# Архив последних слов

Альтер М.

Библиотекарь Игорь Морозов находит в заброшенном архивном фонде рукописи людей, покончивших с собой. Читая их вслух, он пробуждает призраков, требующих завершить их незаконченные дела. Каждая рукопись — новая жуткая тайна, ведущая к разгадке векового проклятия и встрече с древним злом, скрывающимся под маской Собирателя Голосов. Мистический ужас и психологическая драма в стенах старого архива.

# Архив последних слов. Альтер М.

© Альтер М., 2026


ISBN 978-5-0070-0264-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава 1. Прах и голос

Запах тления проникал сюда не из вентиляции. Он исходил от самих стен, от вековых фолиантов, чьи кожаные переплеты давно превратились в прах, скрепленный лишь силой привычки и клейстером из костной муки. Игорь Дмитриевич Морозов, библиотекарь третьего разряда Областного Архивного Хранилища Номер Семь, часто думал, что на самом деле работает не с книгами, а с трупами деревьев, чьи души выварены в щелоке и спрессованы в желтоватые, хрупкие листы.

Снаружи, сквозь забранные частой решеткой окна под самым потолком, едва пробивался серый ноябрьский свет. Он был настолько скуп и безжизненен, что не столько освещал помещение, сколько подчеркивал густоту теней, залегших в углах читального зала. Пыль, вечная спутница его существования, плясала в этом бледном луче медленный, гипнотический танец, оседая на лакированных столах и мраморных бюстах давно забытых литераторов.

Игорь Дмитриевич поправил очки в тонкой металлической оправе. Стекла были вечно заляпаны чем-то, хотя он протирал их каждый час. Сегодня пятна напоминали ему не просто грязь, а расплывшиеся чернильные кляксы, словно кто-то плакал черными слезами прямо у него на переносице. Это была игра воображения, он знал. За двадцать лет работы в архиве воображение становилось единственным доступным развлечением и одновременно самой страшной угрозой рассудку.

День не задался с самого начала. Утром, когда он отпирал тяжелую дверь центрального входа — массивную, обитую железными полосами, помнившую еще войну с Наполеоном, — ключ провернулся в скважине с отвратительным, влажным хрустом. Словно раздавил панцирь крупного жука. А когда створка подалась, из недр здания дохнуло не привычным холодом неотапливаемого предбанника, а странным теплом. Теплом, какое бывает в комнате тяжелобольного: спертым, насыщенным испарениями лекарств и тревоги.

Он тогда остановился на пороге, прислушиваясь. Где-то в глубине коридоров, за бесконечными стеллажами, что-то упало. Звук был мягким, шлепающим. Так падает на пол хорошо отжатая тряпка или… язык. Мысль была глупой, отвратительной, и Игорь Дмитриевич поспешно отогнал ее, перекрестившись про себя — привычка, оставшаяся от покойной бабушки, несмотря на весь его скептицизм и высшее библиотечное образование.

Остаток дня он провел, занимаясь рутинной сортировкой читательских требований, которых почти не было. Посетителей в Хранилище Номер Семь жаловали нечасто. Кому нужны подшивки губернских ведомостей за позапрошлый век или диссертации по почвоведению, устаревшие еще при царе Горохе? Сюда приходили либо безумные краеведы, чьи глаза горели лихорадочным огнем поиска несуществующего клада в описании ярмарки тысяча восемьсот девяносто третьего года, либо студенты, которые, разочаровавшись в электронных базах данных, думали найти чудо в пыльных каталогах. Уходили и те, и другие одинаково быстро, оставляя после себя лишь грязные следы на полу да ощущение зря потраченного времени.

Сам Игорь Дмитриевич давно смирился с тем, что его жизнь — это такое же приложение к архивной пыли, как картонный ярлычок на старом переплете. Ему было сорок семь. Он был худ, сутул, носил потертый пиджак мышиного цвета и имел удивительную способность сливаться с окружающей обстановкой. Если бы он замер на фоне стеллажа с корешками, то стал бы абсолютно невидим. Именно это качество, а вовсе не глубокая компетентность, и позволило ему получить доступ к ключам от так называемого «Слепого фонда».

Слепым его называли сами сотрудники. Официально в ведомостях он проходил как «Отдел неразобранных поступлений и частных дарений до тысяча девятьсот пятьдесят третьего года». Говорили, что в сталинские времена сюда свозили библиотеки «врагов народа», что-то каталогизировали, что-то жгли в котельных, а оставшееся просто запихнули в дальний флигель, соединявшийся с основным зданием длинным, извилистым коридором, который зимой промерзал насквозь. За семь лет, что Морозов работал в Хранилище, в Слепой фонд не заходил никто. Заведующая, Вера Павловна, женщина с лицом печеного яблока и голосом, похожим на скрип несмазанной двери, вручая ему ключ два года назад, сказала лишь:

— Будете проводить ревизию. Медленно. Без фанатизма. Если что-то рассыплется в руках — акт на списание. И, Морозов, — она понизила голос, — там есть коробка с надписью «Москва, особый отдел». Если увидите — не открывайте. Просто сообщите мне.

Он тогда кивнул. Коробки с грифом «особый отдел» он не нашел, а расспрашивать Веру Павловну не стал. Сегодня был именно тот день, который он посвятил работе в этом забытом богом и людьми месте. И, как показали дальнейшие события, именно сегодня Слепой фонд решил напомнить о себе.

Коридор, ведущий во флигель, был длинным, словно кишка. Лампы накаливания под потолком горели вполнакала, их тусклый оранжевый свет выхватывал из мрака куски облупившейся штукатурки и проступающие сквозь нее кирпичи кладки. Под ногами поскрипывал рассохшийся паркет. Чем дальше Игорь Дмитриевич углублялся в этот каменный аппендикс, тем явственнее чувствовал запах. Не просто запах старой бумаги, а нечто более глубокое, животное. Смесь подвала, мокрой шерсти и… сладковатый аромат ладана? Он остановился, принюхиваясь. Показалось.

Вот и массивная дверь Слепого фонда. Обитая почерневшим от времени железом, с кованой ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Удивительное украшение для советского архива, но дверь, видимо, досталась в наследство от какого-то купеческого особняка. Ключ вошел в скважину с тем же противным влажным звуком, что и утром. Игорь Дмитриевич налег плечом, потому что дерево разбухло от сырости, и створка со стоном подалась внутрь, впуская его в кромешную тьму.

Пахло могильным холодом. Здесь никогда не было отопления. Игорь Дмитриевич поежился и нащупал на стене выключатель. Древний, карболитовый, с выпуклой кнопкой. Щелчок — и под высоким сводчатым потолком вспыхнула одна-единственная пыльная лампочка без плафона. Света она давала ровно столько, чтобы не споткнуться о горы коробок и штабеля книг, громоздившихся повсюду в живописном беспорядке.

Это было царство забвения. Огромное помещение, бывшее когда-то, вероятно, складом или каретным сараем, было заставлено стеллажами, но большинство книг и папок лежало просто на полу. Груды фолиантов в свиной коже с бронзовыми застежками соседствовали с перетянутыми бечевкой кипами пожелтевших газет и картонными папками с тесемками. Все это покрывал толстенный, в палец толщиной, слой серой пушистой пыли. Пыль висела и в воздухе, заставляя немедленно чихать.

Игорь Дмитриевич прокашлялся, достал из кармана марлевую повязку (предусмотрительно захваченную из дома) и закрепил ее на лице. Затем, стряхнув пыль с ближайшего ящика, присел и огляделся. С чего начинать ревизию здесь? Это все равно что пытаться вычерпать море чайной ложкой. Вера Павловна дала ему задание на год вперед: «Разберите дальний левый угол. Там, говорят, самые ценные поступления».

Дальний левый угол. Именно туда падала густая тень от центральной колонны, подпирающей потолок. Там, в полумраке, виднелся остов какого-то огромного шкафа, похожего на исповедальню из готического романа. Игорь Дмитриевич вздохнул и побрел в ту сторону, стараясь ступать осторожно, чтобы не раздавить какую-нибудь редкую брошюру.

Под ногами хрустело. Не только пыль, но и дохлые насекомые, осыпавшаяся штукатурка, а один раз — осколок стекла. В этом хаосе царила странная, почти осязаемая тишина. Такая тишина, которая не просто отсутствие звука, а самостоятельная сущность, давящая на барабанные перепонки. И в этой тишине особенно громко звучало его собственное дыхание, усиленное марлевой маской.

Шкаф и впрямь оказался монументальным сооружением. Дубовый, почерневший, с остатками резьбы в виде виноградных лоз и каких-то крылатых существ, чьи морды были старательно сколоты. Дверцы отсутствовали, открывая взгляду ряды полок, уставленных… чем-то странным. Это были не книги. Вернее, книги, но сделанные вручную. Тетради в коленкоровых обложках, блокноты с оторванными краями, просто стопки листов, сшитых суровой ниткой или скрепленных проржавевшей канцелярской скрепкой.

Он взял верхнюю тетрадь. Серый картон обложки был девственно чист. Никаких пометок. Он открыл ее. Почерк был неразборчивый, женский, с сильным наклоном влево. Буквы плясали, налезая друг на друга. Чернила выцвели до бледно-синего оттенка.

«…дождь идет четвертый день. Сережа не придет. Он сказал, что я ему надоела со своими страхами. А мне страшно, Господи, как же мне страшно. В зеркале в ванной кто-то стоит за моим плечом. Я видела его краем глаза. Седые волосы. Мне всего двадцать, а у меня седые волосы…»

Игорь Дмитриевич перевернул страницу, ожидая продолжения дневника. Но дальше шли пустые, пожелтевшие листы. Тетрадь была исписана едва ли на четверть. Он машинально пролистал до конца, и из обложки выпала сложенная вчетверо записка на обрывке промокательной бумаги. Он развернул ее. Всего одна строчка, выведенная тем же неровным почерком, но уже карандашом, словно чернила кончились, а силы писать — еще нет.

«Я больше не могу слышать его шаги за дверью. Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.»

Записка была приклеена к последней странице тетради засохшим бурым пятном. Игорь Дмитриевич знал этот цвет. Так засыхает кровь, разбавленная слюной. Он брезгливо, но осторожно, положил тетрадь обратно на полку. Сердце стукнуло где-то в горле, отдаваясь в висках. Двенадцатое сентября сорок седьмого года. Голодное, мрачное время. Но записка была не архивной справкой, не сухим документом. От нее веяло ужасом живым, не успевшим выветриться за семьдесят с лишним лет.

Он взял следующую. Это был блокнот в твердом переплете с вытисненным на нем якорем. Мужская рука, чертежным шрифтом. Страницы были испещрены какими-то расчетами, формулами, схемами радиоламп. А потом, ближе к концу, шрифт сломался. Появились каракули.

«Они говорят из приемника. Даже когда он выключен из сети. Сетка питания сгорела, я вырвал шнур, а они всё равно говорят. На частоте 462 метра. Они называют мое имя и фамилию. Они знают, что я украл чертежи у Лебедева. Я не хотел, я хотел только проверить расчеты. Завтра придут из первого отдела. Я знаю. Лучше сам. Пусть дети думают, что несчастный случай. Паяльник упал в ванну. Прощайте. К. М. Волков. 14.04.1952.»

Игорь Дмитриевич почувствовал, как немеют пальцы. Холод шел не от блокнота, а откуда-то изнутри, от осознания того, что он держит в руках. Это были не дневники. Это были рукописи, последние слова людей, решившихся на последний шаг. И их собирали? Хранили? Зачем? Кому пришло в голову собирать исповеди самоубийц и свозить их в этот склеп?

Он положил блокнот на место, но рука сама потянулась к следующей папке. Это была пухлая папка с тесемками, обернутая в пергамент. Он развязал узел. Внутри лежала рукопись, озаглавленная изящным, каллиграфическим почерком: «О природе тишины. Эссе в преддверии неминуемого».

Он откинул обложку. Текст был написан черной тушью, на удивление хорошо сохранившейся. Казалось, чернила до сих пор слегка блестят, будто высохли только вчера.

«…когда читаешь эти строки, меня уже не будет в мире вещей, доступных осязанию. Я сижу в кресле у камина. Револьвер, из которого мой отец застрелился на дуэли, лежит передо мной на столе, отражая пламя. Я не испытываю ни страха, ни раскаяния. Лишь усталость. Бесконечную усталость от грохота жизни. Человек — это не просто звук. Человек — это эхо. И я хочу, чтобы мое эхо, заключенное в этих строках, осталось в покое…»

Далее следовали философские рассуждения о Шопенгауэре и природе воли, которые Игорь Дмитриевич читал, затаив дыхание. Слог был великолепен, но под этой холодной красотой таился такой ледяной ужас небытия, что мурашки бежали по спине. Он дочитал до предпоследней страницы. Там была та же фраза, что и у Лиды, но написанная твердой рукой:

«Мое дело не окончено. Но не вами. Не трогайте. 1889 год».

Что значит «не вами»? Кто — вы? К кому обращался этот неизвестный эстет-самоубийца из девятнадцатого века? К тем, кто будет хранить его предсмертную записку в пыльном шкафу? Игорь Дмитриевич сглотнул. В горле пересохло так, словно он наглотался этой самой архивной пыли.

В тишине Слепого фонда что-то изменилось. Он это почувствовал кожей, волосками на руках. Тишина перестала быть пустой. Она наполнилась присутствием. Как будто сотни невидимых глаз уставились ему в спину из темных углов, с верхних полок, из-под груды рассыпавшихся газет. Воздух стал плотнее, тяжелее. Запах ладана, который он учуял в коридоре, вернулся, стал явственнее.

Игорь Дмитриевич резко обернулся. Никого. Только пляшущая в луче лампочки пыль. Но он готов был поклясться, что в тот момент, когда он отрывал взгляд от страницы, текст на ней… шевелился. Не буквы, а тени вокруг букв. Они пульсировали в такт ударам его сердца.

— Глупости, — прошептал он вслух, и звук собственного голоса в этом склепе показался ему кощунственно громким, почти криком. Эхо метнулось под сводами и упало обратно к его ногам.

Он решил уйти. На сегодня хватит. Он получил достаточно впечатлений для составления акта. Но перед уходом, повинуясь странному, необъяснимому импульсу, он взял с полки еще одну тетрадь. Совсем маленькую, карманного формата, в черном кожаном переплете, таком ветхом, что кожа крошилась под пальцами. На ней не было ни имени, ни даты. Он раскрыл ее наугад, где-то в середине.

Почерк был настолько мелким и плотным, что походил на узор на обоях. Приходилось напрягать зрение, чтобы разобрать слова. Буква «о» везде была похожа на маленький, замочный скважину. Или на зрачок.

«…меня снова разбудил звук. Я уже привык. Это скребется под полом. Я знаю, что там никого нет. Дом новый, полы бетонные. Но оно скребется. Сегодня я решил не бояться. Я взял фонарик и кухонный нож. Я спустился в подвал. Сел на корточки у стены и приложил ухо к холодному бетону. И тогда я услышал не скрежет. Я услышал слова. Мне говорили, как сделать это быстро. Как сделать это так, чтобы наконец увидеть, кто говорит. Они обещали, что если я умру здесь и сейчас, читая эти строки, я узнаю тайну. Я узнаю…»

Игорь Дмитриевич читал это, и его губы непроизвольно шевелились. Он читал вслух. Тихо, едва слышно, одним дыханием, но в гробовой тишине Слепого фонда его шепот звучал как заклинание.

«…я узнаю, что за чертой. Я не боюсь. Я хочу увидеть их лица. Я спускаюсь в подвал последний раз. Вот ключ. Я запираю дверь изнутри. Я кладу записку в карман. И начинаю читать. Я читаю эту молитву наоборот. Я читаю ваши имена…»

И тут в помещении резко похолодало. Даже не похолодало — воздух словно выкачали, оставив вакуум. Игорь Дмитриевич поперхнулся собственным шепотом и замолчал. Свет единственной лампочки мигнул. Раз. Другой. И погас. Мрак навалился мгновенно, абсолютный, осязаемый, как черный бархат.

В этом мраке что-то зашуршало. Не мыши. Шуршание было ритмичным, словно кто-то листал страницы огромной книги мокрыми пальцами. Потом раздался щелчок. Тот самый звук, с которого начался его день, — звук раздавленного панциря насекомого. А затем — тихий, ласковый, вкрадчивый голос, идущий, казалось, из того самого готического шкафа.

— Прочти. Не останавливайся. Ты почти дочитал до моего имени.

Игорь Дмитриевич не мог пошевелиться. Ужас сковал его тело железным обручем. Легкие горели, он забыл, как дышать. Голос не был звуком извне. Он звучал прямо у него в голове, в костях черепа, обходя барабанные перепонки. Он был одновременно мужским и женским, старым и молодым, и в нем сквозила такая невыносимая тоска, что хотелось немедленно завыть в ответ.

— Не бойся, библиотекарь, — прошелестело теперь слева, от груды газет. — Мы не можем сделать тебе больно. Мы можем только просить.

Свет лампочки снова загорелся, но теперь он был не оранжевым, а мертвенно-белым, как в операционной. И Игорь Дмитриевич увидел. Вокруг шкафа, у стен, под потолком — воздух сгустился в фигуры. Это были не призраки в классическом понимании. Не прозрачные люди в белых саванах. Это были искажения пространства, силуэты, вырезанные из негатива реальности. Там, где должна была быть пустота, струилось движение — словно кто-то смотрел на него из-под толщи мутной воды.

Он различал их. Сгорбленная женская фигура с растрепанными волосами. Высокий мужчина с военной выправкой и отсутствующим лицом, вместо которого был просто сгусток тьмы. И еще кто-то маленький, похожий на ребенка, скорчившийся на верхней полке.

— Закончи наши дела, — прошелестел хор голосов. В них не было угрозы. Только просьба. Мольба, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от любого проклятия.

Тетрадь в черной обложке выпала из ослабевших пальцев Игоря Дмитриевича и шлепнулась на пол, подняв облачко пыли. Звук падения вернул его к действительности. Инстинкт самосохранения, дремавший под толщей прожитых лет и библиотечной скуки, взревел диким зверем. Он не стал ждать продолжения. Он развернулся и бросился к двери.

Ноги не слушались, ватные, чужие. Ему казалось, он бежит сквозь толщу воды, сквозь патоку. Сзади не было слышно топота, но он знал, что они смотрят ему в спину. Всеми своими не-глазами. Он вылетел в коридор, больно ударившись плечом о косяк, и, не закрывая дверь, побежал по длинному переходу к свету, к спасению, к привычному запаху книжной пыли, которая не пахнет смертью.

Он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, и его хриплое дыхание эхом разносилось по пустым коридорам Хранилища Номер Семь. За спиной, в глубине Слепого фонда, кто-то тихо, очень тихо, но отчетливо плакал.


Когда Игорь Дмитриевич ввалился в свою каморку у входа, сорвал с лица марлевую повязку и, дрожащей рукой налив в стакан воды из графина, залпом выпил, он еще надеялся, что ему все померещилось. Мало ли? Спертый воздух, старая плесень, усталость, гипоксия. Кислородное голодание мозга. Недосып. Все, что угодно.

Он просидел за столом, обхватив голову руками, пока за окнами совсем не стемнело. В здании стояла тишина, но теперь эта тишина казалась ему не пустой, а наполненной дыханием сотен невидимых ртов. Он вздрагивал от каждого скрипа рассыхающегося паркета.

Наконец, собрав остатки воли, он встал, накинул пальто и направился к выходу. Надо было запереть дверь в Слепой фонд. Он оставил ее открытой. Этого требовала инструкция по противопожарной безопасности и простая человеческая логика — нельзя оставлять помещение незапертым. Даже если в нем водятся… кто?

Сжимая в руке связку ключей, словно оружие, он двинулся обратно. Каждый шаг давался с трудом. Коридор казался бесконечным. Вот и дверь, зияющая черным провалом. Изнутри не доносилось ни звука. Игорь Дмитриевич, стараясь не смотреть внутрь, протянул руку, схватился за холодную кованую ручку и с силой потянул створку на себя. Дверь поддалась с тем же влажным, отвратительным хрустом, и захлопнулась.

Он вставил ключ в скважину. Провернул. Замок лязгнул тяжело и надежно. Он уже собирался вытащить ключ, как с той стороны, из-за обитой железом древесины, раздался тихий стук. Три удара. Костяшками пальцев.

— Спасибо, — прошелестел знакомый многоголосый шепот сквозь толщу дуба и железа. — Завтра мы продолжим. У тебя есть десять глав, чтобы нас выслушать.

Игорь Дмитриевич отшатнулся от двери, выронив ключи. Они со звоном упали на пол. Он не стал их поднимать. Он почти бегом бросился прочь из флигеля, через главный зал, к спасительной уличной двери, за которой был мокрый снег, выхлопные газы машин, прохожие — нормальная, грязная, шумная жизнь.

Но, уже стоя на крыльце и вдыхая колючий ноябрьский воздух, он отчетливо понял три вещи.

Первое: это не галлюцинация.

Второе: этих рукописей в шкафу не один десяток.

И третье: каждая из них хочет быть прочитанной до конца. Вслух. И они знают, где он живет.

Он поплотнее запахнул пальто и пошел к автобусной остановке. Снег падал на его плечи, и в его хлопьях, под светом уличного фонаря, ему чудились очертания той самой женской фигуры из Слепого фонда. Она стояла на другой стороне улицы и, кажется, смотрела на него с благодарностью. И с ожиданием. Огромным, как сама вечность, ожиданием того, что завтра он вернется и возьмет в руки первую рукопись. Рукопись номер один.

Он знал, что вернется. Потому что, если он не вернется, они придут к нему домой. И тогда его собственные последние слова могут оказаться записанными на клочке бумаги и брошенными в тот самый шкаф. А он очень не хотел становиться экспонатом этого архива. По крайней мере, пока не узнает, кто и зачем собрал эту коллекцию последних вздохов, и почему в главе «О природе тишины» на полях стояла пометка чернилами, свежими, сделанными словно сегодня утром: «Он нас слышит.

## Глава 2. Имя на промокашке

Ночь после бегства из Слепого фонда Игорь Дмитриевич провел без сна. Он сидел в своей однокомнатной квартире на шестом этаже панельного дома, не раздеваясь, в пальто и ботинках, и смотрел на прямоугольник двери, ожидая, что вот-вот раздастся тот самый стук — три удара костяшками, а затем вкрадчивый шепот попросит впустить. Но за дверью было тихо. Только ветер гулял в вентиляционной шахте, создавая иллюзию далекого, замогильного воя, да холодильник время от времени включался, наполняя кухню вибрирующим гулом, который в тишине ночи казался зловещим набатом.

Квартира его была под стать хозяину — незаметной, заполненной пыльными книгами, старыми газетами и многолетним слоем одиночества. На стенах висели дешевые репродукции в пластиковых рамках: Шишкин, Айвазовский, неизвестный натюрморт с битой дичью. Мебель — остатки гарнитура, купленного еще родителями в середине восьмидесятых. Все здесь было пропитано запахом старой бумаги и несбывшихся надежд. Но сегодня этот привычный запах казался ему не своим. К нему примешивался едва уловимый аромат ладана, который преследовал его с тех пор, как он переступил порог флигеля.

Он не зажигал свет. Ему казалось, что в темноте он менее заметен для тех, кто, возможно, наблюдает за ним из-за тонкой грани реальности. Слабый свет уличного фонаря, проникавший сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал на полу и стенах причудливые, колеблющиеся тени. Каждая ветка дерева за окном, качнувшаяся от ветра, превращалась в тянущуюся к нему костлявую руку.

Он пытался убедить себя, что все случившееся — плод его утомленного воображения. Двадцать лет среди пыли и тишины кого угодно сведут с ума. Сенсорная депривация, монотонная работа, отсутствие живого общения — идеальная почва для галлюцинаций. Он даже достал с полки старый, зачитанный до дыр учебник по психиатрии, оставшийся от соседа-студента, и нашел главу о «гипнагогических галлюцинациях» и «психозах малого размаха». Текст был сух и академичен, слова — длинными и успокаивающе научными: «расстройства восприятия», «иллюзорные феномены», «аутохтонные идеи». Но ни одно из этих умных определений не могло объяснить запах ладана, который он чувствовал сейчас, сидя в своей московской квартире двадцать первого века. И ни одно не объясняло тупую, ноющую боль в плече, которым он ударился о косяк, убегая из Слепого фонда.

Боль была настоящей. Значит, и косяк был настоящим. А если был настоящим косяк, то что мешало быть настоящими и тем фигурам, что выступили из мрака?

Он усмехнулся в темноте. Умствование — последнее прибежище труса. Он был трусом. Всегда им был. В школе боялся хулиганов, в институте — строгих преподавателей, на работе — гнева Веры Павловны. Он всю жизнь избегал конфликтов, прятался за книжными стеллажами, мечтал, чтобы его не замечали. И вот теперь его заметили. Заметили те, кто не имеет права замечать живых.

«Закончи наши дела», — прошелестело в памяти. Голоса были разные, но интонация — одна на всех. Не угроза, нет. Хуже. Просьба, исполненная такой безысходной, вселенской тоски, что отказать было невозможно. В этой просьбе слышался скрежет несмазанных петель мироздания.

Он встал, прошел на кухню, на ощупь нашел стакан, налил воды из-под крана. Вода была теплой и отдавала ржавчиной. Он сделал глоток, и вдруг ему почудилось, что в мутном зеркале кухонного шкафчика, которое отражало лишь бледный квадрат окна, что-то шевельнулось. Он резко обернулся. Никого. Только его собственное дыхание и стук сердца в висках.

Надо было лечь. Утро вечера мудренее. Он вернулся в комнату, снял пальто, ботинки и лег поверх покрывала, не раздеваясь, в свитере и брюках. Закрыл глаза. Сон не шел. Перед внутренним взором стоял тот самый готический шкаф из Слепого фонда, и сотни невидимых глаз смотрели на него с полок.

Где-то около четырех часов утра, когда за окном забрезжил сизый, промозглый рассвет, он провалился в тяжелое, липкое забытье. Ему приснилась комната. Не его, чужая. С высокими потолками, лепниной и огромным, во всю стену, окном, за которым клубился серый туман. Посередине комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью. На столе — чернильница, перо и стопка промокательной бумаги. За столом сидела женщина в платье с глухим воротом, лицо ее было размыто, словно стерто ластиком. Она писала, низко склонившись над листом, и перо ее скрипело так громко, что заглушало все остальные звуки. Игорь Дмитриевич попытался подойти ближе, прочитать, что она пишет, но пол под его ногами стал зыбким, словно болото. Он проваливался, а женщина все писала и писала, и скрип пера превратился в крик. В один долгий, непрекращающийся крик, полный невыразимого ужаса.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было уже совсем светло. Часы показывали десять утра. Рабочий день давно начался. Он никогда, за все двадцать лет, не опаздывал на работу. Сегодня он не хотел идти. Каждая клеточка его тела противилась возвращению в Хранилище Номер Семь. Но что-то более сильное, чем страх, тянуло его туда. Любопытство? Чувство долга? Или та самая воля, о которой писал самоубийца-эстет в своем эссе «О природе тишины»? Воля тех, кто оставил свои последние слова на пыльных полках и теперь требовал, чтобы их услышали.

Он оделся механически, как автомат. Умылся ледяной водой, но она не принесла бодрости, лишь обострила ощущение нереальности происходящего. Позавтракать не смог — кусок в горло не лез. Вышел на лестничную клетку, запер дверь, спустился в лифте, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркальной панели. Ему казалось, что отражение живет своей жизнью и смотрит на него с укоризной или, хуже того, с насмешкой.

Улица встретила его колючим снегом с дождем. Прохожие, закутанные в шарфы и капюшоны, спешили по своим делам, такие живые, теплые, обыденные. Ему хотелось остановить кого-нибудь, схватить за рукав и спросить: «Вы когда-нибудь слышали, как плачут мертвые?». Но он знал, что ответом будет либо испуганный взгляд, либо вызов бригады из психиатрической лечебницы. Поэтому он просто шел к автобусной остановке, сунув руки в карманы потертого пальто и втянув голову в плечи.

В автобусе было душно, пахло мокрой шерстью и бензином. Он сел у окна и смотрел, как по стеклу бегут струйки воды, размывая очертания серых домов. Вода стекала по стеклу так же, как чернила расплывались на промокашке в его сне. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Хранилище Номер Семь встретило его привычным холодом и запахом старой бумаги. Но теперь к этому запаху примешивался еще один — едва уловимый, но настойчивый. Ладан. Он уже не сомневался в его реальности. Вера Павловна сидела в своем закутке, заваленном каталожными карточками, и пила чай из граненого стакана с подстаканником. При виде Морозова она поджала губы.

— Явились, не запылились, Игорь Дмитриевич. Опаздываем? Второй час дня почти. Случилось чего?

Он хотел сказать: «Случилось, Вера Павловна, такое, что вам и не снилось. Мертвецы в нашем архиве обрели голос». Но вместо этого пробормотал:

— Простите великодушно. Приболел немного. Давление, наверное.

— Давление у него, — проворчала заведующая, но взгляд ее смягчился. — Вы бы берегли себя, Игорь Дмитриевич. Не мальчик уже. За семью фолиантами не угонишься. Ладно, идите работайте. В Слепом фонде сегодня навели шороху? Дверь-то почему незапертая была? Я утром обход делала, смотрю — замок открыт.

У него внутри все похолодело. Он же запирал дверь! Он точно помнил, как вставил ключ, как провернул до щелчка, как с той стороны раздался благодарный стук. Ключи он тогда выронил, но поднял их, перед тем как уйти домой. Он поднял их, положил в карман. Как же замок оказался открытым?

— Я… наверное, забыл запереть, — выдавил он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Устал вчера очень. Простите, Вера Павловна.

— Смотрите у меня, забыл он, — Вера Павловна погрозила ему пальцем. — Там хоть и хлам один, но порядок должен быть. Идите, запирайтесь там, и чтобы к концу дня был акт на списание хоть какого-нибудь мусора. Или опись начните. Нечего воздух гонять.

Он молча кивнул и направился к коридору, ведущему во флигель. Каждый шаг давался с трудом. Ноги словно прирастали к полу. Но он шел, движимый неведомой силой. Подойдя к двери Слепого фонда, он остановился. Замок действительно был в положении «открыто». Ручка в виде змеи, кусающей свой хвост, тускло блестела в полумраке. Он приложил к ней ладонь. Металл был холодным. Но не ледяным. Он был… теплым? Или ему показалось?

Он достал ключ из кармана. Рука дрожала. Он вставил ключ в скважину. Звук был тихий, металлический. Никакого влажного хруста, как вчера. Он повернул ключ, запирая замок. Затем снова отпер. Процедура запирания-отпирания успокаивала, возвращала контроль над ситуацией. Он библиотекарь. У него есть ключи. Он здесь главный.

Сделав глубокий вдох, он толкнул дверь.

Внутри было тихо. Пыльная лампочка под потолком горела ровным, тусклым светом. Все было точно так же, как вчера: горы книг, пыль, паутина, готический шкаф в углу. Но что-то неуловимо изменилось. Игорь Дмитриевич не сразу понял, что именно. А поняв, похолодел.

Пыль на полу. Вчера, когда он в панике бежал, он оставил на толстом слое пыли четкие следы своих ботинок. Они вели от шкафа к двери. Сегодня этих следов не было. Пыль лежала ровным, нетронутым ковром, словно здесь никто не ходил много лет. Словно сама комната стерла все следы его присутствия, зализала раны, нанесенные его вторжением.

Он стоял на пороге, не решаясь войти. Сердце гулко стучало в груди. За спиной, в коридоре, было спасение — свет, привычный шум архивного оборудования, голос Веры Павловны, бормочущей что-то под нос. Впереди — море пыли и тишины, населенной теми, кто уже переступил черту.

И он шагнул вперед.

Не потому что был храбр. А потому что знал: если он сейчас повернет назад, они придут за ним. Рано или поздно. В его квартиру, в его сны, в его мысли. Лучше встретиться с ними на их территории, по их правилам.

Он прошел к готическому шкафу, стараясь ступать как можно тише, хотя пыль предательски скрипела под подошвами. Шкаф стоял все так же, раскрыв свои пустые дверцы, словно беззубый рот. Полки были уставлены рукописями. Вчера он брал несколько из них. Верхнюю тетрадь в серой обложке, блокнот с якорем, папку с эссе «О природе тишины» и маленькую черную тетрадку, чтение которой и вызвало появление тех… фигур. Все они лежали на своих местах. Кроме черной тетрадки. Ее не было.

Он оглядел полку, потом пол под шкафом. Тетрадь исчезла. Словно испарилась. Или ее забрали. Но кто? Вера Павловна? Она говорила, что делала обход утром. Но зачем ей забирать какую-то тетрадь из Слепого фонда? Или… ее забрал тот, кому она принадлежала?

Игорь Дмитриевич сглотнул. Ладанный запах усилился. Он исходил откуда-то из глубины шкафа, из темного пространства за полками. Игорь Дмитриевич не хотел туда лезть, но любопытство, это проклятое библиотекарское любопытство, пересилило страх. Он протянул руку и нащупал в глубине шкафа что-то твердое, прямоугольное. Вытащил.

Это была та самая тетрадь в сером картоне. Тетрадь Лиды. Той самой, что боялась шагов за дверью. Он открыл ее. Все те же неровные, пляшущие буквы, выцветшие синие чернила. Та же записка на промокашке: «Я больше не могу слышать его шаги за дверью. Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.»

Но что-то было не так. Вчера, когда он читал эту записку, он обратил внимание только на слова. Сегодня же он заметил кое-что еще. На промокашке, под словами, проступали другие буквы. Словно Лида писала что-то еще, но потом промокнула чернила, и текст отпечатался на промокательной бумаге в зеркальном отражении. Он поднес записку ближе к свету, напряг зрение.

«…я слышу его шаги прямо сейчас. Он стоит за дверью. Я знаю, кто это. Это не человек. Это тот, кого я убила. Прости меня, Господи. Я не хотела. Он упал сам. Но я виновата. Я должна была помочь. А я убежала. Теперь он пришел за мной. И я не могу больше ждать. Я ухожу сама. Может быть, там, за чертой, он меня простит. Но если нет… Если нет, пусть тот, кто найдет это, закончит мое дело. Пусть найдет его могилу и попросит прощения за меня. Могила на старом кладбище за оврагом, под старой липой. Там нет креста. Только камень. Скажите ему, что Лида раскаивается. Скажите…»

Дальше буквы расплывались в неразборчивое пятно. То ли от слез, то ли от воды. Игорь Дмитриевич перечитал текст трижды. Могила на старом кладбище за оврагом. Найти могилу, попросить прощения. Это и есть то самое незаконченное дело?

В тишине Слепого фонда раздался тихий вздох. Игорь Дмитриевич вздрогнул и обернулся. Никого. Но воздух сгустился, стал плотным, как кисель. Ладанный запах усилился, к нему примешался еще один — сладковатый, приторный запах увядших цветов. И в этом мареве, слева от шкафа, начало проступать очертание. То самое, женское. С растрепанными волосами и склоненной головой.

Он не побежал. Ноги словно приросли к полу. Он смотрел, как из клубов пыли и теней формируется фигура. Она была полупрозрачной, сотканной из серого света и мрака. Лица по-прежнему не было видно, только смутные черты, словно глядишь на отражение в мутной, подернутой рябью воде. Но глаза… Глаза были. Две темные, бездонные впадины, в которых клубилась та же тоска, что и в голосах.

— Ты прочел, — прошелестел голос. Тихий, женский, с легкой хрипотцой, словно от долгого молчания или плача. — Ты увидел то, что я прятала даже от себя.

Игорь Дмитриевич облизал пересохшие губы. Язык прилипал к нёбу. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

— Не бойся, — продолжила фигура. Она не двигалась, но ему казалось, что она приближается. — Я не причиню тебе вреда. Я не могу. Я — лишь эхо. Тень тени. Но ты можешь помочь мне. Ты можешь сделать то, что я не успела.

— Что… что я должен сделать? — выдавил он наконец. Собственный голос показался ему чужим, тонким и жалким.

— Старое кладбище за оврагом. Ты знаешь, где это? — прошелестела Лида.

Игорь Дмитриевич лихорадочно соображал. Овраг. В их районе был только один овраг — глубокий, заросший бурьяном и кустарником, тянущийся вдоль старой железнодорожной ветки. Там, на его краю, действительно было кладбище. Не действующее, закрытое еще в пятидесятые годы. Местные мальчишки рассказывали про него страшилки, но он никогда там не был.

— Кажется, знаю, — пробормотал он. — За железной дорогой. Старое, заброшенное.

— Да. Там, под старой липой. Липа стоит на самом краю, у обрыва. Ее видно издалека. Под ней — плоский серый камень. Без надписи. Это он. Его звали Алексей. Алеша. Мы дружили с детства. А потом… случилась глупость. Ссора. Я толкнула его, он оступился, ударился виском об угол печки. Умер сразу. Мне было семнадцать. Я испугалась. Сказала всем, что он упал сам, что я его не трогала. Мне поверили. Время было тяжелое, военное, смертью никого не удивишь. Похоронили наскоро, за оврагом, потому что на общем кладбище самоубийц не хоронили. А потом он начал приходить. Сначала во сне. Потом я слышала его шаги за дверью. Каждую ночь. Год за годом. Я вышла замуж, родила дочь, но шаги не прекращались. Муж говорил, что у меня нервы, возил по врачам. Но я знала — это Алеша. Он не может простить. И я не могу. В сорок седьмом я больше не выдержала.

Она замолчала. Тени вокруг нее сгустились, словно воспоминания причиняли ей боль даже после смерти.

— Я думала, что там, за гранью, все закончится. Но нет. Здесь нет забвения. Здесь только память. Вечная, непреходящая память о том, что не сделано, не сказано, не исправлено. Я привязана к этой тетради, к этим словам. Я не могу уйти. Я должна знать, что он простил меня. Или хотя бы что кто-то попросил у него прощения от моего имени.

— Но почему я? — вырвалось у Игоря Дмитриевича. — Почему не кто-то другой? Кто угодно!

— Потому что ты — первый, кто прочел мои слова за семьдесят лет. Ты дал мне голос. Ты — библиотекарь. Ты хранитель. Ты призван завершать дела. Так устроено это место. Этот архив. Ты не знал?

— Я ничего не знаю! — почти выкрикнул он. — Я обычный человек! Я сортирую бумажки! Я не некромант, не медиум, не священник! Я боюсь!

Тишина повисла в воздухе. Фигура Лиды чуть качнулась, словно от порыва ветра, которого не было.

— Я тоже боялась, — прошептала она. — Всю жизнь боялась. И даже после смерти боюсь. Но страх — это не причина останавливаться. Это причина идти вперед. Пожалуйста. Сходи на кладбище. Найди камень. Скажи ему: «Лида просит прощения. Она раскаивается. Она любила тебя как брата и не хотела зла». Больше ничего не надо. Просто скажи. И, может быть, я смогу уйти. Раствориться. Перестать быть.

В ее голосе было столько мольбы, что у Игоря Дмитриевича сжалось сердце. Он вспомнил вчерашний хор голосов: «Закончи наши дела». Это не было приказом. Это была мольба утопающих, протягивающих руки к проплывающей мимо лодке.

— Хорошо, — сказал он, сам удивляясь своему ответу. — Я схожу. Сегодня. После работы. Я попробую.

Фигура Лиды вздрогнула, пошла рябью. Ему показалось, что в глубине темных глазниц блеснул свет — не зловещий, а благодарный.

— Спасибо, — выдохнула она. И начала таять, растворяться в пыльном воздухе, как утренний туман. — Спасибо тебе, хранитель…

И она исчезла. Только ладанный запах еще несколько мгновений витал в воздухе, да пылинки плясали в луче света активнее обычного.

Игорь Дмитриевич стоял, прислонившись к шкафу, и чувствовал, как дрожат колени. Он только что пообещал призраку пойти на заброшенное кладбище и поговорить с могильным камнем. Звучало как сценарий дешевого фильма ужасов. Но он знал, что это реально. Так же реально, как пот на его лбу и холод в кончиках пальцев.

Он достал из кармана носовой платок, вытер лицо. Надо было работать. Составить акт, описать хоть что-то для Веры Павловны. Иначе она заподозрит неладное. Он взял первую попавшуюся папку, раскрыл ее. Внутри лежали пожелтевшие листы с какими-то бухгалтерскими отчетами за тысяча девятьсот двенадцатый год. То, что нужно для отписки. Он аккуратно переписал название в блокнот, пометил: «Ветхое состояние, не представляет исторической ценности, подлежит списанию». Потом еще одну. И еще.

Время тянулось медленно. Он работал механически, но мысли его были далеко — там, на краю оврага, под старой липой. Он пытался вспомнить, как выглядит это кладбище. Проходил ли он мимо него когда-нибудь? Кажется, да. Лет десять назад, когда гулял в тех краях. Заросшее, мрачное место. Покосившиеся кресты, провалившиеся могилы. И огромная, раскидистая липа на самом обрыве. Да, он помнил ее. Она была похожа на гигантский скелет с распростертыми руками-ветвями.

К концу рабочего дня, когда за окнами совсем стемнело, он собрался. Сложил бумаги, запер Слепой фонд (на этот раз тщательно проверив замок), попрощался с Верой Павловной и вышел на улицу. Снег с дождем прекратился, но ветер усилился, пронизывая до костей. Он поднял воротник пальто и зашагал в сторону железной дороги.

Путь был неблизким. Сначала на автобусе до конечной, потом пешком через пустырь, мимо гаражей и заброшенных складов. Чем дальше он уходил от жилых кварталов, тем темнее и безлюднее становилось вокруг. Фонари здесь попадались редко, и те, что работали, горели тусклым, мертвенным светом. Ветер завывал в проводах, создавая иллюзию чьих-то далеких голосов.

Он шел, спотыкаясь о мерзлые комья земли и куски арматуры. Страх не отпускал, но к нему примешивалось странное, щекочущее чувство. Чувство значимости происходящего. Впервые за долгие годы его жизнь обрела какой-то смысл, пусть и настолько мрачный. Он был не просто пыльным библиотекарем, незаметным винтиком в системе архивного хранения. Он был посредником между миром живых и мертвых. Хранителем последних слов.

Вот и овраг. Черная, зияющая трещина в теле земли, поросшая голыми кустами и сухим бурьяном. На дне его журчал ручей — невидимый, но слышимый. Запах стоял тяжелый: сырая земля, прелые листья, что-то сладковато-гнилостное. Игорь Дмитриевич поежился и посмотрел на противоположный край оврага. Там, на фоне темно-синего неба, четко вырисовывался силуэт огромной липы. Даже без листвы она казалась живой — узловатые ветви тянулись к небу, словно руки, молящие о пощаде.

Он нашел тропинку, ведущую вниз, в овраг, и начал осторожно спускаться. Земля под ногами осыпалась, он хватался за ветки кустов, царапая руки. Ручей оказался нешироким, но вода в нем была черной, маслянистой и, казалось, стояла на месте, несмотря на слышное журчание. Он перепрыгнул через него, едва не поскользнувшись на мокрых камнях.

Подъем на другую сторону был круче. Он карабкался, цепляясь за траву и корни деревьев, обдирая колени. Наконец, он выбрался наверх и оказался у подножия кладбища.

Оно было именно таким, каким он его запомнил: запущенным, диким, страшным. Старые, поросшие мхом надгробия, покосившиеся кованые кресты, провалы могил, засыпанные листвой и снегом. Деревья здесь росли густо, их голые ветви сплетались над головой, образуя мрачный свод. Тишина стояла звенящая, нарушаемая только шорохом ветра в сухой траве.

Липа возвышалась в центре кладбища, на самом краю обрыва. Ее ствол был настолько толстым, что его не смогли бы обхватить и три человека. Кора — черная, потрескавшаяся, местами покрытая мхом. Игорь Дмитриевич медленно, с замирающим сердцем, приближался к ней. Под ногами хрустели ветки и, как ему казалось, осколки старых костей.

У подножия липы, почти скрытый высокой сухой травой, лежал плоский серый камень. Ни креста, ни таблички, ни надписи. Просто камень, вросший в землю. Он подошел ближе, наклонился. Камень был холодным, шершавым. На его поверхности темнели пятна лишайника. Он положил на него ладонь. Камень показался ему ледяным, обжигающе ледяным, словно аккумулировал в себе весь холод последних семидесяти лет.

Он выпрямился, огляделся. Вокруг ни души. Только ветер и тени. Он сглотнул, собираясь с духом. Что он должен сказать? «Лида просит прощения. Она раскаивается». Простые слова. Но как их произнести в этом царстве мертвых?

— Алексей, — начал он, и собственный голос прозвучал глухо, неестественно. — Алеша. Я пришел от Лидии. Той самой. Она просит у тебя прощения. Она говорит, что не хотела тебе зла. Что любила тебя как брата. И что она раскаивается. Прости ее, если можешь.

Тишина. Ветер стих, словно прислушиваясь. Игорь Дмитриевич стоял, ожидая чего-то. Знака. Движения. Голоса. Но ничего не происходило. Только облака медленно ползли по небу, закрывая луну.

Он уже собирался повернуться и уйти, решив, что выполнил просьбу и теперь свободен, как вдруг почувствовал, что земля под ногами дрогнула. Совсем чуть-чуть, едва уловимо. Он замер. Камень? Он посмотрел на камень. Тот лежал неподвижно. Но от него начало исходить слабое, едва заметное свечение. Бледно-голубое, словно болотный огонек.

Страх снова сковал его. Он хотел бежать, но не мог пошевелиться. Свечение усилилось, и из камня, словно пар над теплой водой, начал подниматься тонкий, призрачный силуэт. Мужской. Молодой. С размытыми чертами лица. Он стоял, глядя на Игоря Дмитриевича, и в его не-глазах не было ни гнева, ни печали. Только бесконечное, вселенское спокойствие.

— Я слышал, — прозвучал тихий, словно шелест листвы, голос. — Я слышал ее слова через тебя. Я давно простил ее. Я знал, что она не хотела. Это была случайность. Глупая, нелепая случайность. Я не держал зла. Но она сама себя не простила. И это держало нас обоих здесь.

— Так что же мне делать? — спросил Игорь Дмитриевич, чувствуя, как дрожит голос.

— Ты уже сделал. Ты передал ее просьбу. Теперь она услышит мой ответ через тебя. Скажи ей, что я свободен. И она свободна. Скажи, что я жду ее там, где нет страха и вины. И пусть она отпустит.

С этими словами силуэт начал бледнеть, растворяться в ночном воздухе. Свечение камня погасло. И вдруг со стороны оврага, из-за липы, налетел порыв теплого, почти весеннего ветра, наполненного запахом цветущей липы. Он пронесся по кладбищу, разогнал тяжелые тучи, и на мгновение выглянула луна, залив все вокруг серебристым светом.

Игорь Дмитриевич понял, что может двигаться. Он развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом, почти бегом, направился прочь с кладбища. Обратный путь через овраг и пустырь показался ему короче и легче. Страх отступил, уступив место странной, пьянящей легкости. Он сделал это. Он помог. Он был связующим звеном.

Когда он, запыхавшийся и мокрый от пота, добрался до своей квартиры, часы показывали почти полночь. Он запер дверь, сбросил пальто и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Сон сморил его мгновенно, глубокий и спокойный, без сновидений.

Проснулся он поздно, с ощущением, что выспался впервые за много лет. Солнце светило в окно, и даже пыль в его луче казалась не зловещей, а просто пылью. Он встал, умылся, выпил чаю. Пора было на работу. В Слепой фонд.

Он шел по знакомому коридору, и ему казалось, что даже воздух здесь стал чище. Открыл дверь. Замок поддался легко, без скрипа. Внутри было тихо и спокойно. Готический шкаф стоял на своем месте.

Он подошел к нему, взял тетрадь Лиды. Открыл. Записка на промокашке лежала на месте. Но текст на ней изменился. Вместо слов «Прощайте. Лида. 12 сентября 1947 г.» там было написано:

«Спасибо. Я услышала его. Мы свободны. Лида. (без даты)»

И ниже, мелким, почти неразличимым почерком: «В шкафу еще восемь глав. Они ждут своего часа. Будь осторожен, хранитель. Не все дела так просты. Некоторые не хотят, чтобы их заканчивали».

Игорь Дмитриевич медленно закрыл тетрадь и положил ее на полку. Восемь глав. Восемь незаконченных дел. Восемь призраков, жаждущих покоя. Он посмотрел на остальные рукописи. Блокнот с якорем, папка с эссе «О природе тишины», какие-то еще тетради и папки, названий которых он не знал.

Он понял, что это только начало. И он, хочет того или нет, теперь — часть этого архива. Часть этой мрачной, непостижимой библиотеки последних слов.

Вздохнув, он взял с полки блокнот с вытисненным якорем. Тот самый, инженера Волкова, слышавшего голоса из радиоприемника. И открыл первую страницу.

## Глава 3. Частота четыреста шестьдесят два метра

Блокнот с вытисненным на обложке якорем лежал на столе в каморке Игоря Дмитриевича. Он принес его из Слепого фонда сегодня утром, спрятав под кипой никому не нужных формуляров, чтобы не привлекать внимания Веры Павловны. За окном снова моросил дождь, превращая городской пейзаж в размытое серое полотно. Капли барабанили по жестяному отливу подоконника, создавая монотонный, усыпляющий ритм, который в обычный день навевал бы скуку, но сегодня казался зловещим аккомпанементом к предстоящему чтению.

Игорь Дмитриевич сидел, подперев голову руками, и смотрел на блокнот, не решаясь открыть его. После случая с Лидой он знал, что чтение этих рукописей — не просто акт любопытства. Это ритуал. Вызов. Приглашение в мир, балансирующий на грани реального и потустороннего. Текст, прочитанный вслух, пробуждал эхо прошлого, давал голос тем, кто ушел из жизни, оставив за собой шлейф незавершенных дел. И каждое такое дело требовало вмешательства живого человека. Его вмешательства.

Он вспомнил предостережение, оставленное Лидой на промокашке: «Не все дела так просты. Некоторые не хотят, чтобы их заканчивали». Что это значило? Могут ли призраки сопротивляться завершению своих земных тягот? Или, что еще хуже, могут ли они желать не освобождения, а чего-то иного? Мести? Продолжения своего существования в виде тени? Вопросы роились в голове, не находя ответов.

Блокнот инженера Волкова притягивал взгляд. Твердая обложка, обтянутая темно-синим коленкором, с вытисненным золотом якорем — символом надежды, как ни странно. Надежды на что? На спасение? На то, что его последние слова будут кем-то услышаны? Или это просто стандартный переплет, купленный в канцелярском магазине за несколько месяцев до рокового дня?

Игорь Дмитриевич вздохнул, поправил очки и, пересилив внутреннее сопротивление, открыл блокнот. Первая страница. Твердый, уверенный почерк чертежника, выводившего буквы почти печатным шрифтом, рейсфедером, обмакнутым в черную тушь. Никаких эмоций, только сухие факты.

«Константин Михайлович Волков. 1909 года рождения. Инженер-радиотехник. Завод имени Коминтерна, лаборатория номер четыре. Начато 12 марта 1952 года».

Далее шли страницы, заполненные схемами, формулами, расчетами. Радиолампы, конденсаторы, катушки индуктивности, антенные контуры. Игорь Дмитриевич мало что понимал в радиотехнике, его познания ограничивались умением настроить старый приемник «Рекорд» на волну «Маяка». Но даже он видел, что чертежи выполнены с исключительной тщательностью, с любовью к деталям, свойственной настоящему мастеру. Схемы ветвились, как корни деревьев, переплетались, образуя сложные, почти завораживающие узоры. Казалось, инженер Волков пытался создать не просто устройство, а некий механизм, способный улавливать нечто большее, чем обычные радиоволны.

Он листал страницу за страницей, погружаясь в мир проводов и сопротивлений. Расчеты становились все сложнее, почерк — все более нервным. Исчезли ровные линии, появились помарки, зачеркивания, стремительные наброски на полях. Среди формул начали встречаться короткие записи, не имеющие отношения к технике.

«Слышу снова. Частота 462 метра. В диапазоне средних волн не должно быть ничего, кроме помех. Но там — речь. Отчетливая. Они говорят со мной».

«Проверил экранировку. Перепаял контур гетеродина. Сменил лампы. Не помогает. Голоса идут не из эфира. Они идут из самого приемника. Даже когда он выключен из сети».

Игорь Дмитриевич перевернул страницу. На ней была нарисована детальная схема радиоприемника, но поверх нее, жирными, размашистыми линиями, было выведено:

«КТО ВЫ? ПОЧЕМУ ВЫ ЗНАЕТЕ МОЕ ИМЯ?»

И ниже, другим почерком — мелким, колючим, словно написанным иглой:

«Мы те, кого ты не должен слышать. Мы те, кто знает все. Ты украл чертежи Лебедева. Ты знаешь, что за это бывает. Первый отдел уже едет».

Дыхание Игоря Дмитриевича перехватило. Он оторвал взгляд от страницы и оглядел свою каморку. Ему показалось, что в углу, за шкафом с каталожными ящиками, что-то шевельнулось. Тень? Или игра воображения? Он снова посмотрел на блокнот. Вторая запись, мелким почерком, не принадлежала Волкову. Это было очевидно. Волков писал твердо, с нажимом, его буквы были четкими, словно вырезанными по линейке. А эти строчки — кривые, рваные, с наклоном в разные стороны — словно их выводила рука, трясущаяся от холода или страха. Или не рука вовсе.

Как такое возможно? Кто мог писать в блокноте Волкова, кроме него самого? Ответ напрашивался сам собой, и от него веяло ледяным ужасом. Те, кто говорил с ним из приемника. Те, кто знал его имя и его тайну. Они не просто говорили. Они могли материализовывать свои слова на бумаге.

Игорь Дмитриевич сглотнул и продолжил чтение. Теперь записи Волкова стали еще более хаотичными. Он явно находился на грани нервного срыва.

«Они сказали, что придут за мной завтра. Я не знаю, откуда они знают про чертежи. Я действительно взял их. Но я не украл. Я хотел проверить расчеты Лебедева. Он ошибся в третьем каскаде усиления. Я нашел ошибку. Я хотел доказать, что его схема неработоспособна. Но теперь они считают меня вредителем. Шпионом. Что мне делать? Бежать некуда. Семья. Жена. Сын. Если я признаюсь — посадят всех. Если не признаюсь — все равно найдут».

«Сегодня они сказали мне, как можно избежать ареста. Они сказали, что есть способ уйти так, чтобы никто не пострадал. Паяльник. Ванна. Вода. Будет похоже на несчастный случай. Жене выплатят пособие. Сына не тронут. Я думаю об этом весь день».

Игорь Дмитриевич почувствовал, как к горлу подступает ком. Он читал исповедь человека, загнанного в угол системой и, возможно, собственными демонами. Или не демонами? Кто говорил с Волковым из приемника? Были ли это реальные люди из органов госбезопасности, использовавшие какую-то новую технологию психологического давления? Или нечто иное, потустороннее, использовавшее радиоэфир как мост между мирами?

Следующая страница была почти пустой. Только в самом центре, крупными, дрожащими буквами:

«Я решился. Сегодня ночью. Прощайте все. К. М. Волков. 14.04.1952».