# Хаад-Зур 2680—2684

Андрей Клочков

Предлагаемая вашему вниманию книга московского автора, Андрея Клочкова, может быть отнесена к разряду редких. Прежде всего, потому, что при всей кажущейся простоте сюжета и лёгкости подачи материала, она имеет многоплановое смысловое содержание.

Книгу можно читать в пути и на отдыхе как захватывающую историю человека глобального общества будущего, не вписавшегося в современную ему действительность, и высланного на, считавшуюся ранее необитаемой, планету.

© Андрей Алексеевич Клочков, 2026


ISBN 978-5-0070-0265-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга первая

1

Модуль мягко приземлился. Это стало ясно по затихшему вдруг шуму двигателя — мгновения пугающе мертвой тишины перед началом новой, невообразимой для современного человека жизни… Но вот мягко открылись люки шлюзовой камеры, и свежий незнакомый ветер ударил в лицо. Яркий свет пока чужого солнца заполонил все пространство тесного транспортного отсека, слепя и будоража. «Пора», — мелькнуло у меня в голове. На выгрузку — всего тридцать секунд, и автоматический модуль отправится дальше по неведомому мне маршруту. Следовало спешить. На нетвердых, затекших ногах я почти вывалился из шлюзового отсека, лихорадочно освобождаясь от впившихся в плечи лямок двух рюкзаков, висящих спереди и сзади. «Девять, десять…» — стучала кровь в висках, когда я ринулся обратно в отсек и, схватив, как попало, пару кожаных сумок, выбросил их наружу. «Шестнадцать, семнадцать…» — теперь предстояло самое главное: выкатить контейнер. Громоздкий металлический куб полутораметровой высоты, забитый до отказа жизненно важным скарбом, зиждился на четырех колесиках. Нужно было во что бы то ни стало вытянуть его наружу за оставшиеся секунды. Я вцепился руками в холодную, в виде кольца, ручку и потянул что было сил, ощущая глухую боль во всем теле, угнетенном тяжестью рюкзаков, которые не имел возможности снять за время перелета.

Контейнер тяжело и плавно сдвинулся с места. «Слишком медленно!» — твердил я себе, упираясь изо всех сил ногами в истертый до металлических проплешин пол, пытаясь придать максимальное ускорение грузу. «Двадцать четыре, двадцать пять…» Вся моя прежняя и настоящая жизнь сфокусировалась в эти бесценные секунды, руки и ноги потеряли чувствительность, мир замкнулся в зверином чувстве подступившей опасности. Громоздкая коробка с разгона уткнулась нижним краем в мягкую бурую почву и, повалившись на бок, тяжело шлепнулась у входа, едва не раздавив одну из брошенных тут же сумок.

«Двадцать девять, тридцать», — хрипло досчитал я, опускаясь на жесткую, стелющуюся по земле траву. Еще секунду или две модуль стоял неподвижно, потом внутри его конусовидного чрева раздался короткий, приглушенный мощью переборок сигнал, и люки в тот же миг сомкнулись. Тихо загудел движок, и многотонная машина, словно легкий воздушный шарик, взмыла в слепящую голубую высь, чтобы однажды, через три года, в это же самое время вернуться назад за своим пассажиром.

Прошло, наверное, полчаса или больше, а я продолжал сидеть, ничего не ощущая. Нечто подобное оцепенению сковывало чувства и волю, хотя одновременно я все прекрасно осознавал и, как мне казалось, просто пытался настроиться на новую, совершенно чуждую реальность, упорно отторгаемую сознанием.

Однако близился вечер, и надо было как-то готовиться к ночлегу.

Справа, примерно в двух километрах от места высадки, раскинулся бескрайний зеленоватый океан. Он заполнял собой все видимое по эту сторону пространство, нависая над сушей чуть изогнутой, почти неразличимой в бирюзовой дымке линией горизонта. Свежий бриз холодил лицо, наполняя окрестности терпким запахом водорослей и морской соли. Сознание того, что я теперь один на один с этим исполином, наполняло сердце тревогой и одновременно радостным возбуждением от жгучего желания выжить всему наперекор.

