# Манакоп. Арка 3

Юрий Драздов

«Инквизитор» — мрачное антиутопическое фэнтези о мире, где магия оцифрована, превращена в товар, а люди стали всего лишь «батарейками» для всепожирающей Системы.

Инквизитор Кай четыре года выписывал штрафы старухам за подогрев супа без лицензии, накладывал дебаффы на подростков, рисовавших руны на стенах, и наблюдал дематериализацию тех, кто не мог платить. Он верил, что служит порядку и справедливости. До тех пор, пока не столкнулся с «Плакальщиком» — смертоносным свитком.

# Манакоп. Арка 3. Юрий Драздов

© Юрий Драздов, 2026


ISBN 978-5-0070-0588-3 (т. 3)

ISBN 978-5-0070-0543-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава 1: Подпольный цех

> 1

Дождь на восточной окраине был другим.


Кай заметил это не сразу — только когда они со Шнырём миновали последний жилой массив и углубились в промзону. Здесь, среди ржавых остовов заброшенных фабрик и оплывших бетонных заборов, дождь не просто шёл — он висел в воздухе густой, почти осязаемой взвесью, которая не столько падала с неба, сколько сочилась из самой земли, из трещин в асфальте, из проржавевших труб, торчащих из стен, как сломанные кости. В воздухе пахло не просто сыростью — пахло химией, старой смазкой, спектральной маной и чем-то ещё, чему Кай не мог подобрать названия. Чем-то сладковатым и тошнотворным одновременно, как гниющие цветы на могиле.


Шнырь шёл впереди, ловко перепрыгивая через лужи с радужной плёнкой и огибая кучи мусора. Кай следовал за ним, стараясь не отставать, но с каждым шагом чувствовал, как усталость последних дней наваливается на плечи тяжёлой, почти физически ощутимой плитой. После побега из Департамента прошло шесть часов. Шесть часов, в течение которых он прятался в подвалах заброшенных домов, вздрагивая от каждого звука, и ждал, пока Шнырь выведет его из города. Вернее, не из города — в ту часть города, которая на картах Системы была отмечена как «нежилая зона» и «территория, не рекомендуемая к посещению». Промзона. Восточная окраина. Место, где даже патрульные инквизиторы появлялись только в сопровождении усиленной охраны и только по специальному распоряжению.


Он чувствовал себя изгоем. И, в сущности, теперь так оно и было. Планшет в нагрудном кармане молчал, превратившись в бесполезный кусок пластика и стекла — амулет Грегора, всё ещё висевший на шее, глушил любые сигналы, делая Кая невидимым для Системы. Но у невидимости была своя цена. Без интерфейса, без навигатора, без доступа к базам данных он был слеп и глух. Он не мог проверить, объявлен ли он в розыск. Не мог связаться с Грегором. Не мог узнать, что случилось с Линой. Он мог только идти вперёд, следуя за мальчишкой, который, казалось, знал эти места как свои пять пальцев.


— Долго ещё? — спросил Кай, когда они остановились перед ржавыми воротами, ведущими на территорию бывшей текстильной фабрики.


Шнырь обернулся. Его лицо, измазанное грязью, было напряжённым. Глаза, обычно горевшие лихорадочным огнём, сейчас смотрели на Кая с выражением, которое тот не мог расшифровать. Страх? Предостережение? Или, может быть, что-то похожее на сочувствие?


— Почти пришли, господин инквизитор, — прошептал он. — Фабрика «Красная Нить». Она здесь. За этими воротами. Но дальше я не пойду.


— Почему?


— Потому что там — они. «Монахи». Они чуют чужаков. Я не знаю как, но чуют. Говорят, у них есть амулеты, которые видят сквозь стены. Или, может, сама мана им докладывает. Я не хочу проверять. — Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу. — Я и так уже далеко зашёл. Дальше не могу. Вы уж сами, господин инквизитор.


Кай посмотрел на ворота. Они были огромными, метра четыре в высоту, сложенными из ржавых металлических листов, скреплённых болтами. На них когда-то была эмблема фабрики — катушка ниток, перечёркнутая молнией, — но теперь от неё остались только едва различимые контуры. За воротами, в тусклом свете редких фонарей, виднелись очертания фабричных корпусов — массивных, приземистых, с выбитыми окнами и провалами в стенах. Некоторые из них обрушились, образовав горы бетонных обломков и ржавой арматуры. Другие стояли, но выглядели так, словно могли рухнуть в любой момент.


И всё же что-то в них было не так. Что-то, что Кай не мог определить словами, но чувствовал нутром — тем самым чутьём, которое выработалось за четыре года патрулей по самым опасным районам Воронки. Из глубины фабрики доносился звук. Низкий, ритмичный, похожий на далёкий гул работающего генератора. Но в этом гуле была мелодия. Или, точнее, ритм. Как будто десятки людей в унисон повторяли одно и то же слово — или одну и ту же ноту.


И ещё — свет. Слабый, пульсирующий, багровый. Он пробивался сквозь заколоченные окна главного корпуса, и его пульсация совпадала с ритмом гула. Как будто само здание дышало. Как будто внутри него билось огромное, больное сердце.


— Хорошо, — сказал Кай. — Дальше я сам. Жди меня здесь до рассвета. Если не вернусь — уходи. И передай Грегору то, что я тебе сказал.


Шнырь кивнул, но ничего не ответил. Он только отступил на шаг, растворяясь в тенях, и через мгновение его уже не было — только шорох мусорных мешков напоминал о его присутствии.


Кай остался один. Перед ним были ворота. За ними — неизвестность. И где-то там, в глубине заброшенной фабрики, скрывался ответ на вопрос, который мучил его последние дни. Откуда берутся «Плакальщики»? Как Архивариус находит своих последователей? И, самое главное — как остановить эту машину смерти, не разрушив при этом всё, что ещё оставалось живого в Воронке?


Он глубоко вздохнул, поправил амулет на шее и шагнул к воротам.


2


Проникнуть на территорию фабрики оказалось легче, чем он ожидал. Ворота были заперты — массивный ржавый замок висел на цепи, — но в стене рядом с ними зиял пролом, достаточно широкий, чтобы пролезть человеку. Кай протиснулся внутрь, стараясь не задеть острые края арматуры, и оказался на территории, которая когда-то, вероятно, была заводским двором. Теперь это было кладбище машин. Повсюду, насколько хватало глаз, громоздились ржавые остовы грузовиков, погрузчиков, каких-то механизмов, назначение которых Кай не мог определить. Они стояли, брошенные там, где их застала катастрофа, — с распахнутыми дверцами, с выбитыми стёклами, с колёсами, вросшими в асфальт. Некоторые из них обросли мхом и какими-то светящимися грибами, которые пульсировали в такт багровому свету из главного корпуса.


Кай двинулся вперёд, стараясь держаться в тени. Амулет на шее всё ещё работал — он чувствовал это по тому, как воздух вокруг него был плотным и тяжёлым, как вода, и как звуки доносились до него приглушёнными, словно через толстый слой ваты. Но он не знал, сколько ещё продержится заряд. Пятнадцать минут, сказал Грегор. Может быть, меньше. Нужно было спешить.


Он обогнул груду ржавых контейнеров и вышел к главному корпусу. Это было огромное здание — метров сто в длину, с высокой крышей, которая местами обвалилась, обнажив ржавые балки перекрытий. Стены, когда-то выкрашенные в белый цвет, теперь были покрыты пятнами плесени и подтёками чего-то тёмного, похожего на запёкшуюся кровь. Окна — те, что ещё уцелели, — были заколочены досками, но сквозь щели между ними пробивался всё тот же багровый свет, пульсирующий в такт низкому гулу.


