# Сон на продажу

Альтер М.

В будущем богатые покупают сны бедных ради острых ощущений. Миллиардер Аркадий Разумовский подключается к сознанию мусорщика-убийцы, и их разумы сливаются. Охота на людей, древние культы и мистическая Тень превращают пресыщенного бизнесмена в хищника, а затем — в Хранителя равновесия между Светом и Тьмой.

# Сон на продажу. Альтер М.

© Альтер М., 2026


ISBN 978-5-0070-1142-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава 1. Вкус пепла на чужом языке

Дождь в Городе Второго Яруса никогда не заканчивался. Он не лил отвесно, как благословение небес на древних картинах, а висел в воздухе мельчайшей водяной пылью, смешанной с гарью переработанного воздуха и копотью от тысяч нагревательных панелей. Этот дождь не смывал грязь, он въедался в поры бетона, в легкие прохожих и в ржавые швы монорельсовых опор. Он был неотъемлемой частью пейзажа Нижнего Сектора, как и серые, лишенные возраста лица его обитателей.

Восемьдесят этажей выше, за бронированными стеклопакетами с системой климат-контроля «Оазис-Плюс», Аркадий Сергеевич Разумовский сидел в своем любимом кресле, обтянутом натуральной кожей давно вымершего африканского буйвола, и смотрел на этот дождь с отвращением, граничащим с завистью. Там, внизу, была жизнь. Пусть грязная, пусть голодная, пусть сокращенная смогом до шестидесяти лет — но жизнь. У жизни должен быть вкус. У Аркадия Сергеевича вкуса не было уже много лет.

Ему было пятьдесят три. Владелец контрольного пакета акций «Разум-Сети», главной нейроинтерфейсной магистрали мегаполиса, он мог позволить себе всё. Абсолютно всё, что мог предложить рынок удовольствий Третьего Тысячелетия. Его личный шеф-повар синтезировал молекулярную кухню, вызывающую гастрономические оргазмы. Виртуальные симуляторы позволяли ему быть Цезарем на Форуме, Шекспиром в «Глобусе» или астронавтом на орбите Проксимы Центавра. Но всё это было мертво. Искусственный интеллект просчитывал сюжеты, алгоритмы генерировали лица, тактильные костюмы имитировали прикосновения ветра. Имитация. Пустышка в яркой обертке.

Аркадий Сергеевич хотел настоящего. Грубого, первобытного, необтесанного. Он хотел проснуться в холодном поту не потому, что ему транслировали файл страха «уровень-девять», а потому что его душа прикоснулась к чужой бездне.

Для этого существовал черный рынок Онейросферы. «Сны на продажу».

Он поднялся с кресла, и умная ткань его домашнего костюма тут же скорректировала натяжение в области поясницы. Просторная гостиная, залитая мягким янтарным светом, напоминала скорее музейный зал, нежели жилое помещение. Стены украшали подлинники Куинджи — иллюзия лунного света была единственной иллюзией, которую Аркадий Сергеевич еще уважал. Он подошел к окну. Система очистки изображения услужливо убрала дымку смога, приблизив панораму Нижнего Сектора. Отсюда, с высоты птичьего полета, муравейник человеческих страданий выглядел почти поэтично.

Он коснулся височного импланта. Мягкий щелчок в голове — и перед глазами развернулась полупрозрачная голографическая панель.

— Связь с Павлом. Приватный канал.

Трубку сняли почти мгновенно. Голос Павла, его личного «ищейки», прозвучал так, будто он жевал резину, хотя нейроинтерфейс передавал чистую мысль.

— Слушаю, Аркадий Сергеевич.

— Есть что-нибудь достойное внимания, Павел? Мне нужен не очередной слащавый кошмар про опоздание на поезд. Мне нужна подлинность. Грязь. Первобытный ужас.

— Есть материал. Свежий. Только сегодня получил образцы с Нижних Уровней. Есть донор с острым психозом, боится крыс. Очень качественная энцефалограмма страха. Но есть кое-что… особенное.

— Не тяни.

— Наш агент в Хрущевском Треугольнике вышел на парня. Молодой, лет двадцать пять — двадцать восемь. Работает в утилизационных шахтах. Генетический мусорщик. У него уникальное альфа-ритмическое ядро. Амплитуда волн во время фазы быстрого сна в четыре раза выше стандартной. Мы таких называем «громкоговорителями». Если вы подключитесь к нему, эффект присутствия будет полным. Никаких фильтров. Вы будете не смотреть сон, вы будете им.

Внутри у Аркадия Сергеевича потеплело. Это было забытое чувство предвкушения. Не возбуждение, нет. Скорее, зуд азартного игрока перед броском костей.

— Его профиль?

— Асоциальный тип. Одиночка. В анамнезе — скрытая агрессия. Образцы сновидений… скажем так, неоднозначные. Много динамики. Много тьмы. Аналитики отмечают высокий уровень дофамина в момент агрессивных фаз сна. Ему снятся не просто страхи. Ему снятся действия.

— Что ты имеешь в виду под «действиями»?

— Трудно идентифицировать без прямого подключения. Но по косвенным показателям — охота. Или погоня. Что-то очень интенсивное. Самое то, чтобы разогнать вашу хандру.

Аркадий Сергеевич поморщился. Слово «хандру» резануло слух своей простонародностью.

— Хорошо. Договор готов?

— Подписан. Цифровая подпись донора получена. Полная анонимность с обеих сторон, как вы любите. Сеанс на сегодня, двадцать два ноль-ноль по сетке Второго Яруса. Вас это устраивает?

— Да. Присылай пакет.

Он оборвал связь, не прощаясь. Голограмма свернулась, оставив перед глазами реальный мир — серый, дождливый и такой пресный. Чтобы взбодриться, он приказал домашнему бару налить стакан «Ртути» — синтетического напитка, обжигающего гортань холодом жидкого азота. Ощущение было неприятным, но зато живым.

До сеанса оставалось четыре часа. Аркадий Сергеевич провел их в кабинете, изучая документы «Разум-Сети», но мысли его витали далеко. Он представлял себе лицо того парня из шахт. Как он выглядит? Худой, с въевшейся в кожу пылью, с вечно воспаленными от недосыпа глазами. «Генетический мусорщик». В их мире было три касты: люди, киборгизированные служащие и вот такие «мусорщики» — те, чей генетический код был признан ущербным еще при рождении. Им не светили импланты высокого доступа, им была уготована судьба биороботов. И именно они обладали самым ценным ресурсом — неискаженной нейросетью, способной генерировать сны чудовищной силы.

В назначенный час Разумовский прошел в спальню, смежную с комнатой нейросинтеза. Это было идеально круглое помещение с нулевой реверберацией звука и стенами, покрытыми абсорбирующим электромагнитные волны напылением. В центре возвышалось ложе, больше похожее на медицинский операционный стол — «Колыбель Морфея», последняя модель от концерна «Сомнус Индастриз».

Он разделся, оставшись в тонкой одноразовой мембране, и лег. Поверхность ложа мгновенно подстроилась под изгибы тела, становясь то твердой, как доска, под позвоночником, то невесомой, как облако, под головой. С легким жужжанием из-под изголовья выдвинулся инжекторный манипулятор. Холодное прикосновение к затылку — тончайшая игла вошла в субдуральное пространство, минуя болевые рецепторы. Наночастицы-проводники устремились к нейронным кластерам.

Голос домашнего ассистента, бесполый и успокаивающий, заполнил комнату:

— Инициализация протокола «Сновидец». Соединение с донором: идентификатор «Мусорщик-17/В». Загрузка психоэмоциональной матрицы покупателя… Загрузка завершена. Синхронизация с альфа-ритмами донора… Синхронизация стабильна. Запуск сценария через пять, четыре, три…

Аркадий Сергеевич закрыл глаза. В последнюю секунду он почувствовал укол тревоги. Не страх, а предчувствие. Будто он сделал шаг с обрыва в туман, где нет дна.