По левую руку, примерно в пяти километрах от меня, на пологих холмах раскинулись темные массы какой-то растительности: то ли древесной, то ли кустарниковой — разобраться было невозможно, расстояние было слишком большим. Эти серо-зеленые волны тянулись вдоль побережья до самого края, подобно океану, и наводили на мысль о возможных угрозах, таившихся в их дебрях. Усилием воли я отогнал шевельнувшийся было страх и решил, что равнина, простиравшаяся между океаном и лесом, куда как более безопасна и привлекательна для предстоящего ночлега. Благо тут было много балок, поросших невысокой редкой травой, воронок и ям, в которых можно было укрыться от ветра и внимательных глаз возможных хищников. Кое-где виднелись приземистые, с толстыми, причудливо изогнутыми стволами, отдельно стоящие деревца, что вселяло надежду провести ночь не в кромешной тьме, а у костра.

С трудом расстегнув все еще непослушными пальцами клапан одного из рюкзаков, я вытащил заветный кожаный чехол. Там внутри в разобранном виде лежала знаменитая ижевская «вертикалка» двенадцатого калибра. И, кляня себя на чем свет стоит за напрасно потерянное время, спешно принялся за сборку. «Черт побери, приятель, тут не курорт, чтобы прохлажда-ться!» Наконец гладкая вороненая сталь послушно улеглась в руке; два патрона заняли свое законное место в стволах. Только теперь я смог перевести дух и с удивлением обнаружил, что весь покрылся испариной. Ветер с океана заметно усилился, становилось прохладно. Поднявшись на ноги, я принялся высматривать подходящее для ночлега убежище. И вот поблизости, метрах в ста, сразу за большим серым гладко окатанным валуном, разглядел подходящих размеров воронку с пологими поросшими рыжеватой травкой склонами.

Весь перелет, длившийся что-то около получаса, мне пришлось держать на себе огромные рюкзаки. Если бы я присел, то подняться с такой ношей вряд ли бы смог, поэтому ноги еще подрагивали, а плечи ныли от непривычных нагрузок, когда я направился осмотреть приглянувшееся укрытие. Действительно, воронка была удобной, глубиной по грудь, что давало возможность как из окопа осматривать окрестности, ничем себя не выдавая. Дно было сухое, песчаное, достаточно ровное для установки палатки. За каких-то пять-десять минут вся кладь была перенесена на место ночлега, за исключением контейнера, так как тащить его по рыхлому грунту не было никакой возможности. Я решил разобраться с ним позже, когда окончательно организую надежную стоянку. Еще примерно через час защитного цвета палатка была успешно установлена, все необходимые вещи извлечены и разложены по своим местам, когда я, озираясь, осторожно выбрался из укрытия с ружьем наперевес, чтобы набрать дров.

Прибрежная равнина была все так же безжизненна и уныла. Только на западе клонившееся к линии горизонта красноватое солнце хоть как-то ее оживляло, высвечивая желто-алыми полями овражно-балочный рельеф, зажатый между лесом и океаном. Двигаясь короткими перебежками от камня к ямке, от ямки к овражку, я, наконец, добрался до ближайшего деревца, сильно напоминавшего карликовую сосну, только вместо иголок имевшую узкие и мягкие на ощупь листочки. Двух ударов мачете оказалось достаточно, чтобы перерубить толщиной в руку перекрученный ствол. Так, сделав с десяток ходок, мне удалось набрать внушительную горку пряно пахнущей древесины, которой, казалось, должно хватить на всю ночь.