Кай подошёл к одной из заколоченных дверей и прислушался. Теперь, вблизи, гул был отчётливее. Это действительно было пение — монотонное, ритмичное, состоящее из одних и тех же повторяющихся фраз. Слов Кай разобрать не мог, но мелодия — если это можно было назвать мелодией — казалась ему смутно знакомой. Где-то он уже слышал этот ритм. Где-то совсем недавно.


В подземелье библиотеки. У Двери. Тот самый низкий, вибрирующий гул, который пульсировал в такт дыханию Архивариуса. Здесь он был таким же — только громче, мощнее, словно его источник находился прямо за этой стеной.


Кай нашёл незаколоченную дверь — она вела в боковой пристрой, который когда-то, судя по ржавой табличке, был складом готовой продукции. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло теплом и запахом — не тем, который он ожидал (горелая резина, озон, разлагающаяся мана), а другим, более тонким и более странным. Запах ладана. Запах воска. Запах, который ассоциировался у него не с фабрикой, а с чем-то совершенно иным — с церковью. Или с храмом.


Он скользнул внутрь.


Склад был пуст. Только ржавые стеллажи вдоль стен, заваленные какими-то коробками, да пыль на полу, в которой отчётливо виднелись следы — десятки, сотни следов, ведущих в одном направлении. Кай пошёл по ним и вскоре оказался перед ещё одной дверью — на этот раз массивной, металлической, с выгравированной на ней эмблемой. Открытая книга, перечёркнутая трещиной. Знак Библиотеки. Знак Архивариуса.


Он толкнул дверь, и она отворилась с тихим, протяжным скрежетом, который эхом разнёсся по пустому складу. За ней был коридор — длинный, тёмный, с низким потолком, освещённый только редкими лампами, которые свисали с потолка на длинных проводах. Лампы были старыми, масляными, и их пламя, дрожавшее на сквозняке, отбрасывало на стены пляшущие тени. Воздух здесь был ещё теплее, и запах ладана стал сильнее, смешиваясь с чем-то ещё — металлическим, острым, отдалённо напоминающим запах крови.


Кай двинулся по коридору. Гул становился громче с каждым шагом, и теперь он слышал слова — не все, но отдельные фразы, которые повторялись снова и снова, как молитва: «Мана свободна… Система падёт… Дверь откроется… Мы — искры… Мы — пламя… Мы — освобождение…» Голоса были разными — мужские и женские, молодые и старые, — но все они сливались в один унисон, монотонный и гипнотический, от которого у Кая начала кружиться голова.


Коридор закончился аркой. За ней был главный цех. И то, что Кай увидел там, заставило его замереть на месте.


3


Цех был огромен. Его сводчатый потолок терялся в темноте на высоте пятнадцати или двадцати метров, и только багровый свет, исходивший из центра зала, позволял разглядеть очертания ржавых балок и остатки подъёмных кранов, застывших на рельсах. Вдоль стен тянулись ржавые станки — те самые, которые когда-то пряли нити и ткали ткань, — но теперь они были мёртвы. Их место заняли длинные деревянные столы, расставленные ровными рядами, как парты в школьном классе. За этими столами, склонившись над работой, сидели люди. Десятки людей. Может быть, сотня. Они были одеты в одинаковые серые балахоны с капюшонами, скрывавшими их лица, и их руки, покрытые пятнами спектральной маны, двигались с монотонной, механической ритмичностью, переписывая что-то на длинных полосах пергамента, которые тянулись через весь зал.


Но не это поразило Кая больше всего. Поразил его свет. Или, точнее, его источник.


В центре цеха, на возвышении из ржавых металлических конструкций, стоял станок. Не тот, который Кай видел на складе №7 — старый промышленный пресс, переделанный под печать свитков, — а нечто совершенно иное. Это было устройство, которое он не мог описать словами. Представьте себе ткацкий станок размером с грузовик. Представьте, что его рама сделана не из металла, а из кости — огромных, пожелтевших от времени костей, которые были старше самой фабрики. Представьте, что на этих костях вырезаны руны, которые светятся багровым светом и пульсируют в такт пению. Представьте, что вместо нитей в этот станок заправлены потоки сырой маны — они тянутся из накопителей, расставленных вокруг возвышения, и свиваются в тонкие, светящиеся жгуты, которые затем, проходя через систему костяных игл и валов, вплетаются в пергамент, создавая свитки. Не печатные, как те, что были на складе. Не написанные от руки, как те, что Кай видел в подворотне 14-го блока. А тканые. Созданные из магии и пергамента так же, как когда-то на этой самой фабрике создавали ткань из хлопка и шерсти.


И за этим станком, управляя им, стояли трое. Они были одеты в такие же серые балахоны, но их капюшоны были откинуты, и Кай мог видеть их лица. Старик с выжженным на лбу символом Библиотеки — открытая книга, перечёркнутая трещиной, — и двое молодых мужчин с остекленевшими глазами и следами инжекторов на предплечьях. Их руки двигались в унисон, перебирая какие-то рычаги и шнуры, и каждое их движение отдавалось в воздухе новой волной багрового света.


Кай стоял в тени арки и смотрел на это, не в силах отвести взгляд. Он видел многое за четыре года службы. Видел подпольные лаборатории по перегонке маны. Видел цеха по производству пиратских планшетов. Видел склады, забитые контрабандными артефактами. Но такого — такого он не видел никогда. Это была не просто фабрика по производству «Плакальщиков». Это был храм. Святилище. Место, где люди не просто работали — они поклонялись. Поклонялись мане. Поклонялись свободе. Поклонялись Архивариусу, чей огромный портрет, написанный на куске ржавого металла, висел над станком, освещённый багровым светом.


Портрет был странным. Он изображал Архивариуса не таким, каким Кай видел его в подземелье — старым, усталым, с почти белыми от катаракты глазами. На портрете он был молодым. Или, точнее, вне возраста. Его лицо, лишённое морщин, было лицом пророка — вдохновенным, горящим внутренним огнём, с глазами, которые смотрели прямо на зрителя и, казалось, видели его насквозь. В одной руке он держал книгу — ту самую, которую Кай видел в подземелье, — а в другой — разорванную цепь, звенья которой, падая вниз, превращались в руны. «Свобода через знание», — гласила надпись под портретом, выведенная багровыми буквами. «Знание через жертву».


Кай сглотнул. Во рту пересохло, сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что должен что-то сделать. Остановить станок. Арестовать этих людей. Вызвать подкрепление. Но он не мог. Планшет не работал. Амулета хватит ещё на несколько минут, максимум на десять. А этих людей — десятки, и все они, судя по следам инжекторов на предплечьях, были заражены «Плакальщиком». Если он попытается их арестовать, они активируют свитки. И тогда весь цех превратится в одну огромную бомбу, которая уничтожит всё в радиусе километра.


Он должен был наблюдать. Только наблюдать. Собирать информацию. Искать способ остановить это — не здесь и не сейчас, а позже, когда он будет готов. Когда будет готов Грегор. Когда Архивариус сделает свой ход.


Он прижался спиной к стене и продолжил смотреть.


4


Пение не прекращалось. Оно шло волнами — то громче, то тише, — но никогда не замолкало полностью. Кай прислушался и начал различать отдельные голоса. Мужчина справа, сгорбленный, с длинными седыми волосами, выбивавшимися из-под капюшона. Женщина слева, чьи руки, покрытые шрамами, двигались с удивительной, завораживающей плавностью. Подросток — совсем молодой, почти мальчик, — который сидел в углу, отдельно от других, и смотрел на свои ладони с выражением, в котором смешивались страх и восторг.


Они все были заражены. Кай видел это по их движениям — слишком резким, слишком механическим, как у марионеток, которых дёргают за ниточки. По их глазам — пустым, остекленевшим, с багровыми отблесками в глубине зрачков. По их коже, которая в местах, где её не скрывали балахоны, была покрыта сеткой тонких, светящихся линий — магических каналов, по которым текла сырая мана.