…два, один.

Слияние.

Мир взорвался запахами.

Это было первое, что обрушилось на Разумовского с невероятной силой. В своей стерильной жизни он не знал таких запахов. Это был запах плесени, гниющего текстиля, кислого пота и чего-то металлического, отдающего ржавчиной и кровью. Пахло мокрой известью и кошачьей мочой.

Он открыл глаза. Точнее, глаза открылись сами, и он не мог ими управлять. Он был пассажиром, запертым в черепной коробке донора.

Зрение «Мусорщика-17/В» отличалось от зрения Аркадия Сергеевича. Мир был лишен привычной резкости голограмм, но обладал странной, почти звериной четкостью в тенях. Он находился в узком, замусоренном коридоре, освещенном единственной тусклой лампой без плафона, свисающей на скрученном проводе.

Руки — его руки — были обмотаны грязными эластичными бинтами. В правой руке он сжимал предмет. Тяжелый. Холодный. Аркадию Сергеевичу потребовалось мгновение, чтобы осознать тактильные ощущения, поступающие в его мозг через чужую сенсорику. Это был арматурный прут, с одного конца обмотанный изолентой для лучшего хвата, а с другого — слегка заостренный.

Сердце донора билось ровно. Пульс шестьдесят пять ударов в минуту. Это не был пульс испуганного человека. Это был пульс хищника в засаде.

Разумовский попытался вмешаться. Сделать мысленное усилие, чтобы повернуть голову, зажмуриться. Бесполезно. Протокол «Сновидец» не предполагал обратной связи. Ты — лишь наблюдатель. Но ощущения передавались с такой нечеловеческой достоверностью, что Аркадий Сергеевич чувствовал, как немеет его собственное, реальное тело там, в «Колыбели Морфея».

Донор двинулся вперед. Он ступал мягко, удивительно бесшумно для своих грубых ботинок. Он крался вдоль стены, обходя лужи нечистот на полу. Разумовский мог слышать его дыхание — медленное, глубокое, почти медитативное.

Впереди послышался звук. Шаркающие шаги и гнусавое бормотание.

В конце коридора возник силуэт. Это был мужчина в оранжевой робе технического персонала Яруса. Он шел, пошатываясь, прижимая к груди бутылку технического спирта. Бродяга. Один из тех, кого на Верхних Ярусах называли «лишним биоматериалом».

Аркадий Сергеевич ощутил волну. Не свою. Она поднималась из глубин мозга донора, как приливная волна. Это была концентрированная, ледяная ненависть, смешанная с предвкушением. Вкус пепла на чужом языке. Это чувство было настолько сильным и подлинным, что Разумовский, миллиардер, пресыщенный жизнью, на секунду испытал почти детский восторг. Вот оно. Настоящее.

Бродяга остановился, чтобы приложиться к бутылке. Глотнув, он закашлялся.

В этот момент донор сделал свой бросок.

Это было стремительно. Аркадий Сергеевич не успел отследить движение в пространстве, лишь почувствовал, как напряглись мышцы ног и спины. Расстояние в семь метров было преодолено в три тихих скачка. Бродяга, почуяв неладное, начал поворачивать голову, но было поздно.

Арматурный прут описал короткую дугу и с тошнотворным хрустом врезался в висок пьяницы.

Ощущение удара эхом отдалось в руке Разумовского. Он почувствовал вибрацию металла, передавшуюся через кость. И самое страшное — он почувствовал, как сопротивлялась плоть и как она подалась под давлением стали.

В реальной жизни Аркадий Сергеевич падал в обморок от вида крови из собственного пальца. Здесь же ему пришлось пережить момент, когда чужая кровь, горячая и липкая, брызнула на лицо. Он почувствовал её соленый вкус на губах донора.

Бродяга рухнул мешком, не издав ни звука. Бутылка покатилась по бетону, разливая вонючую лужу.

Разумовский внутри донора кричал. Вернее, пытался. Его собственное сознание корчилось в агонии отвращения и ужаса. Он хотел проснуться. Хотел немедленно разорвать связь, активировать аварийный протокол. Но нейроинтерфейс был настроен на полное погружение. Команда «Стоп» не проходила. Либо его намерение было недостаточно сильным, либо из-за высокой амплитуды волн донора сигнал покупателя блокировался.

А донор тем временем присел на корточки. Он аккуратно, с почти нежной заботливостью, перевернул тело. Свет лампы упал на лицо убитого. Это было самое заурядное, отечное лицо алкоголика. Но в глазах донора оно отражалось как нечто мерзкое, требующее уничтожения.

Аркадий Сергеевич почувствовал, как уголки губ донора поползли вверх. Это была не улыбка торжества. Это была гримаса блаженного удовлетворения. Он впервые за долгое время ощутил столь сильную эмоцию, но она была пропитана чужой жестокостью. Он купил себе место в первом ряду на спектакле чужого безумия.

Донор вытер прут о робу убитого и двинулся дальше по коридору. Впереди была дверь с полустертой надписью «Подвал №4. Склад резервного питания».

Он толкнул её. Дверь поддалась с жутким, пробирающим до костей скрежетом.

Внутри было темно. Абсолютно. Но донор, казалось, видел в этой тьме. Его зрачки были расширены до предела. Разумовский ощутил изменение давления воздуха — помещение было большое, гулкое, с высокими сводами. В дальнем углу что-то едва заметно шевелилось.

Там кто-то был. И этот кто-то прятался.

«Беги, — мысленно закричал Разумовский, обращаясь к невидимому обитателю подвала. — Беги отсюда, он идет за тобой».

Он понял страшную вещь. Он не просто зритель. Его присутствие меняет качество сна. Он, Аркадий Разумовский, своим сознанием, жаждущим «настоящих эмоций», подпитывает этого монстра. Его страх, его отвращение — это топливо для чужого кошмара. Донор, возможно, даже не подозревает о покупателе, но подсознательно чувствует, что на него смотрят. И это придает ему сил, делает его движения более уверенными, а ненависть — более концентрированной.

Сознание Аркадия Сергеевича заметалось в ловушке чужого черепа. Он вспомнил слова Павла: «Аналитики отмечают высокий уровень дофамина в момент агрессивных фаз». Для парня из шахт убийство — это счастье. Это его наркотик. А он, дурак, заплатил за билет в этот театр ужаса.

Донор снова замер. Прислушался. Где-то в глубине склада, за грудами ржавых аккумуляторных батарей, послышалось сдавленное, почти детское всхлипывание.

Арматурный прут в руке стал продолжением кости. Хватка усилилась.

Донор сделал первый шаг во тьму подвала.

Разумовский попытался зажмуриться — нет, он попытался заставить донора зажмуриться. На мгновение ему показалось, что веко дрогнуло. Протокол синхронизации дал крошечный сбой.

Донор остановился. В груди у него, а значит, и у Аркадия Сергеевича, что-то екнуло. Это было не удивление. Это была догадка.

Впервые за все время охоты Мусорщик-17/В почувствовал неладное. Он нахмурился и медленно, очень медленно, поднес левую руку к своему виску. Там, под грязной кожей, пульсировал дешевый нейропорт — грубый шунт, вживленный ему при рождении для идентификации и учета рабочего времени. Обычно он молчал. Но сейчас он ощущался иначе. Горячее. Чужероднее.

Аркадий Сергеевич похолодел. Он не мог этого видеть, но он это знал. Донор каким-то звериным чутьем ощутил присутствие второго сознания в своей голове. Ощутил взгляд изнутри.

Охота на бродягу в подвале внезапно перестала быть главной сценой этого сна.

Глаза донора медленно перестали смотреть во тьму склада. Взгляд расфокусировался. Он смотрел внутрь себя. Он искал источник помехи. Искал того, кто подглядывает.

Разумовский, парализованный ужасом, понял, что хищник сменил цель. Там, в лабиринтах подсознания Мусорщика, куда не проникали лучи аналитических приборов, жил не просто психопат. Жило нечто, обладающее самосознанием сновидца. И это нечто поняло, что его сон украли.

Донор перестал дышать. Тишина в подвале стала звенящей.

А потом он произнес. Не вслух. Мысленно. Где-то в глубине коры головного мозга, где таяли границы между «я» и «он».

— Я тебя вижу.

Аркадий Сергеевич дернулся. В реальном мире, в «Колыбели Морфея», датчики зафиксировали пиковую нагрузку на сердечную мышцу. Виброзвонок аварийной системы сработал с опозданием.

Но он не мог проснуться. Потому что донор, этот охотник на людей, вдруг отпустил рукоятку прута. Он не пошел к плачущему человеку в углу. Он развернулся и направился обратно к выходу из подвала. Но его походка изменилась. Он больше не крался. Он шел целеустремленно, как человек, у которого появилась новая, куда более интересная задача.

Сон перестал быть записью.

Сон стал диалогом.

И вел в нем теперь не покупатель.

Тело Аркадия Сергеевича, лежащее в стерильной комнате Верхнего Яруса, вздрогнуло в конвульсии. Нейроинтерфейс заискрил, выдавая ошибку протокола: «Нарушение субординации нейропотоков. Источник помехи: донор. Прерывание сеанса невозможно».

Донор вышел в коридор и остановился у стены с облупившейся штукатуркой. Он поднял руку и дотронулся до стены. Шершавая поверхность. Холодная. Настоящая.

— Ты думал, что купил кино? — голос донора, хриплый, не привыкший к долгим разговорам, прозвучал в голове Разумовского так же отчетливо, как сигнал точного времени. — Ты купил меня. А я дорого стою.

Донор оскалился. Его зубы в тусклом свете лампочки показались Аркадию Сергеевичу слишком ровными. Слишком белыми для обитателя Нижнего Сектора. Это была деталь, которую не смог бы передать ни один симулятор. Деталь истинного безумия.

Аварийное освещение в комнате Разумовского замигало красным. Система безопасности дома перешла в режим изоляции. Интеллект дома сообщил:

— Внимание. Обнаружена попытка обратного проникновения через нейрошунт донора. Угроза целостности сознания покупателя. Рекомендован физический разрыв связи.

Но манипулятор инжектора заклинило. Наночастицы-проводники внутри мозга Аркадия Сергеевича перестали слушаться центральный процессор. Они подчинялись ритму, идущему из сырого, вонючего подвала Нижнего Сектора.

Мусорщик-17/В сделал еще один шаг. Не в подвале. В сознании. Аркадий Сергеевич вдруг почувствовал не запах плесени, а запах озона, кожи буйвола и… собственного пота. Это был его дом. Донор не просто смотрел в ответ. Он шел по нейронному следу, как по запаху крови. Он охотился на покупателя.

— Я покажу тебе, что такое настоящие эмоции, — прошептал донор, и эхо этого шепота разнеслось под идеальными сводами особняка на Верхнем Ярусе. — Смотри в оба. Ты заплатил за сон. Получай кошмар.

Где-то вдали, в коридоре дома Разумовского, беззвучно распахнулась дверь в спальню. Хотя дома никого, кроме него и автоматики, не было.

Аркадий Сергеевич понял, что охоту на него объявили не во сне. Охоту объявили в реальности. И проводником для чудовища с Нижнего Яруса стал он сам, впустив его в свою голову ради мимолетной щекотки нервов.

Дождь за окном Верхнего Яруса на мгновение стих, словно и сама природа затаила дыхание, наблюдая, как человек, возомнивший себя богом, становится добычей собственного творения.

## Глава 2. Тот, кто смотрит изнутри

Сознание Аркадия Сергеевича разрывалось на части, словно ветхое полотно, натянутое на две противоположные стороны. Он одновременно находился в двух местах, и от этой раздвоенности его рассудок корчился в агонии. Тело, покоившееся в «Колыбели Морфея», было парализовано протоколом глубокого сна, но органы чувств, взбесившись, транслировали в мозг противоречивую информацию. Нос улавливал аромат озонированного воздуха собственной спальни и тут же — зловоние плесени и разлагающейся плоти из подвала Нижнего Яруса. Кожа ощущала прохладу шелковых простыней, но подушечки пальцев немели от ледяной шершавости бетонной стены, к которой прикасался донор.

Аварийный сигнал системы «Умный дом» сменил тональность. Теперь это был не тревожный писк, а приглушенное, басовитое гудение, от которого вибрировали кости черепа. Интеллект дома пытался пробиться сквозь помехи, создаваемые обратным нейропотоком.

— Внимание. Физический разрыв связи невозможен. Инжекторный манипулятор заблокирован биологической обратной связью. Попытка активации резервного канала экстренного пробуждения… Отказ. Наночастицы-проводники игнорируют команды центрального процессора.

Аркадий Сергеевич слышал этот монотонный голос как сквозь толщу воды. Он тонул в собственном подсознании, и над поверхностью оставались только глаза. Глаза, которые больше ему не принадлежали.

Донор, Мусорщик-17/В, стоял в коридоре возле двери в подвал и изучал стену. Но его внимание было направлено не вовне, а внутрь. Он изучал новый ландшафт, открывшийся перед ним благодаря чужеродному присутствию. Нейрошунт, вживленный ему при рождении — дешевая поделка государственного образца, предназначенная лишь для считывания биометрических показателей и геолокации, — превратился в портал. Портал в сознание того, кто заплатил за его сон.

Для Аркадия Разумовского это стало откровением ужаса. Он привык думать о жителях Нижнего Сектора как о безликой биомассе, о генетическом мусоре. Он полагал, что покупает у них не более чем электрические импульсы умирающего мозга — забавные страшилки, которыми можно пощекотать себе нервы. Но реальность оказалась куда сложнее и чудовищнее. Сознание донора не было примитивным. Оно было другим. Иным настолько, что обычные мерки психологии здесь не работали. Оно обладало собственной, очень развитой системой защиты и охоты. И сейчас оно изучало вторженца с холодным любопытством энтомолога, накалывающего бабочку на булавку.

— Ты теплый, — произнес донор мысленно, и эта фраза, не облеченная в звук, прозвучала в голове Разумовского громче любого крика. — Ты пахнешь чистотой и страхом. Вкусный страх. Редкий. У тех, кого я беру внизу, страх тухлый. Прокисший от безысходности. А твой — острый. Как лезвие.

Донор оттолкнулся от стены и неторопливо зашагал прочь от подвала. Он больше не интересовался тем, кто прятался среди ржавых аккумуляторов. Дичь внизу никуда не денется. Новая дичь была куда более заманчивой. Она находилась где-то высоко-высоко, за километрами бетона, стали и стекла. Там, где дождь не пахнет гарью, а ковры не прилипают к подошвам от грязи.

В спальне Аркадия Сергеевича произошло первое физическое проявление вторжения.

Одна из подлинных картин Куинджи — та, что висела напротив изножья кровати и изображала лунную ночь над Днепром, — пошла волнами. Масляные краски, закрепленные музейным лаком, вдруг потекли вниз, словно от невидимого жара. Лунная дорожка превратилась в рваную рану на поверхности воды, а бархатистая тьма ночного неба стала напоминать не живопись, а угольную пыль, оседающую на легкие. Система климат-контроля «Оазис-Плюс» зафиксировала резкое падение температуры на три градуса и повышение влажности до уровня, характерного для Нижнего Сектора.

Аркадий Сергеевич не видел этого своими глазами. Его веки были плотно сомкнуты, а глазные яблоки под ними двигались в такт шагам донора. Но он знал о происходящем в комнате. Знал с той же ужасающей ясностью, с какой донор знал планировку его особняка. Информация текла в обе стороны. Каждый его вдох становился вдохом донора. Каждый удар сердца отдавался эхом в чужой груди.

Донор остановился на развилке коридоров. Перед ним был выбор: налево — выход на поверхность, в лабиринты Хрущевского Треугольника, направо — спуск на технические уровни, где располагались его убогое жилье и личные вещи. Обычно после охоты он возвращался в свою берлогу, чтобы пережить момент наивысшего удовольствия в одиночестве. Но сейчас все изменилось.

— Я пойду к тебе, — сказал он беззвучно, адресуя фразу прямо в центр черепной коробки Разумовского. — Но не быстро. Я люблю растягивать.

Он свернул налево.

В этот момент в прихожей особняка на Верхнем Ярусе тихо, почти неслышно, щелкнул замок входной двери. Дверь, изготовленная из бронированного композита и оснащенная пятнадцатью степенями защиты, открылась сама собой, впуская в стерильное пространство дома порыв холодного, сырого воздуха. Воздуха, пахнущего плесенью и озоном. Охранная система молчала. Для нее это событие не существовало.

Павел, личный помощник и «ищейка» Разумовского, находился в это время в своем кабинете на семьдесят пятом этаже того же здания. Он не спал. Он ждал отчета системы о состоянии шефа во время сеанса. На голографическом мониторе перед ним бежали столбцы данных: энцефалограмма, сердечный ритм, уровень кортизола, электрическая активность кожи. Все показатели давно вышли за пределы нормы, но Павел не спешил бить тревогу. Он знал причуды хозяина. Тот платил огромные деньги именно за острые ощущения. Если сеанс вызывал лишь легкое беспокойство, Разумовский оставался недоволен. Ему нужен был шок. Нужна была встряска. Павел курил дорогую сигарету, пуская дым в вытяжку, и равнодушно наблюдал за тем, как пульс его работодателя зашкаливает за сто двадцать ударов в минуту.

Лишь когда на мониторе замигало предупреждение об обратном проникновении, Павел нахмурился. Он поставил стакан с виски на стол и подался вперед.

— Что за чертовщина? — пробормотал он, увеличивая график нейропотоков.

Он увидел то, чего не видел никогда за десять лет работы с черным рынком снов. Поток данных от покупателя к донору был строго однонаправленным по условиям протокола «Сновидец». Но сейчас на экране отчетливо различался второй поток, идущий в обратную сторону. И он был шире, мощнее, насыщеннее первого. Донор не просто воспринимал сигнал. Донор транслировал себя в сознание покупателя.

— Твою мать, — выдохнул Павел, хватая коммуникатор. — Разумовский, ответь! Прерви сеанс!

Ответа не было. Канал связи с имплантом Аркадия Сергеевича был занят. Точнее, перенаправлен. На том конце провода кто-то слушал, но отвечать не собирался.

Павел вскочил и бросился к лифту.

Тем временем донор вышел на поверхность. Хрущевский Треугольник — район, получивший свое название из-за обилия панельных пятиэтажек, построенных еще до Эпохи Нейросетей, — встретил его привычной картиной. Серый рассвет, неотличимый от вечерних сумерек. Морось, оседающая на плечах холодным потом. Редкие прохожие, кутающиеся в ветхие плащи из синтетического волокна. Никто не обращал на него внимания. Он был частью этого пейзажа, таким же незаметным, как трещина в асфальте.

Но внутри себя он нес пассажира. И пассажир этот, Аркадий Сергеевич Разумовский, с ужасом разглядывал мир, в который его окунули без спросу. Он видел не просто убогую архитектуру и унылых людей. Он видел отношение донора ко всему этому. Каждая грязная лужа, каждый облупленный фасад, каждый хриплый кашель старика на скамейке вызывали в сознании донора не отвращение, а спокойное, почти любовное узнавание. Это был его мир. Мир, где он родился хищником и где чувствовал себя хозяином. И сейчас этот хозяин вез гостя в свой дом.

— Смотри, — сказал донор, и перед мысленным взором Разумовского возник образ. Не просто картинка, а целый комплекс ощущений: вкус ржавой воды из-под крана, запах мокрой штукатурки, холод сквозняка, пробирающего до костей. — Вот где я живу. Вот что ты купил. Нравится?

Аркадий Сергеевич хотел ответить, но не мог. Его рот, его голосовые связки остались там, в парализованном теле на Верхнем Ярусе. Здесь, в чужом сознании, он был немым и беспомощным наблюдателем. Но донор каким-то образом улавливал его эмоции. Он чувствовал отвращение Разумовского, его брезгливый ужас перед грязью и нищетой. И это чувство доставляло донору удовольствие, сродни тому, что он испытывал, когда арматурный прут входил в плоть жертвы.

— Там, наверху, вы думаете, что мы — грязь, — продолжал донор, сворачивая в узкий проулок между двумя покосившимися домами. — Вы покупаете наши сны, чтобы почувствовать себя живыми. Вы презираете нас, но без нас вы — пустые оболочки. Ты знаешь, почему ваши симуляции такие плоские? Потому что у вас нет боли. Нет настоящей боли. Вы слишком долго жили в стерильном вакууме, и ваша душа усохла. А у меня боли — через край. И я с радостью поделюсь.

В проулке было темно. Единственный источник света — тусклая лампочка над ржавой дверью, ведущей в подвальное помещение. Донор толкнул дверь плечом и вошел внутрь. Лестница вниз. Пятнадцать ступеней, на каждой — засохшая грязь и окурки. Запах усилился: к привычной плесени добавился тяжелый дух гниющего мусора и немытых тел.

Это был его дом. Комната, которую он снимал у местного скупщика краденого, представляла собой бетонный пенал площадью девять квадратных метров. Из мебели — матрас на полу, покосившийся стол, стул без одной ножки, прислоненный к стене, и ржавая раковина. На столе стоял старый нейротерминал — устройство, с помощью которого он, собственно, и продавал свои сны на черном рынке. Устройство было подключено к его шунту кустарным способом, проводами, зачищенными зубами.

Донор сел на матрас и закрыл глаза. Но это не означало, что он собирался спать. Напротив, он собирался бодрствовать активнее, чем когда-либо.

— Теперь, когда мы познакомились, — произнес он мысленно, и голос его стал вкрадчивым, почти интимным, — я покажу тебе кое-что. То, что не купишь за все твои миллиарды. Я покажу тебе свою коллекцию.

И перед внутренним взором Аркадия Разумовского начали разворачиваться картины. Не сны. Воспоминания.

Он увидел женщину в сером плаще, идущую по пустому переходу метро. Увидел мужчину, спящего на лавке под газетой. Увидел подростка, забравшегося в чужой гараж. И в каждом случае — один и тот же финал. Стремительный бросок. Удар. Хруст. И волна эйфории, заливающая сознание донора, словно наркотик.

Это были не просто убийства. Это были ритуалы. Донор не просто убивал. Он поглощал страх своих жертв. Их последний, самый концентрированный ужас становился его пищей. Он коллекционировал моменты перехода от жизни к смерти, смаковал их, как гурман смакует редкое вино. И теперь он заставлял Разумовского смотреть это кино. Кино, снятое с позиции убийцы.

Аркадий Сергеевич почувствовал, как его собственное сознание начинает давать трещины. Он видел смерть глазами того, кто ее причиняет. И самое страшное — он начинал понимать логику этого безумия. Не оправдывать, нет. Но видеть мир так, как видит его хищник. Видеть в прохожих не людей, а «дичь». Оценивать их походку, уровень страха, доступность. Его собственное, привыкшее к холодному расчету бизнесмена мышление, находило в этом извращенном порядке нечто знакомое. Конкуренция. Захват. Поглощение. Только вместо акций и патентов — человеческие жизни.

— Чувствуешь? — спросил донор. — Это вкус настоящей власти. Не той, что дает тебе твое кресло директора. А той, что дает право решать, жить человеку или умереть. Прямо сейчас, здесь, в этом подвале. Я решаю, и никто не может мне помешать.

Разумовский попытался отгородиться, выстроить ментальный барьер. В своей прошлой жизни, в мире бизнеса, он умел абстрагироваться от неприятных эмоций. Но здесь это не работало. Потому что барьер нужно было строить в чужом сознании, а он даже не знал, где проходят его границы. Он был растворен в чужом «я», как капля чернил в стакане воды.

Внезапно донор замер. Его веки дрогнули. Сквозь пелену воспоминаний Разумовский почувствовал, как изменился ритм дыхания хозяина тела.

— Ты привел с собой гостей, — произнес донор уже вслух, хриплым, невыразительным голосом. — Они уже близко.

Он встал с матраса и подошел к столу. С нижней полки, из-под груды тряпья, он достал небольшой армейский нож с зазубренным лезвием. Взвесил в руке. Привычным движением сунул за пояс.

— Это меняет планы, — сказал он, и в его мысленном голосе послышалось не разочарование, а скорее азарт. — Я хотел поиграть с тобой подольше. Но раз они спешат, придется ускориться.

Аркадий Сергеевич не сразу понял, о ком речь. Но через мгновение догадался: Павел. Его помощник, наверняка, заметил неладное и вызвал группу безопасности. Они будут здесь с минуты на минуту. И это была единственная надежда Разумовского на спасение. Если они успеют вырубить донора или отключить его от нейросети, связь прервется.

Но донор, казалось, читал его мысли быстрее, чем они успевали сформироваться.

— Не надейся, — усмехнулся он. — Они не успеют. А даже если успеют… думаешь, твоя ниточка ко мне оборвется? Ошибаешься. Ты уже не просто зритель. Ты — часть меня. И я — часть тебя. Мы повязаны крепче, чем брачными узами.

Он покинул каморку и быстрым шагом направился вглубь технического уровня. Он знал эти лабиринты как свои пять пальцев. Знал каждый проход, каждый люк, каждый закуток, где можно устроить засаду. Здесь, в царстве труб, кабелей и вечной сырости, он был у себя дома. А люди Павла, привыкшие к стерильным коридорам Верхних Ярусов, будут здесь слепы и беспомощны.

Тем временем в спальне Разумовского творилось нечто, чему не было объяснения в рамках известной физики. Пространство комнаты начало искажаться. Углы перестали быть прямыми. Стены пошли легкой рябью, словно поверхность воды. Мебель — дорогая, ручной работы, из настоящего дерева — стала менять очертания, приобретая грубые, угловатые формы, свойственные обстановке Нижнего Сектора. Шелковое покрывало на кровати превратилось в грязное, рваное одеяло. Паркетный пол покрылся трещинами, сквозь которые пробивалась ржавчина.

Дом Разумовского медленно, но неотвратимо становился продолжением жилища донора. И не только в материальном смысле. В воздухе появился тот самый запах — запах плесени, пота и ржавой воды. Система климат-контроля надрывно гудела, пытаясь очистить воздух, но безуспешно. Ароматы Нижнего Сектора проникали сквозь любые фильтры, потому что их источник находился не снаружи, а внутри самого хозяина дома.

Павел в сопровождении двух сотрудников службы безопасности — крепких ребят с военной выправкой и имплантами усиления — спустился на лифте в Нижний Сектор. Они вышли на станции метро «Хрущевская» и двинулись по указанным координатам. Павел непрерывно отслеживал сигнал нейрошунта донора на своем портативном сканере. Сигнал был сильным и стабильным. Слишком стабильным для человека, который должен был находиться в фазе быстрого сна.

— Он не спит, — сказал Павел, хмурясь. — Шунт показывает полное бодрствование. Но сеанс «Сновидца» продолжается. Этого не может быть. Протокол не позволяет бодрствовать во время передачи сна.

— Может, оборудование глючит? — предположил один из охранников, здоровяк с квадратной челюстью по имени Виктор.

— У Разумовского оборудование не «глючит», — отрезал Павел. — Там стоит лучшее, что есть в этом секторе галактики. Дело в доноре. Он… особенный.

Они вошли в тот самый проулок, где десять минут назад проходил донор. Павел остановился и принюхался. Ему показалось, или в воздухе действительно пахнет гарью и металлом? Он огляделся. Облупленные стены, лужи, мусор. Обычный пейзаж. Но сканер показывал, что донор совсем рядом. Буквально в пятидесяти метрах, за поворотом.

— Он нас ждет, — тихо произнес Павел, и по спине его пробежал холодок. — Будьте готовы. Неизвестно, на что он способен. Возможно, у него оружие. Возможно, он неадекватен. Берем живым, но если что — разрешаю применять силу на поражение.

Они двинулись вперед, держась ближе к стенам и стараясь не шуметь. Но в гулкой тишине технического тоннеля каждый шаг отдавался гулким эхом, выдавая их приближение. Донор, укрывшийся за поворотом у старого распределительного щита, слышал их прекрасно. Он улыбался. Его рука сжимала рукоять ножа.

Через сознание донора Аркадий Разумовский тоже слышал шаги своих спасителей. И испытывал двойственное чувство. С одной стороны, он отчаянно хотел, чтобы Павел и его люди поскорее добрались до этого монстра, вырубили его, перерезали провода, разорвали проклятую связь. С другой стороны, он вдруг осознал, что… не хочет этого. Маленькая, подленькая часть его сознания, успевшая пропитаться азартом хищника, хотела увидеть, что будет дальше. Хотела почувствовать вкус новой крови.

Эта мысль ужаснула его больше, чем все предыдущие кошмары. Донор был прав. Они становились единым целым. И это «целое» жаждало охоты.

Виктор, шедший первым, поравнялся с поворотом. Он сделал знак рукой, чтобы остальные прикрывали его, и резко выглянул из-за угла, держа наготове парализатор.

Тоннель был пуст.

— Чисто, — шепнул он в микрофон. — Продолжаем движение.

Он сделал шаг вперед. И в этот момент тень на потолке шевельнулась.

Донор не стоял за углом. Он висел на трубе парового отопления над головой, уцепившись ногами и одной рукой, словно паук. Его тело было напряжено, как сжатая пружина. Когда Виктор прошел под ним, донор бесшумно спрыгнул.

Он приземлился точно на плечи охранника, опрокидывая его на землю. Нож вошел в основание черепа Виктора с отвратительным чавкающим звуком. Охранник даже не успел вскрикнуть. Его тело обмякло, пальцы разжались, выпуская парализатор.

Разумовский пережил этот момент во всей его чудовищной полноте. Он почувствовал сопротивление шейных позвонков. Почувствовал, как теплая кровь потекла по руке донора. И самое страшное — он почувствовал удовлетворение. Чистое, животное удовлетворение от идеально проведенного удара.

— Виктор! — заорал второй охранник, бросаясь вперед.

Донор уже перекатился в сторону, уходя от линии огня. Парализаторный заряд просвистел мимо, ударив в бетонную стену. Донор метнул нож. Не целясь, почти интуитивно, как бросают камень в воду. Лезвие вошло второму охраннику в горло. Тот захрипел, схватился за рану и рухнул на колени.

Павел остался один. Он стоял в десяти метрах, бледный как полотно, и держал в руке пистолет с боевыми патронами. Но его руки дрожали. Он был аналитиком, а не боевиком. Он привык работать с цифрами и графиками, а не с живыми, вернее, мертвыми людьми.

Донор медленно выпрямился. Его лицо было перепачкано кровью. В тусклом свете аварийных ламп оно казалось маской демона. Он посмотрел на Павла. Не просто посмотрел — узнал.

— А, это ты, — произнес донор хрипло. — Ищейка. Ты нашел меня тогда. Нашел и продал, как вещь. Ты думал, я просто биомасса? Просто файл со страхом?

Павел попятился. Он узнал этот взгляд. Это был не взгляд безумца. Это был взгляд существа, осознающего себя и свои действия. И существо это затаило злобу.

— Я просто выполнял заказ, — прошептал Павел, поднимая пистолет. — Не подходи.

— Заказ, — усмехнулся донор. — Ты продал меня. Мои сны. Мою суть. А теперь ты пришел спасать того, кто купил? Поздно.

Он сделал шаг вперед. Павел выстрелил. Пуля ударила донора в плечо. Тело дернулось, но не остановилось. Донор даже не поморщился. Боль для него была не помехой, а дополнительным стимулом. Он привык к боли с детства. Она была его постоянным спутником.

Второй выстрел. Мимо.

Третий. Донор упал на одно колено. Кровь текла из раны в плече и из ссадины на голове, полученной при падении с трубы. Но он продолжал двигаться. Ползком. Рывками. Как зверь, загнавший добычу в угол.

Павел судорожно нажал на спусковой крючок. Осечка. Магазин был пуст. Он бросил пистолет и попытался бежать, но поскользнулся на луже крови Виктора. Упал.

Донор настиг его в три прыжка. Он навалился сверху, придавив к грязному бетону. Его руки сомкнулись на горле Павла.

Аркадий Разумовский переживал удушение вместе с Павлом. Он чувствовал, как напрягаются мышцы предплечий донора. Как хрустят хрящи гортани под его пальцами. Как бьется в агонии тело жертвы. И самое ужасное — он не мог отвести взгляд. Донор заставлял его смотреть в глаза умирающего Павла.

— Видишь? — шептал донор, и его мысленный голос звучал в голове Разумовского, перекрывая хрипы Павла. — Вот она, цена твоего развлечения. Ты хотел настоящих эмоций? Получай. Это — страх. Это — боль. Это — смерть. Чувствуешь, как сладко?

Глаза Павла закатились. Тело обмякло. Донор разжал руки и тяжело поднялся. Его плечо кровоточило, но он, казалось, не замечал этого. Он стоял над тремя трупами в гулком техническом тоннеле, и выражение его лица было странно умиротворенным. Сытым.

Он повернулся и побрел обратно в свою каморку. Ему нужно было обработать рану и отдохнуть. Но перед этим он снова обратился к своему пассажиру.

— Первый раунд за мной, — сказал он. — Но игра только начинается. Твои люди будут искать тебя. Пришлют еще. Я буду ждать. А пока… отдыхай. Набирайся сил. Ты мне еще понадобишься.

Он сел на матрас, прислонившись спиной к холодной стене. Закрыл глаза. И Аркадий Разумовский вдруг почувствовал, как его собственное сознание затягивает в темную, вязкую пустоту. Это не было сном. Это было что-то вроде вынужденного бездействия, паузы, которую взял хозяин тела.

В этой паузе, в этой кромешной тьме, Разумовский остался наедине с самим собой. Но он уже не был прежним Аркадием Сергеевичем. В нем поселилось нечто чужое. Тень донора. Отпечаток его личности, его желаний, его жестокости. И хуже всего было то, что эта тень не вызывала у него отторжения. Она вызывала… любопытство.

Он вспомнил, как донор говорил о «коллекции». О моментах перехода. О вкусе чужого страха. И поймал себя на мысли, что хочет попробовать это снова. Не просто увидеть, а почувствовать самому. Стать не наблюдателем, а участником.

Эта мысль напугала его. Но страх быстро прошел. Вместо него пришло смирение. А затем — предвкушение.

В особняке на Верхнем Ярусе аварийные огни погасли. Дом погрузился в тишину и мрак. Лишь в спальне, где лежало тело Аркадия Разумовского, мерцал экран монитора жизненных показателей. Линия энцефалограммы, прежде хаотичная, стала упорядоченной. Она приобрела ритм, характерный для глубокого, спокойного сна. Но с одним отличием. Альфа-ритмы были не его. Они принадлежали Мусорщику-17/В.

Тело на кровати улыбнулось. Уголки губ, прежде опущенные в гримасе ужаса, поползли вверх. Улыбка была чужой, хищной, не свойственной лицу пресыщенного миллиардера.

Где-то в недрах Нижнего Сектора донор тоже улыбался во сне. Ему снился светлый, просторный дом на Верхнем Ярусе. И охота, которая там начнется, когда придет время.

Дождь за окнами обоих миров усилился, превратившись в ливень. Он хлестал по стеклам бронированных пентхаусов и заливал ржавые крыши трущоб. Вода не различала сословий. Она соединяла верх и низ в единую грязную лужу, где отражалось серое, беззвездное небо.

## Глава 3. Зеркало с той стороны

Время в пустоте текло иначе. Оно не имело ни меры, ни направления — лишь вязкое, бесконечное «сейчас», в котором сознание Аркадия Сергеевича Разумовского болталось, словно щепка в болотной жиже. Он не спал и не бодрствовал. Он был лишен тела, лишен зрения, слуха, осязания, но при этом мучительно, невыносимо осознавал собственное существование. Это было похоже на погружение в сенсорную депривационную камеру, только лишенную спасительной кнопки выхода. Тишина давила на барабанные перепонки, которых больше не было. Темнота жгла сетчатку, оставшуюся где-то там, в мире материи.

В этой пустоте не было даже мыслей в привычном понимании. Скорее, обрывки образов, всплывающие из глубин памяти и тут же растворяющиеся без следа. Детство в родовом поместье, давно снесенном под строительство нейроцентра. Лицо матери — строгое, лишенное тепла, каким оно было при жизни. Первый миллион, заработанный на перепродаже патентов на устаревшие нейрошунты. Вкус настоящего апельсина, съеденного двадцать лет назад, когда фрукты еще можно было купить не в синтезированном виде. Все это проносилось перед внутренним взором, не задерживаясь, не вызывая эмоций.

А затем из этой пустоты начало проступать нечто иное. Не его воспоминания. Чужие.

Сперва — запах. Тот самый, что преследовал его с момента подключения: плесень, ржавчина, застарелый пот. Затем — звуки. Гул далеких генераторов, капанье воды, скрежет ржавых петель. И наконец — свет. Тусклый, болезненно-желтый свет единственной лампочки, свисающей на скрученном проводе с низкого потолка.

Аркадий Сергеевич «открыл глаза» и снова оказался в теле донора.

Мусорщик-17/В сидел на своем матрасе, привалившись спиной к холодной бетонной стене. Он не спал. Он просто сидел с закрытыми глазами, погруженный в себя, и ждал. Чего? Этого Разумовский пока не понимал. Но он чувствовал состояние донора так же отчетливо, как свое собственное. И состояние это было… умиротворенным. Сытым. Так хищник отдыхает после удачной охоты, переваривая добычу.

Плечо, в которое попала пуля, тупо ныло. Донор обработал рану кое-как: залил техническим спиртом, наложил тугую повязку из обрывков старой простыни. Боль его не беспокоила. Он привык. Его тело было покрыто шрамами — следами прошлых стычек, падений, драк. Каждый шрам имел свою историю, и Разумовский вдруг осознал, что может «прочитать» эти истории, если захочет. Память тела донора была открыта для него.

Но он не хотел. Он боялся того, что может там увидеть. Боялся, что чужие воспоминания окончательно размоют границы его собственной личности.

— Проснулся, — произнес донор мысленно, и в этом беззвучном голосе послышалось нечто вроде удовлетворения. — Долго же ты приходил в себя. Я уж думал, твой разум не выдержал и рассыпался. Такое бывает. Слабые умы ломаются, как сухие ветки.

Разумовский попытался ответить. Сформулировать мысль, облечь ее в слова и «произнести» так, чтобы донор услышал. Это потребовало невероятного усилия. Словно он пытался кричать в подушку, набитую ватой.

— Что… тебе… нужно? — выдавил он наконец.

Донор усмехнулся. Усмешка вышла кривой, однобокой — видимо, сказывалась усталость.

— Мне? — переспросил он с издевкой. — Ты сам пришел ко мне. Сам заплатил. Сам открыл дверь. А теперь спрашиваешь, что мне нужно? Забавный ты, богач. У вас там, наверху, все такие? Покупаете билет в ад, а потом удивляетесь, что там жарко.

Он пошевелился, устраиваясь поудобнее. Повязка на плече натянулась, причиняя боль, но он лишь поморщился.

— Мне нужно то же, что и тебе, — продолжил он после паузы. — Чувствовать. Жить по-настоящему. Только я делаю это сам, своими руками. А ты — через других. Ты — паразит, богач. Ты присосался к моим снам, к моей боли, к моей ярости, потому что сам — пустой. В тебе нет ничего своего. Ты даже бояться по-настоящему не умеешь, пока тебе не покажут как.

Эти слова хлестнули Разумовского сильнее, чем любое физическое воздействие. Потому что в них была правда. Вся его жизнь — коллекционирование чужих эмоций через нейросеть, через покупку снов, через симуляции. Он был богатейшим человеком в этом секторе, но его душа была нищей. И вот теперь эта душа оказалась в плену у того, кто умел чувствовать слишком сильно, слишком ярко, слишком жестоко.

— Я не паразит, — попытался возразить он, но голос его мысли звучал слабо и неубедительно. — Я… я просто хотел…

— Что? — перебил донор. — Острых ощущений? Щекотки нервов? Ты получил. Теперь наслаждайся. Мы с тобой надолго. Пока я не решу иначе.

Он снова закрыл глаза, но на этот раз Разумовский почувствовал, что донор не отключается. Он что-то замышляет. Его сознание работало, как хорошо смазанный механизм, прокручивая варианты, строя планы. И Разумовский, связанный с ним неразрывной нитью, мог улавливать обрывки этих планов.

Они были чудовищны.

Донор не собирался останавливаться на убийстве Павла и охранников. Он рассматривал их как досадную помеху, которую пришлось устранить. Его настоящая цель была там, наверху. В мире, где дождь пахнет озоном, а не гарью. В мире, который он видел через глаза Разумовского. Особняк, картины, мягкие ковры, чистые простыни. Все это казалось ему не соблазном, нет. Он не завидовал богатству. Он презирал его обладателей. Они были для него не людьми, а… скотом. Ухоженным, откормленным, лишенным инстинкта самосохранения скотом, который сам просится на бойню.

— Ты хочешь попасть наверх? — спросил Разумовский, уже зная ответ.

— Я уже там, — ответил донор. — Через тебя. Твои глаза — мои глаза. Твои уши — мои уши. Я вижу твой дом. Я чувствую его запах. Я знаю его планировку. Осталось немного: научиться управлять твоим телом. И тогда…

Он не договорил. Но Разумовский и так понял. Тогда донор сможет не только видеть и слышать, но и действовать. Его руки будут двигать руками покупателя. Его ноги понесут тело миллиардера по коридорам особняка. И горе тому, кто встретится на пути.

Эта мысль привела Разумовского в ужас. Но ужас этот был странно… притупленным. Словно часть его сознания, та самая, что уже пропиталась жестокостью донора, находила эту перспективу… заманчивой. Он тряхнул головой (мысленно, конечно), пытаясь отогнать наваждение. Нет. Он не должен поддаваться. Он — Аркадий Разумовский, а не безродный мусорщик-убийца. Он должен найти способ разорвать связь. Должен вернуть контроль.

— Этого не будет, — сказал он твердо, вкладывая в мысль всю свою волю. — Я не позволю тебе.

Донор рассмеялся. Смех его был похож на карканье вороны.

— «Не позволю», — передразнил он. — Ты даже моргнуть сам не можешь, богач. Твое тело лежит в твоей хрустальной колыбельке, подключенное к машине, которая думает, что ты спишь. А на самом деле ты здесь. Со мной. И будешь со мной столько, сколько я захочу. Ты — моя игрушка. Моя новая забава. И ты будешь смотреть. Смотреть на все, что я делаю. А потом… потом ты захочешь делать это сам. Я знаю. Я чувствую это в тебе. Ты уже начал меняться.

Последние слова были произнесены с такой уверенностью, что Разумовскому стало по-настоящему страшно. Он и сам ощущал эти изменения. Что-то чужое прорастало в нем, как ядовитый гриб. Его собственные мысли становились жестче, циничнее. Мир вокруг — даже тот, что он видел глазами донора, — переставал вызывать брезгливость. Он начинал видеть в нем свою, особую красоту. Красоту разложения, красоту борьбы за выживание, красоту насилия.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Донор больше не отвечал. Он поднялся с матраса, потянулся, разминая затекшие мышцы. Рана в плече отозвалась болью, но он лишь скривился. Достал из-под тряпья на столе небольшую жестяную коробку, открыл. Внутри лежали какие-то ампулы, шприц, бинты. Он сделал себе укол — судя по ощущениям, что-то стимулирующее и обезболивающее одновременно. Затем натянул поверх повязки старую, выцветшую куртку с капюшоном.

— Пойдем, — сказал он. — Покажу тебе кое-что. Место, где все началось. Может, тогда ты поймешь.

Он вышел из каморки и направился по коридору не к выходу на поверхность, а вглубь технического уровня. Туда, куда не заглядывали даже местные обитатели. Туда, где тьма была настолько густой, что казалась осязаемой.

Спуск занял около получаса. Донор шел уверенно, не пользуясь фонарем — его глаза давно адаптировались к почти полному отсутствию света, а может, он просто знал дорогу наизусть. Разумовский, лишенный возможности управлять взглядом, вынужден был смотреть туда, куда смотрел донор. В тусклом свете редких аварийных ламп проплывали ржавые трубы, оплетенные паутиной, груды строительного мусора, лужи неизвестного происхождения. Воздух становился все тяжелее, пропитываясь запахом сырости и гниющих водорослей.

Наконец они вышли к массивной стальной двери с полустертой надписью: «Коллекторный узел 17-В. Вход воспрещен». Донор надавил на ржавую ручку, и дверь с душераздирающим скрежетом отворилась.

За ней открылось огромное помещение, бывшее когда-то частью городской канализации, а ныне заброшенное и отрезанное от основной системы. Высокий сводчатый потолок терялся во тьме. Вдоль стен тянулись бетонные желоба, по дну которых сочилась черная, маслянистая жидкость. В центре помещения, на небольшом возвышении, стояло странное сооружение: грубо сколоченный из досок и фанеры… алтарь? Трон? Подиум? Разумовский не сразу нашел подходящее слово.

На этом сооружении лежали предметы. С первого взгляда — просто хлам. Старые тряпки, ржавые инструменты, битое стекло. Но, присмотревшись (насколько позволяло зрение донора), Разумовский различил детали, от которых кровь стыла в жилах. Тряпки были частями одежды. Причем разной. Слишком разной, чтобы принадлежать одному человеку. Женский шарф. Мужской ремень с пряжкой. Детская варежка. Все это было бережно разложено, словно экспонаты в музее.

— Моя коллекция, — произнес донор с ноткой гордости в голосе. — То, о чем я тебе говорил. Не сны. Настоящие трофеи. С каждого, кто подарил мне свой страх.

Разумовский почувствовал приступ тошноты. Не физической — ментальной. Он понял, что находится в логове серийного убийцы. В самом настоящем, не киношном, не симулированном. Это место было пропитано болью и смертью так же сильно, как его собственный особняк — озоном и кожей буйвола.

— Зачем ты привел меня сюда? — спросил он, с трудом сдерживая волны отвращения.

— Чтобы ты понял, — ответил донор, подходя к «алтарю». — Понял, что я не просто так. Не просто безумец с арматурой. Я — художник. Мои картины написаны кровью и страхом. Каждая вещь здесь — это законченное произведение. У каждого была своя история, свой финал. Я помню их всех. Хочешь, расскажу?

Он протянул руку и взял с «алтаря» детскую варежку — грязную, с обтрепанной резинкой, когда-то ярко-синюю, а теперь выцветшую до серости.

— Вот, — сказал он, поднося ее ближе к глазам, чтобы Разумовский мог рассмотреть. — Мальчик. Лет семи. Зимой, в сильный мороз, забрел в наш сектор. Потерялся или сбежал из дома, не знаю. Он был такой… хрупкий. Его страх пах морозной свежестью и молоком. Я долго шел за ним, прежде чем решился. Боялся спугнуть. А когда решился… это было прекрасно. Его глаза. В них было столько непонимания. Он не верил, что с ним может случиться что-то плохое. До самого конца не верил.

Разумовский хотел закричать, заткнуть уши, отвернуться. Но он не мог. Он был прикован к восприятию донора, как зритель в зале, где показывают фильм ужасов, только фильм этот был реальностью, а выключатель находился не у него в руках.

— Перестань, — взмолился он. — Пожалуйста, перестань.

— Нет, — жестко ответил донор. — Ты будешь слушать. Ты заплатил за «настоящие эмоции». Вот они. Слушай и чувствуй.

Он положил варежку на место и взял следующий предмет — женский шарф, тонкий, газовый, с остатками вышивки.

— Женщина. Молодая. Работала в столовой для таких, как я. Раздавала баланду. Однажды она мне улыбнулась. Просто так, из вежливости. А я решил, что она будет моей. Не в том смысле, как ты подумал. Я не насильник. Мне нужно другое. Мне нужен был ее страх. И я его получил. Долго выслеживал, выбирал момент. Она возвращалась поздно, через пустырь. Там я ее и встретил. Она кричала. Но кричать там бесполезно. Никто не услышит.

Истории следовали одна за другой. Каждый предмет на «алтаре» имел свою жуткую биографию. Донор рассказывал монотонно, без эмоций, как будто зачитывал список покупок. Но Разумовский чувствовал: внутри у него в этот момент играет музыка. Мрачная, торжественная симфония, слышная только ему одному. Он наслаждался воспоминаниями. Смаковал их, как гурман смакует изысканное блюдо.

Время в коллекторном узле остановилось. Разумовский потерял счет рассказам. Они слились в один бесконечный, кровавый поток. И самое страшное — он начал привыкать. Шок первых откровений сменился тупым оцепенением, а затем — странным, болезненным любопытством. Ему хотелось узнать, что будет дальше. Какой трофей донор возьмет следующим. Чью историю расскажет.

«Я схожу с ума», — подумал он отстраненно. — «Этот монстр прав. Я меняюсь. Его безумие заражает меня».

Когда донор наконец закончил (или просто устал говорить), он аккуратно разложил трофеи по местам и повернулся, чтобы уйти. Но перед этим он подошел к дальней стене коллекторного узла, где на ржавом крюке висело большое, мутное зеркало — осколок какого-то старинного трюмо.

— Посмотри, — сказал он, встав напротив зеркала.

Разумовский увидел отражение. Грязное, исхудавшее лицо донора с ввалившимися глазами и застарелой щетиной. Но в этих глазах, в самой глубине зрачков, он увидел нечто еще. Другое лицо. Свое собственное.

Это было так жутко, что Разумовский на мгновение потерял связь с реальностью. Он увидел себя со стороны — бледного, испуганного, с искаженными чертами. И в то же время донор смотрел на него из зеркала с усмешкой. Их лица накладывались одно на другое, сливаясь в единую химеру.

— Мы становимся одним целым, — произнес донор. — Ты и я. Скоро ты перестанешь бояться. Скоро ты начнешь… понимать.

Он отвернулся от зеркала и быстрым шагом покинул коллекторный узел. Обратный путь показался Разумовскому короче. Он был настолько вымотан ментально, что почти не воспринимал окружающее. Его сознание балансировало на грани между явью и кошмаром, между своей волей и навязанной чужой.

Вернувшись в каморку, донор снова сел на матрас и закрыл глаза. На этот раз он действительно собирался спать. Ему нужно было восстановить силы после ранения и ночной охоты. Но перед тем как провалиться в сон, он послал Разумовскому последнюю мысль:

— А теперь иди. Погуляй по своему дому. Посмотри, что там без тебя делается. Только не забудь вернуться. Ты мне еще понадобишься.

И Разумовский почувствовал, как его сознание, словно отпущенная пружина, выталкивается из тела донора. Он летел сквозь темноту, сквозь километры бетона и стали, обратно в свое тело.

Пробуждение было мучительным.

Аркадий Сергеевич открыл глаза. Настоящие, свои собственные глаза. Он лежал в «Колыбели Морфея», и над ним нависал белый потолок спальни. Система жизнеобеспечения пищала тревожно, но негромко — она уже адаптировалась к его новому, измененному состоянию.

Он попытался пошевелиться. Тело слушалось плохо, словно его набили ватой. Мышцы затекли, суставы ныли. Он провел в неподвижности, судя по внутренним часам, не менее двенадцати часов. А может, и больше. Время в сознании донора текло иначе.

С трудом, превозмогая головокружение и тошноту, он сел. Инжекторный манипулятор, до сих пор торчащий в затылке, причинял тупую боль. Разумовский потянулся к нему рукой, намереваясь выдернуть, но остановился. Что-то внутри — тихий, вкрадчивый голос — прошептал: «Не надо. Оставь. Он может обидеться».

Он замер. Чей это был голос? Его собственный? Или отголосок присутствия донора? Он не мог определить. И это пугало больше всего.

Он огляделся. Спальня выглядела… странно. Не так, как он ее помнил. Картина Куинджи на стене изменилась. Лунный свет на полотне приобрел багровый оттенок, а вода в Днепре казалась не водой, а свернувшейся кровью. Углы комнаты затянула едва заметная паутина, хотя система климат-контроля должна была исключать саму возможность появления пыли, не то что пауков. Воздух был спертым, тяжелым, с едва уловимой примесью плесени.

Разумовский с трудом поднялся на ноги. Его шатало. Он подошел к окну и выглянул наружу. Город Верхнего Яруса лежал перед ним, залитый привычным стерильным светом. Но теперь этот свет казался ему не живительным, а мертвенным, больничным. Он вдруг остро, до боли в груди, захотел обратно. Вниз. В сырость, в грязь, в тесноту каморки донора. Там была жизнь. Настоящая, грубая, пульсирующая жизнь. А здесь — лишь имитация.