Я подготовил место для костра и аккуратно сложил из веток шалашик. Вокруг уже сгустились глубокие фиолетово-синие сумерки, и ветер утих. От крошечного огонька зажигалки древесина на удивление легко вспыхнула и загорелась ровным бездымным пламенем — видимо, смолы, имеющиеся в ней, способствовали этому. Выбравшись наружу и отойдя метров тридцать от воронки, я с облегчением убедился в том, что костерка практически не видно. И, уже вернувшись к огню, впервые за день почувствовал острый приступ настоящего голода. Мой продовольственный запас состоял в основном из сверхконцентрированных модулированных продуктов в капсулах, используемых в аварийных ситуациях экипажами дальнего космоплавания. Эти чудо-«препараты» могли поддерживать нормальную жизнедеятельность человека в течение полугода, причем дневная норма составляла всего шесть капсул. Недостатком являлось то, что прием был строго ограничен во времени в течение суток и, далее, их использование по истечении шести месяцев категорически запрещалось, так как последующее воздействие на организм носило фатальный характер. Словом, за полгода нужно было срочно перейти на местные разносолы, или дело дрянь. Кроме капсул я прихватил сухой паек дня на три-четыре и двухлитровую флягу со спиртом. Последняя, правда, относилась к многочисленным медицинским препаратам, которые тоже взял на все случаи жизни, ну или почти на все. Тем не менее спирт — продукт двойного назначения, и я, придвинувшись поближе к огоньку и разогревая консервы, одновременно решал вечный мужской вопрос — пить или не пить? «Нет, надо дерябнуть, а то не усну… Да и за прибытие полагается». Плеснул грамм пятьдесят в глубокую эмалированную кружку, задумался — выпил, выдохнул, закусил.


***


Я лежал на плаще, брошенном поверх душистых и мягких веток хвои, укутавшись спальным мешком как одеялом в обнимку с матовым стволом «ижевки». В палатку почему-то не хотелось. По всему телу разлилось тепло и довольство от выпитого и съеденного. Рядом успокаивающе пощелкивал поленьями бодрый костерок, выхватывая из тьмы чуть подрагивающие в зыбком свете склоны воронки. А дальше, выше, в безграничном пространстве космической тьмы, на разные голоса и лады, смешавшиеся в непостижимый какофонический гомон, звучали миры, блистая мириадами звездных огней.

Какое-то время я лежал завороженный, не в силах оторваться от этой мощи и великолепия. А потом подумал: «Вот где-то там мой бывший дом, моя Земля…» — и вмиг в душе все перевернулось: цунами воспоминаний смел окружающую действительность как хлипкие прибрежные хижины, и перед глазами закружились живые картины еще недавних событий.

После шестимесячного заключения на время следствия в одиночной камере, после того, как жена, близкие друзья и коллеги по работе публично отреклись от меня, был суд.

«Подсудимый Трофим Цимлянский, встаньте. Вы обвиняетесь в серьезном преступлении — в подрыве устоев нашего демократического общества, в пропаганде вредных утопий, которые вы дерзнули называть альтернативой. Вы сеяли губительные семена сомнений среди незрелых умов нашей молодежи, называя существующий строй «игрушечной демократией», и договорились даже до того, что назвали его неорабовладельческим! Наконец, вы обвиняетесь в подстрекательстве к неповиновению интеллигенции и студенчества Всемирному правительству!

В результате проведенного расследования Суд признает вас виновным в государственной измене и приговаривает к конфискации имущества в пользу государства, а также лишению гражданства сроком на три года с отбытием наказания на планете Разочарования. Однако Суд, исходя из высокогуманных принципов нашего общества, дает вам право на выселение с багажом и право возвращения, которое после публичного раскаяния и принесения извинений обществу послужит сигналом к началу восстановления ваших гражданских прав. Если же подсудимый не проявит должного благоразумия, то срок заключения будет продлен еще на три года, и так до полного излечения духовного недуга. Повторяю: мы — гуманное общество и готовы тратить немалые средства на межгалактические транспортировки заблудших овец до тех пор, пока сохраняется хоть какой-то шанс на перевоспитание. Надеемся на ваше скорое прозрение. Да поможет вам Бог!»

Такая вот эмоциональная речь судьи стала финалом многомесячного фарса под названием — «независимое расследование».

Я никогда не занимался политикой, но и не избегал острых критических высказываний коллегам и друзьям по поводу некоторых ее ключевых аспектов. Но это — мое право, законное право гражданина на свободу слова! Поэтому первое время я недоумевал по поводу своего ареста, пока окончательно не убедился, что худшие мои опасения подтвердились и свобода в нашей системе — это такой же миф, как и сама демократия Всемирного правительства. «Ты свободен, пока платишь налоги!» — такая вот шутка моего надзирателя лучше всего выражает суть их свобод.