Но в их лицах было что-то ещё. Что-то, чего Кай не видел ни у Ларса, ни у Маркуса, ни у Торна. Не страх. Не боль. Не отчаяние. Скорее — покой. Странный, неестественный покой, который бывает только у тех, кто已经完全 принял свою судьбу. Кто знает, что умрёт — возможно, сегодня, возможно, завтра, — но не боится этого. Потому что их смерть — это не конец. Это часть плана. Часть великого освобождения, которое Архивариус обещал им.


Один из писцов — старик с выжженным на лбу символом Библиотеки — вдруг замер. Его руки, только что двигавшиеся с механической ритмичностью, остановились на полпути, и перо выпало из пальцев на пергамент. Он сидел неподвижно несколько секунд, глядя перед собой невидящим взглядом, а затем его тело начало дрожать. Сначала мелко, едва заметно, а потом всё сильнее и сильнее, пока дрожь не перешла в конвульсии. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза закатились, и из носа и ушей потекла тонкая струйка крови — чёрной, смешанной с багровыми искрами.


«Передозировка», — понял Кай. «Плакальщик», который они вводили себе, чтобы поддерживать работоспособность, сжёг последние остатки его магических каналов. Теперь его тело не могло удерживать ману, и она выходила наружу — не контролируемым взрывом, а медленной, мучительной утечкой, которая убивала его клетку за клеткой.


Никто из сидевших рядом не обратил на это внимания. Они продолжали петь, продолжали переписывать свитки, продолжали вплетать ману в пергамент. Как будто старика уже не было. Как будто он был просто пустым местом, которое скоро займёт кто-то другой.


Кай смотрел на это, и внутри него нарастал ужас. Не тот ужас, который он испытывал при виде мутантов или Теневых Стражей — животный, инстинктивный страх перед опасностью. А другой, более глубокий. Ужас перед тем, что люди могут добровольно превратить себя в расходный материал. В инструменты. В винтики. И при этом считать себя свободными.


— Они не рабы, если ты об этом думаешь.


Голос раздался так неожиданно, что Кай вздрогнул. Он резко обернулся и увидел человека, стоявшего в нескольких шагах от него. Тот самый старик с выжженным на лбу символом Библиотеки, который управлял станком. Он покинул своё место на возвышении и теперь стоял у арки, скрестив руки на груди и глядя на Кая с выражением, в котором не было ни враждебности, ни удивления. Только спокойное, почти доброжелательное любопытство.


— Ты инквизитор, — сказал он, и это был не вопрос. — Я чувствую твою ману. Она пахнет Системой. Пахнет штрафами и дебаффами. Пахнет страхом. Но под этим запахом есть что-то ещё. Что-то, что я не могу распознать. — Он склонил голову набок, разглядывая Кая. — Ты не такой, как другие инквизиторы. Другие просто убивают нас. А ты стоишь и смотришь. Почему?


Кай молчал, лихорадочно соображая. Его рука скользнула к поясу, где висел шокер, но он не доставал его. Старик не выглядел угрожающим. Он не звал на помощь, не активировал свиток, не пытался напасть. Он просто стоял и ждал ответа.


— Я пришёл, чтобы понять, — сказал Кай наконец. — Я видел, что делают «Плакальщики» с людьми. Я видел, как Ларс превратился в мутанта. Как Торн рассыпался в пепел. Как десятки других умерли в муках, веря, что это освободит их. Я хочу понять, почему. Почему вы делаете это? Почему вы убиваете себя и других? Архивариус говорит, что это ради свободы. Но какая свобода может быть в смерти?


Старик усмехнулся. Его усмешка была странной — не злой, а скорее печальной. Так усмехается старый учитель, когда ученик задаёт вопрос, на который нет простого ответа.


— Меня зовут Брат Люций, — сказал он. — Я служу здесь с тех пор, как Архивариус открыл этот цех. Два года. Два года я вдыхаю ману, вплетаю её в пергамент и смотрю, как мои братья и сёстры уходят в Пустоту. И за эти два года я ни разу не усомнился в том, что мы делаем. Потому что я видел, что такое Система. Я видел, как она убивает медленно. Как она забирает у людей всё — еду, тепло, надежду, — а потом забирает и их самих. Дематериализация. Ты знаешь, что это такое, инквизитор? Знаешь, каково это — видеть, как твоя жена становится прозрачной и исчезает у тебя на глазах, потому что у вас не хватило денег на продление её лицензии? Знаешь, каково это — держать её за руку и чувствовать, как пальцы проходят сквозь плоть, потому что её уже нет, но она ещё здесь? Я знаю. Я прошёл через это. И когда Архивариус предложил мне выбор — умереть медленно или умереть быстро, но при этом сделать что-то, что поможет другим, — я выбрал второе.


Он замолчал, переводя дыхание. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на Кая с выражением, которое было трудно выдержать. В них не было ненависти. Не было фанатизма. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго жил в мире, где у него не было выбора.


— Мы не убиваем себя, инквизитор, — продолжил он тихо. — Мы жертвуем собой. Это разные вещи. Когда человек умирает от «Плакальщика», его мана не исчезает. Она возвращается в Подпространство. Она становится частью того, что Архивариус называет «Великим Потоком». И когда Дверь откроется, эта мана выйдет наружу и напитает мир. Сделает его таким, каким он был до Системы. Свободным. Диким. Живым. Каждая наша смерть — это кирпичик в фундаменте нового мира. И мы отдаём эти кирпичи добровольно, с радостью, потому что знаем: наши дети и внуки будут жить в мире, где магия — это дар, а не товар. Разве это не стоит того, чтобы умереть?


Кай смотрел на него, и внутри него боролись два чувства. Одно — отвращение к тому, что говорил этот человек. К его готовности жертвовать собой и другими. К его слепой вере в Архивариуса и его план. Другое — понимание. Понимание того, что Люций был прав в главном: Система убивала людей. Медленно, методично, безжалостно. И те, кто приходил сюда, на фабрику, делали это не потому, что были глупы или слабы. Они делали это потому, что у них не было другого выбора. Потому что альтернатива — медленная смерть от нищеты и дематериализации — была ещё хуже.


— Архивариус знает, что происходит здесь? — спросил он.


— Архивариус знает всё, — ответил Люций. — Он — Хранитель. Он видит каждую искру, каждую смерть, каждый свиток, который мы создаём. Он не приказывает нам. Он не заставляет нас. Он просто даёт нам цель. И мы следуем за ним — не потому что боимся, а потому что верим. Верим в то, что мир может быть другим. Что магия может быть свободной. Что когда-нибудь небо над Воронкой снова станет синим — не голографическим, а настоящим, таким, каким оно было до того, как Система затянула его серой пеленой.


Он помолчал и добавил, понизив голос:


— Ты можешь остаться с нами. Ты не такой, как они. Я вижу это. Твоя мана пахнет сомнением. Пахнет поиском. Пахнет правдой. Если ты хочешь узнать правду — настоящую правду, а не ту, которую диктует Система, — останься. Прими Дар. Стань одним из нас.


Кай покачал головой.


— Я не могу, — сказал он. — Я видел, что делает «Плакальщик» с людьми. Я видел, как он превращает их в мутантов. В чудовищ, которые убивают всех вокруг. Ваша жертва — это не просто ваша смерть. Это смерть тех, кто окажется рядом, когда вы взорвётесь. Детей. Стариков. Невинных. Вы говорите, что боретесь за свободу. Но какая свобода может быть построена на крови невинных?


Люций долго молчал. Его лицо, освещённое багровым светом станка, было непроницаемым. Затем он вздохнул и медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, опустился на колени. Кай напрягся, ожидая атаки, но её не последовало. Люций просто сидел на пыльном полу, глядя на свои руки, покрытые шрамами и светящимися линиями магических каналов.


— Ты прав, — сказал он тихо. — Невинные умирают. Это цена. Архивариус говорит, что без жертв не бывает свободы. Он говорит, что каждая смерть — это кирпичик. Но иногда, по ночам, когда я смотрю на лица тех, кого мы завербовали, я вижу в них своих детей. Свою жену. Себя самого, только моложе и глупее. И я думаю: а что, если Архивариус ошибается? Что, если за Дверью — не свобода, а пустота? Что, если все наши жертвы напрасны? — Он поднял глаза на Кая, и в них блеснули слёзы. — Но я не могу остановиться. Уже не могу. Слишком поздно. Я слишком глубоко зашёл. И все они, — он обвёл рукой зал, где десятки людей продолжали монотонно переписывать свитки, — тоже. Мы — смертники, инквизитор. Мы умрём в любом случае. От «Плакальщика» или от дематериализации. Но если мы умрём здесь, у нас хотя бы будет цель. Будет вера. Будет надежда, что наша смерть что-то изменит. Разве это не лучше, чем просто исчезнуть, как исчезла моя жена?


Кай смотрел на старика, стоящего перед ним на коленях, и чувствовал, как внутри него нарастает что-то, чему он не мог дать названия. Не жалость. Не сочувствие. Скорее — горечь. Горечь от того, что мир устроен так неправильно. Что люди, которые хотят просто жить, вынуждены выбирать между медленной смертью от равнодушной Системы и быстрой смертью от безумного пророка, обещающего им свободу. Что ни один из этих выборов не был правильным. Что оба они вели в никуда.


— Я не могу тебя спасти, — сказал он. — Я не могу спасти никого из вас. Но я могу попытаться остановить Архивариуса. Остановить его до того, как он откроет Дверь и убьёт всех — и вас, и тех, кто даже не подозревает о вашем существовании. Для этого мне нужно знать: где он? Где его главное убежище? Библиотека, которую я видел, — это только начало, я знаю. Есть что-то ещё. Где он прячет свои главные секреты?


Люций поднял на него глаза. Его лицо, измождённое и покрытое шрамами, выражало мучительную внутреннюю борьбу. Затем он медленно, словно каждое слово давалось ему с болью, произнёс:


— Подземелье. Не то, где Дверь. Глубже. Там, где старые катакомбы, построенные ещё до Войны. Там его лаборатория. Там он создаёт новых «Плакальщиков». Не такие, как здесь — простые, грубые, для массового распространения. А другие. Сложные. Многослойные. Те, которые он называет «Ключами». Они нужны ему для Открытия. — Он замолчал, переводя дыхание. — Я не знаю точно, где вход. Но я знаю, что он где-то под станцией «Красный Холм». Там, где старая линия метро уходит под землю и обрывается в пустоту. Если ты найдёшь вход, ты найдёшь Архивариуса. И, возможно, остановишь его. Но будь осторожен. Там водятся твари похуже Теневых Стражей. И сам Архивариус — не тот старик, которого ты видел в библиотеке. Там, внизу, он другой. Намного, намного опаснее.


Он тяжело поднялся с колен и, не оборачиваясь, побрёл обратно к своему станку. Кай проводил его взглядом и остался стоять, переваривая услышанное. Станция «Красный Холм». Старая линия метро, заброшенная ещё до его рождения. Катакомбы, построенные до Войны Интеграции. Лаборатория, где Архивариус создаёт «Ключи» — новое поколение «Плакальщиков», предназначенное для Открытия Двери.


Он знал, куда идти дальше. Знал, где искать Архивариуса. Но сначала — нужно было выбраться отсюда. Вернуться в Воронку. Предупредить Грегора. И подготовиться к тому, что ждало его в катакомбах под «Красным Холмом».


5


Он выбрался из цеха тем же путём, каким пришёл. Через коридор, через склад, через пролом в стене. Дождь на улице усилился, превратившись в полноценный ливень, и вода потоками текла по разбитому асфальту, смывая мусор, грязь и остатки радужной плёнки с луж. Кай стоял у ворот фабрики, подставив лицо дождю, и пытался осмыслить то, что только что увидел.


Десятки людей. Сотни, если считать тех, кто работал в других цехах, на других фабриках, в других подпольных скрипториях, разбросанных по всей Воронке. Все они были смертниками. Все они верили в Архивариуса и его план. И все они умрут — либо от «Плакальщика», либо от протокола «Последний довод», когда Архивариус наконец откроет Дверь. Если только Кай не остановит его. Если только он не найдёт способ разрушить эту веру, эту машину, этот культ — не убивая людей, которые были его жертвами.


Он вспомнил лицо Люция. Его усталые глаза. Его тихий, надтреснутый голос, когда он говорил о жене, исчезнувшей у него на глазах. И он подумал о том, что этот человек — не враг. Он жертва. Такая же, как Ларс, как Маркус, как Торн. Такая же, как тётушка Мара и миссис Грета. Такая же, как все те, кого Система годами перемалывала в пыль, пока они не потеряли надежду.


Архивариус дал им надежду. Ложную, смертоносную, но надежду. И этого оказалось достаточно, чтобы они пошли за ним на смерть. Потому что альтернатива — жизнь без надежды — была для них ещё страшнее.


Кай тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Сейчас не время для философии. Сейчас нужно было действовать. Он сжал амулет на шее — бронза всё ещё была холодной, но пульсация стала слабее, чем раньше. Заряд подходил к концу. Нужно было спешить.


Он обогнул груду ржавых контейнеров и направился к тому месту, где, по его расчётам, должен был ждать Шнырь. Но мальчишки там не было. Только пустая лужа с радужной плёнкой и несколько обрывков мусорных мешков, которые ветер гонял по асфальту.


— Шнырь? — позвал Кай, стараясь перекричать шум дождя. Ответа не последовало. Он позвал снова, громче, но услышал только эхо, отразившееся от стен заброшенных зданий. Мальчишка исчез. Испугался? Убежал? Или его забрали?


Кай выругался сквозь зубы и осмотрелся. Вокруг не было ни души — только ржавые остовы машин, оплывшие бетонные заборы и бесконечный, монотонный шум дождя. Амулет на шее завибрировал, предупреждая, что заряд на исходе. Ещё несколько минут — и он снова станет видимым для Системы. А значит — уязвимым. Нужно было уходить, и быстро.


Он уже собирался двинуться в сторону Проспекта Надежды, как вдруг заметил то, на что раньше не обратил внимания. В нескольких шагах от того места, где должен был ждать Шнырь, на мокром асфальте лежал небольшой предмет. Кай подошёл ближе и наклонился, чтобы рассмотреть его. Это был кредитный чип. Один из тех, что он отдал мальчишке в качестве платы за информацию. Чип был согнут пополам — так, как условлено было подавать сигнал тревоги.


Шнырь не убежал. Его забрали. И он успел оставить знак.


Кай поднял чип и сунул в карман. Внутри него нарастала тревога. Кто мог забрать мальчишку? Люди Варна? Или «монахи» с фабрики, заметившие, что за ними следят? Или кто-то ещё — кто-то, о ком он даже не подозревал?


Ответа не было. Был только холод, усиливающийся дождь и чувство, что события начинают выходить из-под контроля. Он развернулся и быстрым шагом направился прочь от фабрики. Туда, где за серой пеленой дождя смутно виднелись огни жилых кварталов. Ему нужно было вернуться в город, найти убежище и подготовиться к следующему шагу. К спуску в катакомбы под «Красным Холмом». К встрече с Архивариусом в его логове.


Впереди был долгий путь. И где-то на этом пути его ждал Шнырь — живой или мёртвый. И он, Кай, должен был найти его. Чего бы это ни стоило.


6


Путь обратно занял почти три часа. Кай шёл пешком, стараясь держаться подальше от главных магистралей и освещённых перекрёстков, где могли дежурить патрули Департамента или, что ещё хуже, «Палачи» Варна. Амулет на шее окончательно разрядился и теперь был просто холодным куском бронзы. Планшет по-прежнему не работал. Интерфейс не восстанавливался — то ли потому, что вирус, всё ещё сидевший в устройстве, окончательно разрушил его операционную систему, то ли потому, что Система сама заблокировала его аккаунт. Так или иначе, Кай снова был слеп и глух. Он не знал, что происходит в городе. Не знал, жив ли Грегор. Не знал, удалось ли Лине скрыться после его побега. Не знал, что случилось со Шнырём и где его искать.


Дождь то усиливался, то затихал, превращая улицы в серую, размытую акварель. Неоновые вывески на фасадах домов отражались в лужах, создавая причудливые узоры — розовые, малиновые, ядовито-синие, пронзительно-зелёные, — и в их свете лица редких прохожих казались нереальными, почти голографическими. Кай брёл, низко надвинув капюшон, и думал о том, что увидел на фабрике.


«Монахи». Люди, которые добровольно превратили себя в расходный материал. Которые верили, что их смерть — это кирпичик в фундаменте нового мира. Которые были готовы умереть в любой момент — от «Плакальщика», от истощения, от передозировки, — и считали это честью. Это было страшно. Но ещё страшнее было то, что он их понимал. Понимал, почему они сделали этот выбор. Понимал, что на их месте — потеряв всё, лишившись надежды, видя, как близкие исчезают один за другим, — он, возможно, сделал бы то же самое.


Он вспомнил отца. Его лицо, размытое временем, но всё ещё живое в памяти. Его руки, покрытые шрамами от ожогов. Его голос, когда он говорил: «Магия — это не товар, сынок. Магия — это дар. И когда-нибудь придёт день, когда мы снова получим этот дар обратно». Тогда Кай не понимал, о чём говорит отец. Он был слишком мал. Теперь, спустя двадцать лет, он наконец понял. Отец был одним из тех, кто помнил времена до Системы. Кто верил, что магия может быть свободной. И кто погиб, пытаясь сохранить эту веру.


Был ли он тоже «монахом»? Был ли он частью этого культа? Кай не знал. Но он знал, что его отец, как и Люций, как и Ларс, как и тысячи других, был жертвой. Жертвой Системы, которая превратила магию в товар. Жертвой Архивариуса, который использовал отчаяние людей, чтобы вербовать их в свою армию смертников. Жертвой обстоятельств, которые были сильнее любого человеческого выбора.


Он свернул в переулок и остановился у обшарпанной двери, ведущей в подвал старого дома. Это было одно из его убежищ — место, которое он оборудовал ещё на первом году службы, когда понял, что инквизитору иногда нужно исчезнуть, чтобы не сойти с ума. Он открыл дверь ключом, который всегда носил в поясной сумке, и спустился вниз.


В подвале было темно и холодно, но сухо. Кай зажёг свечу, стоявшую на ржавой бочке, и осмотрелся. Всё было на своих местах: старый матрас в углу, запас галет и консервов, медицинская аптечка, сменная одежда. И — главное — аналоговый коммуникатор, который он хранил здесь на случай, если основной планшет выйдет из строя. Он включил его и проверил сообщения. Одно — от Грегора, отправленное несколько часов назад: «Они знают. Уходи. Не возвращайся в Департамент. Варн объявил розыск. Я задержу их, сколько смогу». Второе — от Лины, ещё более короткое: «Я в безопасности. Свяжусь позже. Не ищи меня».


Что ж, по крайней мере, они были живы. Уже хорошо.


Кай сел на матрас и стянул промокшую куртку. Мышцы ныли от долгой ходьбы, перевязанные ладони саднило. В голове шумело от переизбытка информации — фабрика, «монахи», Люций, «Красный Холм», катакомбы, «Ключи», — и всё это мешалось в единую кашу, которую он не мог переварить.


Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шёл. Перед внутренним взором стояли картины прошедшего дня: старик с выжженным на лбу символом Библиотеки, стоящий перед ним на коленях. Его слезящиеся глаза. Его тихий, надтреснутый голос: «Мы — смертники, инквизитор. Мы умрём в любом случае». И его собственный вопрос, который он так и не задал вслух: «А что, если я такой же?»


7


Разбудил его звук. Не громкий, не резкий — осторожный, почти неслышный. Кто-то скрёбся в дверь подвала. Кай мгновенно проснулся и схватил шокер. Амулет на шее был разряжен, но это не значило, что он беспомощен. Он бесшумно поднялся с матраса и подкрался к двери. Прислушался. Скребущий звук повторился — на этот раз тише, настойчивее. И за ним — шёпот, едва различимый сквозь толщу дерева:


— Господин инквизитор… вы здесь? Это я… Шнырь…


Кай рывком открыл дверь. На пороге стоял мальчишка. Он был бледен, грязен, его одежда промокла насквозь, а на лбу красовался свежий синяк, который быстро наливался фиолетовым. Но он был жив. И он улыбался — той самой кривой, неуверенной улыбкой, от которой у Кая каждый раз сжималось сердце.


— Ты цел, — сказал Кай, втаскивая его внутрь и закрывая дверь. — Что случилось? Кто тебя забрал?


— Люди Варна, — прошептал Шнырь, дрожа от холода и пережитого страха. — Они схватили меня у фабрики. Думали, что я знаю, где вы. Я ничего не сказал. Они били меня, но я ничего не сказал. А потом появились они. «Монахи». Они напали на людей Варна. Убили двоих, третий убежал. И меня забрали с собой. Отвели к Брату Люцию. И он… он говорил со мной.


— О чём?


— О вас. О том, что вы не такой, как другие инквизиторы. Что в вас есть сомнение. Что вы ищете правду. И что Архивариус хочет вас видеть. Не в библиотеке — внизу, в катакомбах. Он ждёт вас, господин инквизитор. Он сказал, что время почти пришло. Что Дверь скоро откроется. И что вы должны быть там, когда это случится.


Кай смотрел на мальчишку и чувствовал, как внутри него нарастает холод. Архивариус знал о нём. Знал, что он был на фабрике. Знал, что он говорил с Люцием. Знал, что он ищет вход в катакомбы. И он хотел, чтобы Кай пришёл. Не для того, чтобы убить его — для этого у него была тысяча возможностей, — а для чего-то другого. Чего-то, что Кай пока не понимал, но что пугало его больше, чем любая угроза.


— Ты знаешь, где вход в катакомбы? — спросил он.


Шнырь кивнул.


— Брат Люций показал мне. На станции «Красный Холм». Там, где старая линия метро уходит под землю. Там есть люк, закрытый ржавой решёткой. За ней — лестница. Она ведёт вниз. Очень глубоко. Глубже, чем подвал Библиотеки. Глубже, чем что-либо, что я видел. — Он помолчал. — Я могу отвести вас туда. Но я не пойду вниз. То, что там, — это не для меня. И, может быть, даже не для вас.


Кай кивнул.


— Хорошо. Завтра. Завтра ты отведешь меня к входу. А сейчас — спи. Тебе нужно отдохнуть.


Шнырь послушно улёгся на матрас и почти мгновенно провалился в сон. Кай остался сидеть на бочке, глядя на дрожащий огонёк свечи и думая о том, что завтра всё решится. Завтра он спустится в катакомбы. Завтра он встретит Архивариуса лицом к лицу. Завтра он узнает правду — ту самую, которую искал всю свою жизнь. Или погибнет, пытаясь её найти.


Свеча догорела и погасла. В подвале стало темно. Кай закрыл глаза и начал готовиться к тому, что ждало его впереди. К спуску. К встрече. К развязке, которая могла стать концом всего — или началом чего-то нового, чего он ещё не мог себе представить.


Где-то наверху, над бетонными перекрытиями, всё так же шёл дождь. Над Воронкой сгущалась ночь, и где-то там, в глубине катакомб под станцией «Красный Холм», старый хранитель ждал его. Чтобы закончить разговор. Чтобы открыть Дверь. Чтобы изменить мир навсегда.


Завтра. Или никогда.

## Глава 2: Битва за станки

> 1

Дождь на восточной окраине не прекращался уже третьи сутки.


Кай стоял в тени ржавого подъёмного крана, в ста метрах от ворот бывшего завода сельскохозяйственного машиностроения, и смотрел, как серые струи воды хлещут по бетонным стенам, по ржавым крышам, по остовам разбитых грузовиков, брошенных здесь десятилетия назад. Вода не просто падала с неба — она, казалось, сочилась из самой земли, из трещин в асфальте, из проржавевших труб, торчащих из стен, как сломанные кости. Воздух был пропитан запахами, от которых у нормального человека давно бы уже началась рвота: химия, старая смазка, спектральная мана, гниющая органика и что-то сладковатое, приторное, как разлагающиеся цветы на могиле. Запах «Плакальщика». Запах, который преследовал Кая последние две недели, въелся в одежду, в волосы, в поры кожи, стал частью его самого.


Он проверил снаряжение в пятый раз за последний час. Шокер «Жезл Правосудия» висел на поясе, в кобуре, из которой его можно было выхватить за долю секунды. Чип Рэма, вставленный в аварийный разъём, пульсировал ровным зелёным светом — значит, защита от протокола «Мёртвая голова» всё ещё работала. Амулет Грегора, холодный кусок бронзы с обсидиановой вставкой, висел на шее, но Кай не активировал его. Пятнадцать минут невидимости — слишком ценный ресурс, чтобы тратить его на разведку. Он прибережёт амулет для решающего момента. Для встречи с Архивариусом. Для того, что ждало его в катакомбах под станцией «Красный Холм».


Но сначала нужно было разобраться с этим местом.


Завод сельскохозяйственного машиностроения — или то, что от него осталось, — представлял собой комплекс из дюжины корпусов, разбросанных по огромной территории, обнесённой ржавым бетонным забором. Когда-то здесь делали тракторы и комбайны, которые потом отправляли на поля, окружавшие Воронку. Теперь поля были мертвы — спектральная мана, просочившаяся из-под земли после Войны Интеграции, отравила почву на десятки километров вокруг, — а завод стал прибежищем для тех, кому не было места в городе. Для пиратов. Для контрабандистов. Для сектантов, поклонявшихся Архивариусу и его Двери.


По данным, которые Лина успела передать Каю до того, как он стал изгоем, именно здесь находился главный производственный кластер — место, где создавались самые мощные версии «Плакальщика». Не те кустарные свитки, что печатали на складе №7 и в десятках других подпольных скрипториев, а нечто иное. Более сложное. Более опасное. То, что Архивариус называл «Ключами». Кай видел их в работе — один такой «Ключ» превратил Ларса в ходячий реактор, второй едва не уничтожил весь склад №7, третий убил Шёпота. И если верить словам Брата Люция, сказанным на фабрике «Красная Нить», здесь, на заводе, таких «Ключей» производили больше, чем где бы то ни было.


Кай прижался спиной к холодному металлу крана и закрыл глаза. Он пытался собраться с мыслями, но мысли разбегались, как испуганные крысы. После побега из Департамента прошло два дня. Два дня, в течение которых он прятался в подвалах, вздрагивал от каждого звука, ждал новостей от Грегора и Лины и пытался понять, что ему делать дальше. Новости приходили скудные — через Шныря, который был единственным связным, готовым рисковать жизнью ради «господина инквизитора». Грегор передал, что Варн объявил Кая в розыск по обвинению в измене, сговоре с пиратами и убийстве гражданского лица (Ларса, того самого, за которого Кай получил десять жетонов эффективности). Лина сообщила, что Центральный Узел Системы переведён в режим повышенной безопасности и что протокол «Последний довод» готов к активации в любой момент. Архивариус — через того же Шныря — передал, что ждёт Кая в катакомбах и что Дверь откроется «скоро».


«Скоро». Это слово звучало как приговор. Как тиканье часов, отсчитывающих последние минуты перед взрывом. Кай не знал, сколько у него времени. Может быть, день. Может быть, час. Может быть, меньше. Но он знал, что перед тем, как спуститься в катакомбы и встретиться с Архивариусом лицом к лицу, он должен сделать одну вещь. Он должен остановить производство «Ключей». Потому что каждый новый «Ключ», вышедший из стен этого завода, приближал Открытие Двери. И каждая минута промедления увеличивала шансы на то, что Система, почувствовав угрозу, активирует «Последний довод» и убьёт миллионы.


Кай открыл глаза. Он посмотрел на свои руки — перевязанные ладони, на которых всё ещё заживали ожоги от раскалённого рычага аварийного клапана. Под бинтами кожа чесалась и саднила. Он сжал кулаки, чувствуя, как боль отрезвляет, приводит мысли в порядок. Затем он отклеился от крана и двинулся к заводу.


Рейд на цех начинался.


2


Проникнуть на территорию оказалось сложнее, чем Кай предполагал.


Забор, окружавший завод, был не просто бетонной стеной — он был усилен магическими ловушками. Кай заметил их сразу: тонкие, едва различимые линии рун, вырезанные на бетоне и замаскированные под трещины и подтёки. Они светились слабым, багровым светом — тем самым, который он видел на фабрике «Красная Нить» и в подземелье библиотеки. Светом «Плакальщиков». Светом Архивариуса.


Кай знал, как работают такие ловушки. Если их активировать — неосторожным прикосновением, попыткой перелезть через стену, магическим импульсом, — они вызовут цепную реакцию. Взрыв. Или сигнал тревоги. Или что-то похуже. Он обошёл забор по периметру, высматривая слабое место, и нашёл его в дальнем конце, у старой трансформаторной будки. Здесь руны были повреждены — недавний оползень, вызванный дождями, обрушил часть стены, и магическая защита дала трещину. Кай протиснулся в пролом, стараясь не задеть острые края арматуры, и оказался на территории завода.


Здесь было темно. Единственный источник света — редкие фонари на ржавых столбах, которые горели тусклым, мерцающим светом, — едва разгонял мрак. Кай включил прибор ночного видения в линзах интерфейса и осмотрелся. Заводской двор был завален мусором, ржавыми остовами машин и кучами какого-то хлама, назначение которого он не мог определить. Повсюду, насколько хватало глаз, громоздились контейнеры с эмблемами давно забытых компаний, бочки с химикатами, груды металлолома. Воздух был тяжёлым и плотным, пропитанным запахом спектральной маны, который здесь, на территории завода, ощущался сильнее, чем где бы то ни было. Как будто сама земля была отравлена магией, сочившейся из-под земли.


Кай двинулся вперёд, стараясь держаться в тени. Его план был прост: найти главный производственный цех, проникнуть внутрь, оценить обстановку и, если возможно, остановить производство. Если возможно. Он понимал, что шансы на успех невелики. На заводе, по данным Лины, работало не меньше полусотни «Монахов» — фанатиков, готовых умереть за Архивариуса и его дело. И у каждого из них был «Плакальщик». Если начнётся бой, шансов выжить у Кая практически не было. Но он должен был попытаться.


Он обогнул груду ржавых контейнеров и вышел к главному корпусу. Это было огромное здание — метров двести в длину, с высокой крышей, которая местами обвалилась, обнажив ржавые балки перекрытий. Стены, когда-то выкрашенные в белый цвет, теперь были покрыты пятнами плесени и подтёками чего-то тёмного, похожего на запёкшуюся кровь. Окна — те, что ещё уцелели, — были заколочены досками, но сквозь щели между ними пробивался свет. Не багровый, как на фабрике «Красная Нить», а белый, резкий, похожий на свет хирургической лампы. И в этом свете двигались тени.


Кай подошёл ближе и прислушался. Изнутри доносился звук — низкий, ритмичный, похожий на гул работающего генератора. Но в этом гуле была мелодия. Или, точнее, ритм. Как будто десятки людей в унисон повторяли одно и то же слово — или одну и ту же ноту. Пение. Такое же, как на фабрике «Красная Нить», но другое — более низкое, более мрачное, более hypnotic. «Мана свободна… Система падёт… Дверь откроется… Мы — искры… Мы — пламя… Мы — освобождение…»


Кай сглотнул. Во рту пересохло. Сердце колотилось где-то в горле. Он проверил шокер — три деления заряда, гарпуны в боевом положении, предохранитель снят. Чип Рэма пульсировал зелёным. Амулет Грегора висел на шее, холодный и тяжёлый. Он был готов.


Он нашёл незаколоченную дверь — она вела в боковой пристрой, который когда-то, судя по ржавой табличке, был складом готовой продукции. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло теплом и запахом — не тем, который он ожидал (горелая резина, озон, разлагающаяся мана), а другим, более тонким и более странным. Запах ладана. Запах воска. Запах, который ассоциировался у него не с заводом, а с чем-то совершенно иным — с церковью. Или с храмом.


Он скользнул внутрь.


Склад был пуст. Только ржавые стеллажи вдоль стен, заваленные какими-то коробками, да пыль на полу, в которой отчётливо виднелись следы — десятки, сотни следов, ведущих в одном направлении. Кай пошёл по ним и вскоре оказался перед ещё одной дверью — на этот раз массивной, металлической, с выгравированной на ней эмблемой. Открытая книга, перечёркнутая трещиной. Знак Библиотеки. Знак Архивариуса.


Он толкнул дверь, и она отворилась с тихим, протяжным скрежетом, который эхом разнёсся по пустому складу. За ней был коридор — длинный, тёмный, с низким потолком, освещённый только редкими лампами, которые свисали с потолка на длинных проводах. Лампы были старыми, масляными, и их пламя, дрожавшее на сквозняке, отбрасывало на стены пляшущие тени. Воздух здесь был ещё теплее, и запах ладана стал сильнее, смешиваясь с чем-то ещё — металлическим, острым, отдалённо напоминающим запах крови.


И ещё — люди. Они стояли вдоль стен, в нишах, вырезанных в бетоне, и их лица, скрытые капюшонами серых балахонов, были обращены к Каю. Они не двигались. Не говорили. Просто стояли и смотрели — десятки глаз, горящих в темноте багровым огнём. «Монахи». Охранники цеха.


— Стоять, — произнёс один из них — высокий, широкоплечий, с голосом, который звучал как скрежет металла. — Ты тот самый инквизитор. Тот, о ком говорил Архивариус. Тот, кто ищет правду.


Кай остановился. Его рука лежала на поясе, рядом с кобурой шокера, но он не доставал оружие. Он знал, что если начнёт бой здесь, в узком коридоре, против десятка противников, вооружённых «Плакальщиками», у него не будет шансов. Нужно было говорить. Тянуть время. Искать другой путь.


— Я не враг вам, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Я здесь, чтобы понять. Архивариус сам пригласил меня. Он хочет, чтобы я увидел.


— Архивариус хочет, чтобы ты увидел Дверь, — ответил «Монах». — Не это. Это место — для посвящённых. Для тех, кто принял Дар. Ты не принял. Ты всё ещё служишь Системе. Ты всё ещё носишь их оружие, их планшет, их форму. Почему мы должны тебе верить?


— Я не ношу форму, — ответил Кай. — И мой планшет не работает. Система объявила меня в розыск. Она хочет меня убить. Так же, как она хочет убить вас всех. Мы на одной стороне — нравится вам это или нет.


«Монах» долго молчал. Его глаза, горевшие багровым огнём, изучали Кая с выражением, которое было трудно прочитать. Затем он медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, отступил в сторону, освобождая проход.


— Иди, — сказал он. — Архивариус предупредил нас о тебе. Он сказал, что ты можешь прийти. Он сказал, что ты — не враг. Но будь осторожен, инквизитор. Не все здесь разделяют его мнение. Есть те, кто хотел бы увидеть тебя мёртвым. Особенно после того, что ты сделал на складе №7. И в «Серой Гряде». Ты убил наших братьев. Не все готовы это простить.


Кай кивнул и двинулся дальше по коридору. Спиной он чувствовал взгляды «Монахов» — тяжёлые, давящие, полные скрытой угрозы. Но никто не пытался его остановить. Коридор закончился аркой, за которой открывался главный производственный цех. И то, что Кай увидел там, заставило его замереть на месте.


3


Цех был огромен. Его сводчатый потолок терялся в темноте на высоте двадцати или тридцати метров, и только резкий белый свет, исходивший из центра зала, позволял разглядеть очертания ржавых балок и остатки подъёмных кранов, застывших на рельсах. Вдоль стен тянулись ржавые станки — те самые, которые когда-то делали детали для тракторов и комбайнов, — но теперь они были мёртвы. Их место заняли новые устройства: десятки ткацких станков, похожих на тот, что Кай видел на фабрике «Красная Нить», но более крупных, более сложных, более… живых. Их рамы были сделаны не из металла, а из кости — огромных, пожелтевших от времени костей, которые были старше самого завода. На этих костях были вырезаны руны, которые светились багровым светом и пульсировали в такт пению. Вместо нитей в эти станки были заправлены потоки сырой маны — они тянулись из накопителей, расставленных вокруг станков, и свивались в тонкие, светящиеся жгуты, которые затем, проходя через систему костяных игл и валов, вплетались в пергамент, создавая свитки.


Но это было не всё.


В центре цеха, на возвышении из ржавых металлических конструкций, стояло устройство, которое Кай не мог описать словами. Представьте себе ткацкий станок размером с грузовик. Представьте, что его рама сделана не из кости, а из чего-то другого — чего-то, что напоминало одновременно и металл, и плоть, и кристалл. Представьте, что на этой раме вырезаны не руны, а целые фразы на древнем языке, которые светятся не багровым, а золотым светом — тем самым, который Кай видел у Двери в подземелье библиотеки. Представьте, что вместо нитей в этот станок заправлены не просто потоки маны, а… души. Или что-то, что было похоже на души: сгустки света, которые извивались и стонали, проходя через костяные иглы, и вплетались в пергамент, оставляя на нём мерцающие символы.


И за этим станком, управляя им, стоял человек.


Он был одет не в серый балахон, как остальные, а в чёрную мантию с серебряной вышивкой по краям. Его лицо, частично скрытое капюшоном, было бледным и измождённым, но глаза — тёмные, глубоко посаженные, — горели тем же огнём, который Кай видел у Грегора и Архивариуса. Огнём человека, который давно уже всё решил и не позволит никому — ни людям, ни Системе, ни самой судьбе — свернуть с выбранного пути. Вокруг него, на ржавых столах, были разложены десятки свитков — готовых, свёрнутых в рулоны и перевязанных бечёвкой. Некоторые из них светились багровым светом. Другие — золотым. Третьи — и тем, и другим одновременно, и их свет пульсировал в такт ударам сердца.


«Ключи». Те самые, о которых говорил Брат Люций. Те самые, которые должны были открыть Дверь.


Кай стоял в тени арки и смотрел на это, не в силах отвести взгляд. Он понимал, что должен что-то сделать. Остановить станок. Уничтожить «Ключи». Арестовать или убить человека в чёрной мантии. Но он не мог. Что-то удерживало его на месте — не страх, не неуверенность, а что-то другое, чему он не мог дать названия. Как будто само это место, сам этот цех, сам этот свет гипнотизировали его, лишали воли, заставляли просто стоять и смотреть.


И вдруг пение прекратилось.


Человек в чёрной мантии поднял голову. Его глаза, горевшие золотым огнём, остановились на Кае. И он улыбнулся — криво, жутко, обнажив дёсны с редкими, почерневшими зубами.


— Инквизитор, — произнёс он голосом, который был похож на скрежет ржавого металла. — Я ждал тебя. Архивариус сказал, что ты придёшь. Но я не думал, что так скоро. Ты, должно быть, очень торопишься умереть.


Кай шагнул вперёд, выходя из тени арки. Его рука сжала рукоять шокера, но он не доставал его. Сначала — говорить. Потом — действовать.


— Ты знаешь, кто я, — сказал он. — Тогда ты знаешь, зачем я здесь. Останови станок. Прекрати производство «Ключей». И, возможно, я оставлю тебя в живых.


Человек в чёрной мантии расхохотался. Его смех был похож на лай — резкий, отрывистый, лишённый всякого веселья. Он смеялся долго, целую минуту, и всё это время его тело сотрясалось от конвульсий, а золотой свет в его глазах становился всё ярче и ярче.


— Оставишь меня в живых? — переспросил он, отсмеявшись. — Ты? Инквизитор, который даже свой собственный планшет не может починить? Инквизитор, которого Система объявила в розыск? Инквизитор, который прячется по подвалам, как крыса, и ждёт, когда его найдут и прикончат? Ты мне угрожаешь? — Он покачал головой. — Нет, инквизитор. Это я оставлю тебя в живых. Или нет. Это зависит от тебя.


Он щёлкнул пальцами, и десятки «Монахов», работавших в цехе, одновременно прекратили свою работу и повернулись к Каю. Их лица, скрытые капюшонами, были неразличимы, но глаза — десятки, сотни глаз, — горели багровым и золотым огнём. Они не двигались. Не говорили. Просто стояли и смотрели. Ждали.


— Меня зовут Магистр Корвус, — произнёс человек в чёрной мантии. — Я — главный техномант этого цеха. Я создаю «Ключи» для Архивариуса. И я не остановлю станок ни по твоей просьбе, ни по твоему приказу, ни под угрозой смерти. Потому что я уже мёртв. Как и все, кто здесь работает. Мы все мертвы — с того самого момента, как приняли Дар. И единственное, что у нас осталось, — это наша цель. Наша вера. Наша надежда на то, что когда Дверь откроется, наши смерти не будут напрасными.


— Твоя надежда — это смерть тысяч людей, — ответил Кай. — Когда Архивариус откроет Дверь, Система активирует «Последний довод». Все, кто подключён к Сети, умрут. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы твоя жертва стала причиной геноцида?


Корвус на мгновение замер. Его глаза, горевшие золотым огнём, сузились, став похожими на щёлочки.


— «Последний довод»? — переспросил он. — Это то, о чём говорил Архивариус? Протокол, который может уничтожить город?


— Да. И он будет активирован, как только Дверь откроется. Если ты не остановишь производство «Ключей», если ты не поможешь мне найти способ деактивировать этот протокол, погибнут все. И те, кого ты пытаешься спасти, и те, кого ты ненавидишь. Воронка превратится в братскую могилу.


Корвус долго молчал. Его лицо, бледное и измождённое, было непроницаемым. Затем он медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, снял капюшон. Кай увидел его лицо — изрезанное шрамами, покрытое татуировками в виде рун, с глазами, которые были не просто золотыми, а буквально светились изнутри, как будто в черепе горел огонь. И в этих глазах была боль. Такая же, как у Брата Люция. Такая же, как у Ларса. Такая же, как у всех, кого Система перемолола в пыль.


— Ты думаешь, я не знаю о «Последнем доводе»? — тихо спросил Корвус. — Думаешь, Архивариус не предупредил нас? Мы знаем. Мы всё знаем. И мы готовы умереть. Потому что альтернатива — жизнь в рабстве — хуже смерти. Мы предпочитаем умереть свободными, чем жить на коленях. И если ты не понимаешь этого, инквизитор, значит, ты никогда не был свободным.


Он щёлкнул пальцами, и «Монахи», стоявшие вокруг, начали приближаться. Их движения были медленными, механическими, как у марионеток, которых дёргают за ниточки. В их руках были свитки — «Плакальщики», готовые к активации. Кай понял, что переговоры окончены.


Он выхватил шокер.


4


Первый выстрел разорвал тишину цеха, как удар грома.


Гарпун сорвался с концов ствола и вонзился в плечо ближайшего «Монаха». Разряд маны хлынул в его тело, и он закричал — пронзительно, страшно, на одной ноте, которая перешла в хрип. Его тело выгнулось дугой, изо рта и носа хлынула кровь, смешанная с багровыми искрами, и он рухнул на пол, корчась в конвульсиях. Но остальные не остановились. Они продолжали приближаться — медленно, неумолимо, как зомби из старых фильмов ужасов.


Кай выстрелил снова. И снова. И снова. Каждый выстрел находил цель, и каждый выстрел валил одного из нападавших на пол. Но их было слишком много. Десятки. Сотни, если считать тех, кто прятался в тенях, за станками, за грудами ржавого металла. Они надвигались со всех сторон, и их глаза горели багровым и золотым огнём, а их руки сжимали свитки, которые светились всё ярче и ярче.


— Убейте его, — произнёс Корвус тихим, почти равнодушным голосом. — Но не повредите его планшет. Архивариус хочет изучить его. Там есть что-то, что может нам пригодиться.


«Монахи» атаковали. Они двигались не так, как обычные люди — нерешительно, с оглядкой. Их движения были резкими, механическими, лишёнными всякой человеческой плавности. Как будто их телами управлял кто-то другой. Как будто они были не людьми, а инструментами. Винтиками в огромной машине, которую построил Архивариус.


Кай отступил, прижавшись спиной к ржавому станку. Он понимал, что не сможет сдерживать их долго. Заряда шокера хватит ещё на несколько выстрелов, не больше. А этих тварей — десятки. Нужно было менять тактику.


Он переключил шокер в режим «Подавление» — тот самый, который использовал на складе №7 против мутанта. Разряд ударил не в конкретную цель, а веером, накрывая ближайших «Монахов» волной энергии. Они замерли, их тела задрожали, и из их ртов вырвались облачка багрового дыма. Но они не упали. Они просто остановились, покачиваясь на месте, как пьяные.


Корвус наблюдал за этим с интересом. Он стоял у своего станка, скрестив руки на груди, и его лицо выражало что-то, похожее на любопытство.


— Интересно, — произнёс он. — Ты используешь нестандартные протоколы. Это не «Арест актива». Это что-то другое. Где ты этому научился? В Отделе «М»? Или твой планшет настолько заражён вирусом, что сам переписывает код заклинаний?


Кай не ответил. Он понимал, что Корвус тянет время. Пока он говорит, его «Монахи» перегруппировываются, готовятся к новой атаке. Нужно было действовать быстро.


Он снова переключил шокер — на этот раз в стандартный режим, но с модификацией, которую он сделал сам прошлой ночью в своём подвале. Он не был техником, как Лина, но четыре года патрулей научили его кое-чему. Например, тому, как перенастроить шокер на работу с пиратским софтом. Его планшет, заражённый вирусом, который он подхватил в подворотне 14-го блока, был не просто помехой. Он был оружием. Вирус вступил в симбиоз с операционной системой, создав нечто новое — не Систему и не пиратский код, а гибрид, который мог воздействовать на оба типа магии одновременно.


Кай нажал на спуск. Разряд ударил в ближайшего «Монаха» — и на этот раз эффект был другим. «Монах» не упал, не замер, не закричал. Он просто… отключился. Его тело обмякло, глаза погасли, и он осел на пол, как марионетка, у которой перерезали ниточки. Вирус в планшете Кая атаковал пиратский софт, вшитый в его тело, и нейтрализовал его — не убивая носителя, а просто отключая его от сети Архивариуса.