# Во имя цветка

Pindeha Silvaen

Десять лет каторги превратили Кристофа из бесправного юноши в сурового генерала. Он вернулся из небытия, чтобы разрушить стену лжи, воздвигнутую жестоким отцом его возлюбленной. Жозефина все эти годы хранила верность их любви, но сможет ли она узнать в холодном герое того, кто когда-то тянулся к ней, словно хрупкий росток к солнцу? Это история о выжженном прошлом, социальном реванше и абсолютной преданности, способной пробить путь сквозь любые тернии.

# Во имя цветка. Pindeha Silvaen

© Pindeha Silvaen, 2026


ISBN 978-5-0070-0429-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Во имя цветка


Pindeha Silvaen

## Пролог

Зима 1902 года. Предрождественская ночь окутала старый особняк мягким снежным покрывалом. В гостиной царил уют: пахло свежей хвоей и топленым воском, а огонь в камине весело трещал, отбрасывая пляшущие блики на золотые эполеты парадного мундира, висящего в кабинете за приоткрытой дверью.

Семья сидела в тесном кругу, наслаждаясь теплом и праздничной атмосферой. Вдруг тишину нарушил звонкий голос внука — золотоглазого мальчугана, который с надеждой посмотрел на старших:

— Ба, а не расскажешь еще раз нашу любимую историю?

Пожилая дама, чьи волосы даже спустя десятилетия сохранили благородный светлый оттенок, услышав вопрос, ласково улыбнулась. Она перевела взгляд на своего мужа — высокого, статного мужчину, который вопреки годам сохранил офицерскую выправку и пронзительный, глубокий взгляд. Он молча кивнул ей, накрыв её ладонь своей широкой и сильной ладонью.

— Вам всем и вправду она так нравится? — переспросила бабуля. На это дети и внуки ответили дружным и радостным согласием.

— Ну, ладно, так уж и быть, — она поудобнее устроилась в кресле.

— Слушайте. Дело было летом 1868-го года…

## Глава 1. Начало

Стоял безупречный июльский полдень 1868 года. От лазурной глади озера тянуло спасительной прохладой и тонким ароматом прибрежных трав. Девятнадцатилетняя Жозефина Мирей сидела на поваленном стволе старой ивы, подставив лицо мягким лучам солнца. Её светлые волосы, отливавшие на концах едва уловимым розовым золотом, были небрежно собраны, а на шее в такт дыханию мерцал фамильный голубой алмаз.

Девушка прикрыла глаза и тихо, почти шепотом, запела французский романс. Её голос, нежный и чистый, казалось, вплетался в стрекот стрекоз над водой. Она была по-настоящему счастлива в этом уединении, пока тишину не разорвал резкий топот копыт.


— Твое произношение оскорбляет мой слух и недостойно фамилии Мирей! — голос отца разрезал воздух, словно удар хлыста.

Жозефина вздрогнула и испуганно прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бьется сердце. Генерал Мирей, высокий и суровый, сидел в седле своего вороного коня, глядя на дочь с высоты своего авторитета. Его серо-зеленые глаза холодно блеснули.


— Вы должны владеть языком так же виртуозно, как ваша сестра, — отчеканил он, не спешиваясь.

— Отец, вы напугали меня… — голос девушки дрогнул. — Простите, я лишь распевалась.

— Вы должны сиять, а не распеваться! — генерал резко натянул поводья, заставив коня встать на дыбы. — Даже в простом пении твой французский обязан быть совершенным, как родной. Идём, Жозефина. Домой. Живо.

Он развернул коня, обдав дочь облаком дорожной пыли, и стремительно ускакал в сторону усадьбы. Жозефина осталась стоять одна. Она тяжело вздохнула и подозвала свою лошадь, Рузольду, которая мирно паслась неподалеку. В душе вновь заныла привычная обида: почему каждый её жест, каждое слово подвергались такому безжалостному суду, в то время как маленькую Люси ставили ей в пример при каждом удобном случае?

Ближе к вечеру вся семья Мирей собралась в столовой. Массивный дубовый стол был накрыт к ужину, серебро тускло мерцало в свете свечей. Тишину прервала Люмре Мирей. Мать, в своем неизменном приталенном платье, выглядела воплощением строгости и достоинства.


— Жозефина, как успехи в занятиях? — спросила она, аккуратно расправляя салфетку. — Отец упоминал, что сегодня твои успехи во французском оставляли желать лучшего.

— Матушка, я просто отдыхала у озера, — Жозефина старалась, чтобы её голос звучал ровно. — С моим языком всё в порядке.

Отец, сидевший во главе стола, резко опустил приборы.

— Даже в пении он должен быть безупречен! Ты опозоришь семью на первом же балу, если продолжишь лениться.

— Дорогой, тише… — попыталась вмешаться Люмре, коснувшись руки мужа.

— Твоя младшая сестра в семь лет справляется в разы лучше! — отрезал генерал, не слушая супруги. — Люси, продемонстрируй ей.


Маленькая Люси, сидевшая напротив, выпрямила спинку и, чуть заметно вскинув подбородок, заговорила на звонком, мелодичном французском:

— Bonjour, je m’appelle Lucy. J’ai sept ans et j’aime le ballet depuis ma naissance. J’apprends de nombreuses langues…[1]


— Превосходно! — генерал Мирей просиял, и эта редкая улыбка была адресована только младшей дочери. — Умница, Люси. Вот так должен звучать твой язык, Жозефина. Тебе понятно?


— Oui, Père…[2] — едва слышно ответила девушка, опуская глаза в тарелку.

После ужина, не дожидаясь десерта, Жозефина поспешно удалилась в свою спальню. Здесь, в тишине и покое, не было ни едких замечаний отца, ни балета, ни бесконечных сравнений. Она села у окна и дрожащей рукой открыла дневник.

«Дорогой дневник, сегодня меня снова заставили чувствовать себя лишней в собственном доме. Отец нашел повод упрекнуть мой французский, хотя я знаю — дело не в языке. Я так устала от этой клетки. Мои мысли лишь о Кристофе. Как он там? Скорее бы наступил рассвет…»

Она засмотрелась на бледный диск луны, гадая, смотрит ли на него сейчас тот, кто единственный в мире ценил её голос.

В то же самое время на другом конце городка, в небольшом покосившемся домике, пахло сушеными травами и остывающей печью. Кристоф вернулся поздно. Весь день он брался за любую работу, которую предлагали на рынке и в мастерских, и теперь его крепкие плечи ныли от усталости, а темные волосы окончательно растрепались.

Войдя на кухню, он замер. Его мать, седая женщина с когда-то золотыми, а теперь потухшими глазами, сидела за столом, подперев голову рукой. Она тихо посапывала, сморенная сном и болезнью.

Кристоф вздохнул. Его сердце кольнула нежность, смешанная с глухим раздражением на её упрямство. Он осторожно коснулся её плеча.

— Матушка, зачем вы снова себя мучаете? — негромко спросил он, когда она открыла глаза. — Время за полночь. Вы должны быть в кровати и отдыхать, а не ждать меня. Я мог прийти и под утро.

— Я бы ждала столько, сколько потребовалось, — слабым, но теплым голосом ответила она, чуть улыбнувшись сыну. — Садись, сынок. Я согрела тебе поесть, кушай.

— Хорошо, матушка, — Кристоф придвинул стул. — Поем, а потом дам вам лекарство.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком ложки о простую глиняную миску. Кристоф ел быстро, стараясь не смотреть на дрожащие руки матери. Когда ужин был закончен, он помог ей дойти до кровати и отмерил нужную дозу снадобья.

— Посиди со мной, пока я не усну, — попросила она, вцепившись тонкими пальцами в его рукав.

Кристоф кивнул и присел на край постели. Он казался слишком огромным для этой маленькой комнаты — его высокий рост и широкие плечи невольно подчеркивали хрупкость матери и нищету их жилища.

— Как у тебя дела с Жозефиной? — неожиданно прошептала она, вглядываясь в его лицо. — Её родители всё так же суровы? Всё так же запрещают вам видеться?

Кристоф отвел взгляд, стараясь скрыть вспыхнувший в глазах блеск.

— Мы встречаемся втайне, у её любимого озера. На рассвете, пока дом Миреев еще спит.

— Я боюсь за тебя, Кристоф, — вздохнула мать, и в её голосе послышались слезы. — Рано или поздно это раскроется. Генерал не простит простому парню такой дерзости.

— Я знаю, матушка. Мы оба боимся, — он накрыл её руку своей. — Но Жозефина осторожна. Она уходит, когда в усадьбе тишина.

— Хорошо, сынок. Но я хочу сказать… Я не всегда смогу быть рядом. И если однажды…

— Мам, всё будет хорошо, — Кристоф прервал её, не давая произнести страшное вслух. Он наклонился и нежно поцеловал её в лоб, поправляя одеяло. — Обещаю вам.

Мать слабо улыбнулась и закрыла глаза.

Дождавшись, пока её дыхание станет ровным и глубоким, Кристоф укутал её поплотнее. Он вышел в свою комнату, но долго не мог уснуть, глядя в окно на ту самую луну, которой сейчас любовалась девушка в богатом особняке. Он знал, что через несколько часов ему снова седлать коня и мчаться к озеру, туда, где социальные сословия не имели значения, пока пела Жозефина.

## Глава 2. Предвестники бури

Субботнее утро едва начало брезжить. В четыре часа пятнадцать минут над озером еще стоял густой молочный туман, скрывающий камыши. Кристоф уже был на месте; он мерил шагами берег, прислушиваясь к каждому шороху спящего леса.

В это же время в поместье Мирей тихо скрипнула боковая дверь. Жозефина, стараясь не дышать, проскользнула к конюшням. Выведя Рузольду за поводья на мягкую траву, чтобы стук копыт не разбудил отца, она вскочила в седло лишь за воротами. Ветер бил в лицо, развевая её светлые локоны, пока лошадь несла её к единственному месту, где она чувствовала себя живой.

— Жозефина! — радостный возглас Кристофа нарушил тишину, едва силуэт всадницы показался из тумана.

— Кристоф! — девушка соскочила на землю, не дожидаясь полной остановки, и бросилась в объятия Уэльского.

Он прижал её к себе, на мгновение уткнувшись лицом в её волосы.

— Как же я тосковал… И дня не мог прожить, не думая о вас, миледи.

— Я тоже думала о вас каждую минуту, Кристоф. Каждую секунду в том холодном доме.

Они долго не могли разомкнуть объятий, словно предчувствуя, что эти мгновения — последние крохи их безмятежного счастья. Наконец, они устроились на поваленном дереве у самой воды.

— Скажите, Жозефина, как прошла ваша неделя? — мягко спросил юноша, не выпуская её ладони.

Девушка помрачнела.

— Всё как обычно. Постоянные упреки отца… Он снова твердит, что Люси — совершенство, а мой французский — позор для семьи. Он не слышит музыку в моем голосе, он слышит только ошибки в правилах.

— Но ведь ваш голос — это дар! — возмутился Кристоф. — Ваш французский звучит для меня как шелк. Прошу, спойте что-нибудь… Чтобы я мог запомнить этот момент.

Жозефина грустно улыбнулась. Она встала, расправила складки платья и, глядя на просыпающееся солнце, запела старинный французский романс «Plaisir d’amour»:

Plaisir d’amour ne dure qu’un moment,

Chagrin d’amour dure toute la vie…[3]

Её голос летел над лазурной гладью, чистый и печальный. Кристоф смотрел на неё с благоговением. Для него она была не дочерью генерала, а божеством, спустившимся к этому забытому богом озеру. Когда последние ноты затихли, Жозефина обернулась к нему.

— Как вам? — с надеждой спросила она.

— Превосходно… Это было… молитвенно, — выдохнул Кристоф. — Я не понимаю, как ваш отец может находить в этом изъяны.

— Ему не важна душа, Кристоф. Ему важна форма, — она снова присела рядом. — Жаль, что вы не понимаете слов.

— Зато я понимаю чувства, — он нежно коснулся её щеки. — А как ваша матушка? Ей стало лучше?

Кристоф помрачнел.

— Она всё еще слаба. Я работаю везде, где платят хоть грош, чтобы купить ей лекарства. Но вчера она сказала… сказала, что скоро отправится к отцу.

Жозефина крепко сжала его руку.

— Все будет хорошо, Кристоф. Она справится. Бог не может быть так жесток.

— Я надеюсь, — прошептал он.

Время пролетело незаметно. Когда солнце окончательно поднялось над лесом, настала пора прощаться. Кристоф помог девушке взобраться в седло, задержав её руку в своей чуть дольше обычного.

— Жду не дождусь нашей следующей встречи.

— Она будет завтра, Кристоф. Совсем скоро. Берегите себя.

Жозефина умчалась к поместью, а Кристоф отправился к рынку. На последние заработанные деньги он купил матери несколько гостинцев — мягкую сдобную булку и немного свежего меда, надеясь хоть немного порадовать её.

В это время Жозефина уже заводила Рузольду в стойло.

— Умница, Рузольда, — шептала она, расчесывая гриву лошади. — Мы успели.

— Уже не спишь, Жозефина? — ледяной голос отца заставил её вздрогнуть. Генерал Мирей стоял в дверях конюшни, полностью одетый для верховой езды.

— Нет, папенька. Не спалось… решила привести в порядок лошадь.

— Отрадно слышать, — он прищурился. — Коль скоро ты на ногах, не прокатимся ли вместе? К озеру.

Сердце Жозефины ушло в пятки.

— Конечно, отец…

Они выехали вместе. Жозефина молилась, чтобы Кристоф уже покинул берег.

А в это время Кристоф, окрыленный встречей и надеждой, подошел к своему дому.

— Мам? Вы еще спите? Я принес вам сладостей!

Ответом была тишина. Давящая, ватная тишина, в которой не было слышно даже привычного слабого кашля. Кристоф бросился в комнату матери. На пороге он замер, и сверток с гостинцами с глухим стуком упал на грязный пол. Медленно выкатившееся яблоко замерло у ножки кровати.

# Примечания

1

Здравствуйте, меня зовут Люси. Мне семь лет, и я люблю балет с рождения. Я изучаю много языков…

2

Да, Отец…

3

Радость любви длится лишь мгновение, Горесть любви длится всю жизнь…