Я не принимаю нынешний строй как систему, которая стремится к скрытому тотальному контролю жизни человека, рассматривая его самого как свою собственность, пусть важную, но всего лишь собственность, сырье. Система делает из человека потребителя, который бы ни к чему в жизни уже не стремился, кроме как к потреблению навязанных ценностей и сомнительных благ, а система потребляет его самого. Но какое значение это имеет теперь?

Уже после вынесения приговора я поймал себя на мысли, что никакого особенного потрясения не испытываю, только усталость и разочарование, граничащие с полным безразличием к происходящему. «Ну, был рабом системы и за это получал какие-то блага, теперь меня от всего этого освобождают или, как говорят эти куклы, „лишают“ и приговаривают к реальной свободе, полагая, что именно этого я не вынесу, и через три года, если выживу, принесу публичное раскаяние, идеологически укрепляя их высокотехнологичную тюрьму. А у меня такое чувство, что ничего я не теряю, ведь все их „блага“ оказались фальшивкой, мифом! До сих пор я не принадлежал даже самому себе, а только Всемирному правительству!»


***


Проснулся я довольно поздно от слепящего дневного света. В иссиня-синем небе, прямо над головой, висело небольшое одинокое облако. На округлых краях воронки чуть подрагивали на ветру короткие стебли травинок, воздух был чист и по-утреннему прохладен. Тишина и покой царили повсюду. Совершенно не хотелось вылезать из-под уютного спальника, но обстоятельства требовали действий. Я по привычке вытянул руку, чтобы взглянуть на хронометр, но вместо часов там красовался таймер, выданный Управлением исполнения наказаний. Черная металлическая коробочка с округлым табло посередине. Первый раз светозвуковой сигнал будет подан за десять дней до прилета модуля, второй раз — за три дня и последний — за сутки.

Сменив легкий комбинезон на кожаные куртку, и брюки и наскоро позавтракав остатками вчерашнего ужина, я вылез из своего укрытия и осторожно огляделся. Океан был безмятежен и прекрасен. Легкая рябь волн сливалась на линии горизонта в сплошную искрящуюся на солнце гладкую поверхность. Прибрежная зона не выказывала ни единого признака жизни — ни крика птиц, ни отпечатков следов местных зверюшек на песке.

«Ну что же, пора заняться контейнером», — подумал я, направляясь к поваленному на бок ящику. Собственно говоря, мне нужно было решить две главные проблемы. Первая — найти пресную воду (поблизости, похоже, не было ни одного источника). Вторая состояла в том, что я не мог перемещаться на большие расстояния в поисках той же воды и более подходящего для жизни места из-за неподъемного багажа: «Вот черт! Только не хватало загнуться от жажды». В контейнере была всего одна пластиковая бутылка с минералкой, но насколько ее хватит? Прихватив бинокль, бейсболку и патронташ, я извлек главное свое сокровище — мирно спавшую под действием снотворного в специальном ящике годовалую суку ягдтерьера.

Идея взять с собой собаку пришла совершенно случайно и сразу понравилась. Ведь это первоклассный дегустатор! Благодаря ему можно быстро и безопасно перейти на местную пищу, да и компаньон во всех отношениях незаменимый — как-никак живая душа рядом.

Собачка довольно быстро пришла в себя после введенного антидота и, подгоняемая любопытством, присущим всему их роду, занялась обследованием окрестностей нашей стоянки, фыркая и повизгивая от возбуждения.

«Как я тебя понимаю, — думал я, с удовольствием наблюдая за ее настороженно-энергичными движениями. — Только вчера сидела на другом конце галактики, в вольере питомника, среди привычной обстановки, знакомых запахов — и вот в одночасье по воле одного изгоя оказалась в Зазеркалье. Это, должно быть, приличный стресс… Но как же мне тебя назвать?»

Собачка, словно прочитав мои мысли, радостно завиляла хвостиком и принялась черной тенью крутиться у моих ног, подобострастно припадая на задние лапы.

— Ну что ты юлишь, словно муха… О! А это мысль.

Я потрепал ее за бархатистые, вечно настороженные ушки, за что немедленно был награжден торопливым лизанием руки.

— Ах ты, подлиза! Ну-ка, скажи, как тебе нравится кличка — Муха?

Собачка присела и звонко тявкнула, не сводя с меня полных преданности и обожания глаз.

— Вот и отлично. Договорились, умница!

Сухой паек, прихваченный мною, на первое время снимал вопрос продовольствия для моей Мухи, а вот с водой… с водой проблема, о которой никто на Земле даже не заикался. Впрочем, какое это теперь имело значение?

Все дальнейшие мои действия подчинялись суровой необходимости. Первое, что показалось логичным, — воду нужно искать подальше от бесплодного океанского берега — в лесу. Временное убежище необходимо сменить на более укрепленное и надежное; для этого нужен строительный материал, найти который можно тоже только в лесу, поэтому решено было немедленно туда отправиться. Но прежде нужно соорудить какой-нибудь четкий ориентир, так как отыскать воронку на обратном пути среди множества схожих, скрытых кустарником балок и ям было делом почти безнадежным. И так как под рукой ничего, кроме гладко окатанных булыжников, не имелось, пришлось потратить почти три часа на сооружение массивной двухметровой пирамидки, увенчанной очищенным от веток стволиком самого высокого деревца, что удалось отыскать в округе, с привязанной на конце красной футболкой. «Флажок» трепетал под напором дувшего с океана свежего ветра примерно в трех с половиной метрах от поверхности земли, на которой я, прилично подуставший, но довольный, растянулся, подложив под голову рюкзак. Короткий получасовой отдых был просто необходим. Захотелось пить, но я решил пока потерпеть. Климат тут был, похоже, близкий к умеренному, поэтому быстрое обезвоживание не грозило. Стало клонить ко сну, наверное, я даже задремал, но энергичное и влажное прикосновение чего-то теплого и мягкого к носу и щеке быстро вывело меня из состояния забытья. Это подскочившая Муха, поскуливая, облизывала мое лицо, как будто торопя в дорогу.

— Ах ты, шельма! Спасибо, дружочек, знаю, что пора.


***


Прибрежная равнина полого поднималась вверх, что делало мою пирамидку хорошо заметной в бинокль и избавляло от траты времени и сил на создание промежуточного ориентира.

Примерно через два часа хода по пересеченной местности нам удалось добраться до края чащи. Устало опустившись на валун, я с интересом принялся разглядывать этот местный лес, что высился примерно в ста метрах от меня. Муха улеглась рядом, высунув розовый язык, не сводя настороженного взгляда с зарослей.

Вблизи лес оказался совсем не той сплошной стеной, какой представлялся с побережья. Наоборот, между деревьями было много пространства и света, что в последующем обещало относительно легкое путешествие в его глубь. Деревья были странными, очень высокими, с абсолютно гладкой корой. У большинства глянцевые стволы без единой веточки поднимались ввысь метров на сорок и более, и там, увенчанные пышными золотистыми и серебристыми метелками, приглушенно шумели, величественно покачиваясь на ветру. Картина была просто захватывающей. От этих исполинов веяло девственной мощью бесконечного тока времен и умиротворением, что способна внушать только не тронутая человеком природа.

Но поражало еще и то, что диаметр стволов этих гигантов у основания не превышал и метра!

Среди основной зеленовато-серой массы кое-где виднелись невысокие, с корой желтого цвета, внешне похожие на бамбук растения, они-то и привлекли мое внимание: вероятно, их можно будет использовать как строительный материал для будущего убежища.

Удивляло и то, что напрочь отсутствовал травяной покров. Деревья росли буквально на чистом белом песке, и вначале пологий от океана подъем тут становился значительно круче. Складывалось впечатление, что лес рос на гигантских дюнах. Впрочем, это еще предстояло проверить. Но самое главное заключалось в том, что поблизости не наблюдалось даже намека на присутствие источника воды. И это по-настоящему пугало.

Жажда усиливалась, пришлось достать бутыль с минералкой. Плеснув немного в ладонь, подозвал собаку, и та с жадностью принялась слизывать влагу.

«Вот ведь гады. Выбросили человека подыхать на пустынном берегу!» И тут вспомнилось, как за месяц до депортации молоденькая девчонка, капрал службы безопасности, инструктировала меня относительно проживания на планете Разочарования: «Ну что я вам могу сказать, Цимлянский? Отдохнете, позагораете — высадят вас на пляже у теплого океана. Недалеко от леса. Растительный и животный мир планеты близок к нашему. Практически все виды животных пригодны к употреблению в пищу, но только после тщательной термической обработки. Среди растений много злаковых, голосеменных, на отдельных территориях встречаются в небольшом количестве покрытосеменные и папортниковые. Но для вас важнее всего зона высадки, тут вы сможете собирать в лесу орехи, выкапывать клубни разнообразных растений. Вот, возьмите фотографии съедобных плодов, они вам пригодятся. Хищников, опасных для жизни, в окрестностях не выявлено, но планета недостаточно хорошо изучена, и я советую захватить оружие. Океан богат биоресурсами, но в силу местной специфики все они в основном сосредоточены на больших глубинах, хотя двустворчатые моллюски встречаются и на побережье. Ваша задача — продержаться свой срок, и для этого советую не экспериментировать, а придерживаться той диеты, что мы рекомендуем».

Она продолжала что-то говорить в том же духе, в тех же общих чертах, убеждая, что жизнь на планете Разочарования не так уж и трудна. Единственное настоящее лишение — это отсутствие человеческого общения. Но на то и наказание.

Мне тогда и в голову не могло прийти, насколько лживы и бесчеловечны были мои просвещенные палачи. Открывшаяся реальность не имела ничего общего с тем, что мне говорили. Где все эти съедобные растения и плоды, где эти животные?! Даже отпечатков следов нет!

Мои познания о планете Разочарования были ничтожны как до инструктажа, так и после. Помню из школьного курса истории, что открыли ее почти одновременно с другой планетой под названием Эдем. Это были две первые пригодные для жизни планеты, открытые человечеством в нашей галактике. Эпохальное событие, произошедшее около пятисот лет назад! Эдем оказалась планетой, очень богатой природными ресурсами, с более мягким и здоровым, чем на Земле, климатом. Ее колонизация пошла быстрыми темпами, и сегодня около четверти всего человечества своей родиной называет Эдем. А планета Разочарования — ее полный антипод. Более девяноста процентов поверхности покрыто глубоким океаном. Вся ее суша — это небольшие острова и архипелаги. Если говорить о климате, то на большей части планеты он был умеренным или субтропическим; преобладали два сезона — засухи и дождей. Частые землетрясения и извержения вулканов делали эту планету бесперспективной для массовой колонизации, но главное — это крайняя скудость полезных ископаемых, животного и растительного мира. В первые годы единственными посетителями и поселенцами планеты были ученые, но по мере сокращения финансирования научных программ они все меньше и меньше уделяли ей внимания, покуда правительство не решило полностью переключиться на Эдем и поиск новых благоприятных для проживания планет, а планета Разочарования стала местом ссылки особо опасных преступников. Новой галактической Сибирью. Так гласила официальная версия.

«Они приговорили меня к смерти, — с яростью подумал я.- Но мы еще посмотрим, удастся ли вам, господа, привести приговор в исполнение!»

Сделав пару хороших глотков минералки, я решил двигаться вдоль кромки леса, но прежде нужно было отметить место прибытия, чтобы не возникло проблем на обратном пути. Сняв, на всякий случай, ружье с предохранителя и приблизившись к ближайшему дереву, я с чувством рубанул мачете по стволу. Поразительно, но мачете отскочило, не оставив и следа на гладкой коре. При этом звук был таким гулким, словно бабахнули в туземный барабан.

После нескольких безуспешных попыток пришлось отказаться от этой затеи и перейти к другому, тому самому, похожему на бамбук растению. Находилось оно метрах в десяти от меня в глубине леса. Ствол диаметром пятнадцать-двадцать сантиметров уж наверное должен был быть вполне мне по силам, если, конечно, он не такой же чудовищной прочности! Я собирался срубить дерево, чтобы оставить его у валуна, на котором отдыхал, в качестве характерной отметины. Хочу сразу оговориться — ближайшие окрестности были сплошь усеяны массивными неподъемными булыжниками, но использовать какой-либо из них в качестве «маяка» было рискованно в силу их поразительного внешнего сходства.

Я сбросил рюкзак, отложил ружье, прикидывая высоту, на которой начну рубить. Подскочившая Муха уселась тут же, рядом, и почему-то принялась звонко тявкать.

— Ну, что еще такое, чего расшумелась? Только привлекаешь к нам внимание.

Но Муха и не думала униматься, вскочив на лапки и нетерпеливо повиливая купированным хвостиком. Волнение ее стало понятным сразу после второго удара, когда из глубокой зарубки хлынула прозрачная влага. Собачка, не раздумывая, принялась слизывать струящуюся по поверхности ствола жидкость.

Я глядел как зачарованный — мой дегустатор взялся за дело!


***


Не стоит говорить, что после такого события обследование окрестностей в поисках воды отошло на второй план. Я разрубил ствол еще в нескольких местах и понял, что внутри он состоит из изолированных секций, заполненных прозрачным, без цвета и запаха соком. Сам ствол длиной около пяти метров был из-за этого неподъемным, что делало его малопригодным для строительства. Прихватив две емкости длиной около полуметра каждая, взволнованный и исполненный надежд, не мешкая, я отправился в обратный путь. Вернувшись к палатке, весь остаток дня и следующее утро внимательно наблюдал за собакой, которая еще дважды лакала жидкость. Но никаких симптомов отравления не обнаруживалось. Тогда я принял решение выждать еще сутки, а пока заняться переносом вещей из контейнера, а потом и его самого в лагерь.

Все мое существо ликовало: «Если древесный сок безвреден — я спасен! Я обследую эту землю! Я стану ее пионером!»

К вечеру все дела были закончены. Я заготовил дров для костра и принял очередную порцию питательных капсул. Надо сказать, что перейти на них пришлось еще накануне днем. Сухой паек принадлежал только Мухе. И как-то спонтанно возникло желание прогуляться к океану и, возможно, рискнуть… Искупаться.

Погода стояла теплая. Пенные языки волн лениво наползали на влажную прибойную зону и так же неспешно с мягким шипением откатывали назад. Берег был пустынным и ровным, насколько хватало глаз. На пляже в песке валялось множество останков различного вида раковин, обломков, похожих на губки или кораллы. И все они, в отличие от земных, имели самые разные расцветки. Я поднял одну закрученную в спираль голубого цвета ракушку с ярко-желтым пунктиром по периметру. Стенки ее были тонки, и их внутренняя поверхность отливала перламутром. А рядом лежала массивная, размером с ладонь, створка чистого оранжевого цвета, внешне похожая на устричную. Ближе к воде, наполовину зарывшись в песок, покоился настоящий гигант, чем-то напоминавший вазу, ощетинившуюся множеством довольно острых лучей. Он был черен, как антрацит, забрызганный алыми каплями крови.

Муха радостно носилась вдоль линии прибоя, оставляя позади себя фонтанчики брызг, и убегала порой довольно далеко. «Вот ведь интересно, — подумалось мне, — как легко животное адаптируется к новым условиям — и меня, незнакомого ей человека, приняла моментально, и щедро делится своей радостью. Почему многие из нас, людей, лишены такой легкости бытия? Или мы, высшие существа, не созданы для счастья? И, как наркоманы, обречены гоняться за все новыми и большими дозами его, никогда не удовлетворяясь достигнутым?»

Метрах в пятнадцати левее меня лежала темно-бурая приличных размеров колода. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это настоящая окаменелость, испещренная серебристыми нитями металла, похожего на пирит, отложившегося по трещинам и радиусам годовых колец. Место вполне подходило для нашего с Мухой «пикника». Прислонив к колоде ружье, выложив немного пищи для собаки, я с удовольствием скинул надоевшую за эти дни одежду и, осторожно ступая, двинулся в сторону прибоя.

— Сторожи вещи! — строго приказал я жадно поглощавшей кусочки сушеного мяса Мухе, словно она могла меня понять, словно мы были в зале ожидания Московского космопорта, переполненного людьми.

Вода оказалась восхитительной! Зайдя по пояс, я сразу погрузился с головой, наслаждаясь всем своим существом радостным ощущением слияния с океаном. Тем более с инопланетным! Из соображений безопасности отплывать от берега не решился, но и тут, на месте, было превосходно! Попавшая в рот морская вода оказалась такой же горько-соленой на вкус, как и у нас, на Земле. По цвету и прозрачности она тоже ничем не отличалась. Разглядывая подводный мир, удивился отсутствию какой-либо живности: песчаный склон плавно убегал в глубину и метров через двадцать терялся в фиолетовых сумерках. Эта видимая безжизненность несла в себе какой-то отпечаток скрытого напряжения и затаившейся угрозы. Мне стало неуютно, и, посидев еще с минуту, я быстренько и без лишнего шума выбрался на сушу: «Надо быть начеку, все это затишье — только видимость». И с удовольствием растянулся на песке, подставляя еще горячим лучам уставшее за день тело, полностью полагаясь на чутье моей несравненной Мухи, которая не подпустит без предупреждения чужаков.

Красный шар солнца все ближе и ближе клонился к горизонту, растягивая черные тени от колоды и ружья. На океане воцарился полный штиль. Зеркальная поверхность воды, искрясь всеми оттенками алого, несла в себе такой заряд радости и силы, что мне захотелось петь! И я бы спел, если бы не отчаянный лай. Вскочив на ноги, я увидел собаку, энергично разгребающую лапками песок. Недолго думая, выхватив нож, я кинулся к ней на помощь. И очень скоро наткнулся на что-то твердое. Каково же было мое удивление, когда из песка с полуметровой глубины я извлек здоровенного, размером с футбольный мяч двустворчатого моллюска, одного из тех, что были на фото, так любезно предоставленных капралом.

— Вот это удача! Что бы я без тебя делал, зверюга?!

Запеченный на углях моллюск показался невероятно вкусным. Уже засыпая, я с благодарностью взглянул на свернувшуюся у моих ног собачку и понял, что у меня появился настоящий и пока единственный в этом мире друг.


2


С первыми лучами восходящего светила невысокий, худощавый мужчина с загорелым изрезанным морщинами лицом и седыми, отпущенными по пояс волосами неспешной уверенной походкой поднимался по вырубленным в известняковой стене ступеням, ведущим на вершину Большого плато. На вид ему было за пятьдесят. Вся его одежда состояла из подпоясанной накидки, наподобие индейских пончо, и грубой работы кожаных сандалий. В руках он нес небольшую жестянку, наполненную водой. Лестница вела от пещеры, где жил этот человек, к молельному камню, что покоился белой глыбой на краю обрывистого склона плато.

Каждое утро он совершал омовения и открывался, подобно бутону цветка, подставляя свою бессмертную суть щедро разливающейся Божьей благодати. Счастье, которое он научился испытывать от слияния с миром, наделяло его теми силами и талантами, что давали возможность видеть во времени и быть в любой части света, куда бы ни устремлялся его дух. Он уже не мог существовать без молитвы, как клинок без точильного камня, и через эти ежедневные труды получал радость наблюдать жизнь в ее истинном первозданном свете. Все было и просто и сложно, когда перед ним представало, как единое целое, непередаваемое лицо Добра-Зла. При этом люди, с которыми ему когда-то довелось общаться, обязательно обладали двумя лицами, одно из которых всегда «дремало». И только немногие из них желали избавиться от этой двойственности. И еще меньшим такое было по силам.

Привычно усевшись лицом к восходу на отполированную временем поверхность камня и поставив перед собой жестянку, человек вдруг почувствовал, что случилось что-то важное, но что еще предстояло осознать, и он погрузился в молитву. