.

След вёл дальше по уступу и скрывался за выступом скальной породы. Марта, преодолевая внутреннее сопротивление, двинулась по следу. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится по всему оврагу. Обогнув выступ, она замерла.

В неглубокой нише, образованной корнями старой сосны, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Это был мужчина. Он лежал на спине, широко раскинув руки. Одет в тёмную куртку, джинсы, на ногах — высокие походные ботинки. Лицо его было обращено к небу, но Марта не могла разглядеть черт — настолько оно было изуродовано. Кожа имела неестественный, восковой оттенок, а рот был широко раскрыт в беззвучном крике. В груди зияла глубокая рана, из которой на куртку натекла тёмная, почти чёрная в свете фонаря лужа. Кровь ещё не до конца загустела — она поблёскивала, отражая свет.

Но самым ужасным было не это. Рядом с телом, прислонившись к стволу сосны, стояла человеческая фигура. Та самая, что встретилась Марте на дороге. Тот же длинный плащ, то же каменное лицо и чёрные провалы вместо глаз. Только теперь существо не стояло неподвижно. Оно медленно повернуло голову в сторону Марты, и ей показалось, что в глубине этих пустых глазниц что-то шевелится, что-то бледное и червеобразное.

Марта попятилась. Ноги стали ватными, непослушными. Она споткнулась о корень и упала на спину, выронив фонарь. Тот покатился и погас. Темнота обступила её со всех сторон, плотная, удушающая. Она слышала только собственное дыхание и шум дождя. А затем раздались шаги. Медленные, тяжёлые. Шаги приближались.

Она попыталась встать, но руки скользили по мокрой глине. Вдруг шаги стихли. Наступила звенящая тишина. Марта почувствовала, как что-то холодное и влажное коснулось её щеки. Не рука. Что-то гладкое, словно камень или металл. А затем прямо над ухом раздался шёпот. Голос был тот самый, из записи. Мужской баритон с сипотцой.

— Ты пришла, — прошелестел он. — Теперь круг замкнётся. Ты займёшь моё место.

Марта закричала. Крик получился хриплым, отчаянным, и утонул в шуме дождя. Она вскочила на ноги, не помня себя от ужаса, и бросилась вверх по склону, цепляясь за кусты, обдирая руки в кровь, не чувствуя боли. Она карабкалась, как загнанный зверь, движимая одним желанием: бежать, бежать отсюда как можно дальше.

Выбравшись на поляну, она бросилась к машине. Руки тряслись так, что она несколько раз не могла попасть ключом в замок зажигания. Наконец двигатель завёлся. Она вдавила педаль газа в пол, и машина, взревев, рванула по размытой лесной дороге прочь от Красного ручья.

В зеркало заднего вида Марта не смотрела. Она боялась увидеть там фигуру в плаще, стоящую посреди дороги и провожающую её пустыми глазницами.

Она гнала машину, не разбирая дороги. Ветки хлестали по кузову, днище скребло по камням. Один раз она едва не влетела в дерево, но чудом вывернула руль. Ей казалось, что лес не хочет её выпускать, что он смыкается за ней, обрезая пути к отступлению. Но вот, наконец, впереди показался просвет, и машина выскочила на асфальтовую трассу.

Марта остановилась на обочине. Дышала она часто, прерывисто, словно после долгого бега. Пальцы, вцепившиеся в руль, побелели. В салоне было холодно, но по её лицу струился пот. Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло изуродованное лицо мёртвого мужчины и чёрные глазницы того, другого.

Прошло несколько минут, прежде чем она смогла унять дрожь и взять себя в руки. Марта потянулась к телефону, лежавшему на пассажирском сиденье. Экран зажёгся. Сигнал сети появился. Телефон работал. Она посмотрела на время: 01:47. Двадцать седьмое октября.

До девяти четырнадцати оставалось семь с половиной часов.

Она завела машину и медленно поехала в сторону города. Теперь она не гнала, а ехала осторожно, вглядываясь в темноту. Мысли путались. Что это было? Кто тот мужчина в овраге? И главное — что значит «Ты займёшь моё место»?

В голове всплыли слова из старого дела Анны Ремезовой. В протоколе упоминалось, что за два дня до исчезновения Анны в районе Красного ручья видели странного мужчину в длинном плаще, который стоял на дороге и смотрел в сторону оврага. Местные жители тогда посчитали его городским сумасшедшим или рыбаком. Но когда нашли тело девушки, об этом человеке никто не вспомнил. Или не захотел вспоминать.

Марта прибавила скорость. Город встретил её пустыми улицами, мокрыми от дождя, и редкими цепочками фонарей, свет которых расплывался в туманной дымке. Она доехала до своего дома — старой девятиэтажки на окраине, припарковалась у подъезда и, не выключая двигатель, ещё несколько минут сидела, собираясь с мыслями.

Квартира встретила её привычным запахом старых книг и одиночества. Марта включила свет в коридоре, потом на кухне, потом в комнате. Ей хотелось, чтобы света было как можно больше, чтобы ни один угол не оставался в тени. Она сняла мокрую одежду, бросила её в ванной и переоделась в сухой свитер и домашние штаны. Затем прошла на кухню, поставила чайник и, пока он грелся, достала из ящика стола папку с материалами дела Анны Ремезовой. Ту самую, которую собирала для подкаста.

Она разложила на столе фотографии, копии протоколов, свои заметки. Взяла лупу и стала внимательно рассматривать снимок с пуговицей. Теперь, при ярком свете кухонной лампы, она ясно видела: на пуговице был изображён орёл с тремя головами. Не две, как на гербе, а три. Средняя голова смотрела прямо, а две боковые были повёрнуты в профиль, но при этом клювы их были раскрыты, словно в крике. Или в предсмертном хрипе.

Марта отложила лупу. По спине пробежал холодок. Она вспомнила, что в мифологии трёхголовые существа часто ассоциируются с потусторонним миром, с порождениями хаоса. Например, трёхглавый пёс Цербер, страж царства мёртвых. Или трёхликая Геката, богиня колдовства и перекрёстков. Но откуда такая пуговица могла взяться на форме? Или это не форма, а что-то иное?

В дверь позвонили.

Марта вздрогнула. Чайник как раз закипел и со щелчком выключился. В наступившей тишине звонок прозвучал особенно резко, требовательно. Она посмотрела на часы. 02:23. Кто мог прийти в такое время?

Она на цыпочках подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной площадке, залитой тусклым светом лампы, стоял Илья. Он был бледен, волосы всклокочены, куртка расстёгнута, несмотря на холод. Вид у него был потерянный и испуганный.

Марта открыла дверь.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она, впуская его в квартиру.

Илья вошёл, с порога оглядываясь, словно ожидал увидеть что-то страшное в углах коридора.

— Марта, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Я не мог до тебя дозвониться. Ты уехала, а потом в студии началось такое…

— Какое «такое»? — Марта закрыла дверь на замок.

— Компьютер сам включился. Запись начала играть на повторе. А потом из колонок пошёл тот звук… инфразвук. У меня голова чуть не лопнула. Я вырубил всё из розетки, но звук не прекратился. Он шёл отовсюду. Из стен, из пола. А потом я увидел это.

Илья достал из кармана куртки помятую фотографию. Протянул Марте. Это был снимок, распечатанный на обычном принтере. На нём была изображена та самая спектрограмма записи, которую они рассматривали в студии. Но теперь узор из частотных линий сложился в более чёткое изображение. Это было не просто слово «Марта». На спектрограмме проступил целый текст. Мелкий, но разборчивый.

«Марта Громицкая, слушающая голос мёртвых. Ты идёшь по следу, который ведёт в круг. Восьмое звено цепи. Ты — девятое. Смерть твоя будет записана, как были записаны смерти до тебя. Красный ручей помнит всех. Он ждёт тебя в девять четырнадцать».

Марта прочитала это и почувствовала, как земля уходит из-под ног. В ушах зазвенело. Восьмое звено. Девятое звено. Цепь. Она подумала о теле мужчины в овраге. Это было восьмое звено? Но кто были предыдущие семь?

— Откуда это? — прошептала она.

— Я распечатал скриншот, пока комп работал, — ответил Илья. — Марта, это не шутка. Это… это какая-то чертовщина. Надо идти в полицию. Или к священнику.

— В полицию с чем? — Марта горько усмехнулась. — «Здравствуйте, меня преследует аудиозапись из будущего, а в овраге я нашла труп мужчины, который умрёт завтра»? Меня же в психушку упекут.

Она прошла на кухню, Илья последовал за ней. Марта села за стол, пододвинула к себе папку с делом Ремезовой и стала быстро перебирать бумаги.

— Ты что, решила ночью работать? — удивился Илья, заметив разложенные документы.

— Я была у Красного ручья, — глухо произнесла Марта.

Илья замер с открытым ртом.

— Ты… что? Зачем?

— Не знаю. Меня как будто вело что-то. И я видела там тело. Мужчина. Убит. Грудь разорвана. А рядом стояло существо… человек без глаз. Он сказал, что я займу его место.

Илья опустился на табуретку. Его лицо стало ещё бледнее.

— Марта, послушай меня. Это очень плохо. Ты знаешь, я человек не суеверный, я звукарь, я в физику верю. Но то, что происходит… Это выходит за рамки. В этом деле, про которое ты выпуск записывала, есть что-то ещё. Я тут покопался в сети, пока ехал к тебе. Красный ручей — это не просто место. До революции там была деревня, называлась Гнилуши. В тридцатых годах деревню расселили, а на её месте устроили лагерь для заключённых, которые строили дорогу. Лагерь закрыли в пятидесятых, но местные говорили, что по ночам там слышны крики и стоны. А в девяносто восьмом, как раз когда пропала Ремезова, в районе Красного ручья исчезли без вести ещё несколько человек. Но их никто не искал — бомжи, пьяницы, никому не нужные. Я нашёл упоминание на одном форуме краеведов. Там писали про «смотрящего из оврага». Я думал, байки.

Марта слушала его, и в голове у неё постепенно складывалась страшная картина. Цепь смертей. Восемь жертв. Она — девятая. И каждая смерть была записана на аудио. Но кем? И главное — зачем?

Она вспомнила свой выпуск про Анну Ремезову. Она рассказывала о деле, придавая ему огласку, надеясь, что кто-то откликнется, кто-то вспомнит детали. И она получила отклик. Но не тот, на который рассчитывала. Она разбудила нечто, что спало в овраге у Красного ручья. Нечто, что питается смертями и записывает их на аудио, чтобы потом посылать следующим жертвам как предупреждение и как приглашение.

— Илья, — сказала Марта, и голос её звучал твёрдо. — Мне нужно узнать, кто были предыдущие семь. До Ремезовой. И до того мужчины, что я видела сегодня. Если это цепь, то она началась не в девяносто восьмом. Она началась гораздо раньше. Возможно, в тридцатых годах, когда был лагерь.

— Зачем тебе это? — Илья смотрел на неё с ужасом. — Беги из города. Уезжай куда-нибудь далеко. Может, цепь порвётся.

— Не порвётся, — покачала головой Марта. — Оно сказало: «Круг замкнётся». Оно уже знает, что я приду. Если я убегу, оно найдёт меня в другом месте. Но если я пойму, как работает эта цепь, возможно, я смогу её разорвать.

Она встала и подошла к окну. Дождь продолжал хлестать по стёклам. Внизу, под фонарём, она заметила одинокую фигуру. Человек стоял, задрав голову, и смотрел прямо на её окно. Марта отшатнулась и задёрнула штору.

— Оно здесь, — прошептала она. — Оно следит за мной.

Илья подошёл и осторожно выглянул в щель между шторами. Фигура всё так же стояла внизу, не двигаясь. Но теперь, в свете фонаря, было видно, что у неё нет лица — только гладкая, бледная кожа без глаз, носа и рта. А на плечах существа лежал длинный, чёрный плащ, с которого стекала вода.

— Господи помилуй, — прошептал Илья и перекрестился.

Марта отошла от окна. Страх сковывал её, но вместе с тем внутри поднималась волна холодной, отчаянной решимости. Если ей суждено умереть завтра в девять четырнадцать, она не будет сидеть сложа руки и ждать. Она пойдёт навстречу своей судьбе, но постарается забрать с собой как можно больше знаний о том, что скрывается во тьме.

— Илья, — сказала она. — У тебя есть знакомые в архиве областного управления? Мне нужен доступ к старым делам. Очень старым. Тридцатые-пятидесятые годы. Лагерные отчёты, списки заключённых, акты о смерти. И ещё — мне нужны все сведения о нераскрытых убийствах в районе Красного ручья, начиная с девяносто восьмого года.

— Ты серьёзно? — Илья потёр лоб. — У меня дядя работает в архиве, он может помочь. Но архив откроется только в девять утра.

— В девять утра будет поздно, — отрезала Марта. — У меня есть только ночь.

Она села за ноутбук, открыла поисковик и начала вбивать запросы: «Красный ручей легенды», «Гнилуши лагерь», «исчезновения Красный ручей 1998». Илья тем временем звонил своему дяде, уговаривая того приехать в архив пораньше, объясняя срочность некой журналистской необходимостью.

Поиск выдавал скудные, обрывочные сведения. Краеведческий форум, несколько старых газетных заметок. В одной из них, датированной октябрём тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, сообщалось о гибели рабочего лесозаготовок при странных обстоятельствах: мужчину нашли в овраге с разорванной грудной клеткой и выражением ужаса на лице. Причина смерти — «разрыв сердца». Но Марта, читая описание, явственно видела сходство с тем, что видела сегодня ночью.

В другой заметке, уже из середины восьмидесятых, писали о пропаже двух грибников в районе Красного ручья. Тела так и не нашли. Свидетельница, местная жительница, утверждала, что видела, как грибники зашли в овраг и не вышли, а вместо них на дорогу вышел высокий человек в чёрном плаще.

Марта записывала все детали в блокнот. Её рука дрожала, но почерк оставался твёрдым. Она чувствовала, что время утекает сквозь пальцы, как вода. Где-то в глубине дома скрипнула половица. Она подняла голову, прислушалась. Тишина. Только дождь за окном.

Илья закончил разговор.

— Дядя согласился, — сказал он. — Он будет в архиве через час. Сказал, что у него есть доступ к закрытым фондам по лагерям. Но он просил быть осторожнее, потому что эти документы до сих пор под грифом «для служебного пользования».

— Спасибо, — Марта слабо улыбнулась. — Тогда едем. Не будем терять времени.

Она накинула куртку, сунула в карман телефон, фонарик и диктофон — на всякий случай. Илья последовал за ней. Выйдя на лестничную площадку, Марта бросила взгляд в окно. Фигура под фонарём исчезла. Но это не принесло облегчения, скорее наоборот — теперь неизвестно, где она находится.

Они спустились вниз, сели в машину Марты. Двигатель завёлся с пол-оборота. Марта вырулила со двора и направилась в центр города, где располагалось здание областного архива — массивное строение сталинской постройки с колоннами и зарешёченными окнами первого этажа.

По дороге они молчали. Каждый думал о своём. Марта прокручивала в голове события последних часов, пытаясь найти логику в этом безумии. Если она — девятое звено, то кто же первое? И почему цепь активизировалась именно сейчас? Ответ, как ей казалось, лежал в архивных документах.

Архив встретил их запахом пыли, старой бумаги и сырости. Дядя Ильи, сухонький старичок в очках с толстыми линзами, провёл их в читальный зал, где на длинном дубовом столе уже лежали несколько пухлых папок и коробок с микрофильмами.

— Вот, — сказал он, указывая на папки. — Это всё, что у нас есть по лагерю «Красный ручей». Личные дела заключённых, отчёты начальника лагеря, акты о смерти. А это, — он пододвинул коробку с микрофильмами, — газеты и журналы того времени. Учтите, читать там особо нечего, одна пропаганда.

Марта поблагодарила и сразу же углубилась в изучение документов. Илья помогал ей, просматривая микрофильмы на специальном аппарате. Время летело незаметно. За окнами архива медленно серело — приближался рассвет.

В личных делах заключённых Марта нашла первую зацепку. Некий Зиновий Петрович Крутов, осуждённый по пятьдесят восьмой статье, прибыл в лагерь в марте тысяча девятьсот тридцать восьмого года. В его деле была пометка: «Склонен к мистицизму и оккультным практикам. В камере предварительного заключения рисовал странные знаки на стенах». Далее шло описание: Крутов утверждал, что является хранителем некоего «Круга Перехода» и что его душа связана с «голосом из пустоты». В октябре тридцать восьмого года он был найден мёртвым в овраге у ручья. Причина смерти — «остановка сердца». Но в акте о смерти имелась приписка, сделанная от руки: «На теле обнаружены следы, не характерные для естественной смерти. Рекомендовано не предавать огласке».

Марта перевернула страницу и увидела вложенный в дело пожелтевший листок бумаги. На нём от руки был нарисован круг, разделённый на девять частей. В каждой части стояло имя. Первое имя — «Зиновий». Последнее, девятое, было пустым. Рядом с рисунком стояла дата: «12 октября 1938 года». За десять дней до смерти Крутова.

— Илья, смотри, — Марта подозвала его. — Это та самая цепь. Девять звеньев. Крутов был первым. Он, видимо, что-то знал. Или сам запустил этот механизм.

— Но кто вписывал имена? — спросил Илья. — Он сам?

— Не знаю. Может, он. А может, то существо. Смотри, вот второе имя: «Антон». Третье: «Мария». Я проверю по базе.

Она быстро сверила имена с актами о смерти. Все восемь имён из круга совпадали с заключёнными, умершими в лагере при странных обстоятельствах в период с тридцать восьмого по пятидесятый год. Последнее, восьмое имя — «Семён» — было вписано в пятидесятом, незадолго до закрытия лагеря.

Марта откинулась на спинку стула. Цепь существовала. И она была не закончена. После закрытия лагеря смертельный круг, видимо, перешёл на вольных жителей. Анна Ремезова стала, возможно, пятой или шестой жертвой новой цепи. Мужчина в овраге — восьмой. Она — девятая.

Оставался один вопрос: кто ведёт счёт? Кто записывает эти смерти на плёнку и посылает следующим жертвам? И зачем?

Она взглянула на часы. 06:42. До девяти четырнадцати оставалось два с половиной часа.

— Илья, — сказала Марта, — мне нужно вернуться к Красному ручью. Я должна встретить это лицом к лицу. Возможно, там я найду ответ.

— Я с тобой, — твёрдо произнёс Илья.

— Нет. Ты останешься здесь. Если я не вернусь, ты расскажешь всё, что мы узнали. Передашь документы в полицию, журналистам, кому угодно. Чтобы цепь не продолжилась. Чтобы на мне она оборвалась.

Марта встала, собрала самые важные бумаги и направилась к выходу. Илья попытался её удержать, но она была непреклонна. Она знала, что должна пойти одна. Таков был её путь.

Она села в машину и поехала навстречу рассвету. Небо на востоке окрасилось в кроваво-красный цвет, предвещая ненастный день. Дорога на Красный ручей снова была пустынной. Марта гнала машину, сжимая руль побелевшими пальцами. Она думала о том, что скажет существу, когда встретит его. Она думала о том, как можно разорвать круг.

Когда она подъехала к повороту на грунтовку, часы показывали 08:01. Она остановила машину, вышла и пешком направилась к оврагу. Лес встретил её тишиной. Дождь прекратился, но с ветвей падали тяжёлые капли. Воздух был сырым и холодным. Марта шла по знакомой уже тропе, и с каждым шагом сердце её билось всё сильнее.

У края оврага она остановилась. Внизу, на дне, тускло блестела красноватая вода ручья. На уступе, где ночью лежало тело мужчины, теперь никого не было. Только примятая трава и бурые пятна на земле свидетельствовали о том, что здесь происходило нечто страшное.

Марта посмотрела на часы. 08:47. Она села на поваленное дерево и стала ждать.

Время тянулось мучительно медленно. Она слышала, как стучит её сердце, как шумит ветер в голых ветвях, как журчит ручей внизу. В какой-то момент ей показалось, что лес начал меняться. Тени стали гуще, воздух — холоднее. Птицы, которые до этого пересвистывались в кронах, разом умолкли.

В 09:13 она услышала шаги. Тяжёлые, неторопливые. Они приближались со стороны леса, из-за её спины. Марта не оборачивалась. Она знала, кто это.

Шаги стихли прямо за её спиной. Она почувствовала ледяное дыхание на своей шее.

— Ты пришла, — раздался знакомый шёпот. — Вовремя. Круг почти завершён. Осталось только последнее звено.

Марта медленно повернулась. Перед ней стояло то самое существо — высокое, в длинном плаще, с пустыми глазницами. Но теперь оно не казалось ей просто порождением тьмы. Она видела в его чертах отголоски человеческого лица. Лица Зиновия Крутова, первого хранителя Круга.

— Я знаю, кто ты, — сказала Марта, и голос её звучал твёрдо, несмотря на дрожь в теле. — Ты — тот, кто начал эту цепь. Ты принёс себя в жертву и стал стражем порога. Ты записываешь смерти, чтобы питать Круг.

Существо склонило голову набок, словно прислушиваясь.

— Ты умна, — прошелестело оно. — Но знание не спасёт тебя. Ты станешь девятым звеном. А затем Круг начнётся заново. Так было всегда. Так будет вечно.

— Нет, — Марта покачала головой. — Я не стану звеном. Я разорву твой круг.

Она достала из кармана диктофон — тот самый, на который записывала все свои выпуски. Нажала кнопку записи.

— Что ты делаешь? — в голосе существа послышалось нечто похожее на беспокойство.

— Я записываю свой последний подкаст, — сказала Марта. — И он будет о тебе.

Она начала говорить. Громко, чётко, вкладывая в слова всю свою волю. Она рассказывала о Зиновии Крутове, о лагере, о цепи смертей. Она называла имена всех жертв. Она описывала существо, стоящее перед ней. И с каждым её словом тьма вокруг, казалось, начинала колебаться.

Существо зашипело, отшатнулось. Его очертания стали размываться.

— Прекрати! — взвыло оно. — Ты не смеешь!

— Смею, — твёрдо ответила Марта. — Ты существуешь, пока о тебе молчат. Пока тебя боятся и забывают. Но я расскажу о тебе всему миру. Я лишу тебя силы неизвестности.

Она продолжала говорить, и голос её звучал всё увереннее. Она чувствовала, как воздух вокруг наполняется энергией, как слова её обретают почти физическую силу. Тьма отступала. Очертания существа таяли, как утренний туман.

В 09:14 раздался пронзительный, нечеловеческий вопль. А затем существо исчезло. На том месте, где оно стояло, остался только клочок чёрной ткани и горстка пепла.

Марта выключила диктофон. Её трясло. Она опустилась на землю и разрыдалась.

Когда она вернулась в город, первым делом она отправилась в студию. Илья уже был там, бледный и взволнованный. Марта молча прошла к микрофону, подключила диктофон и нажала кнопку эфира.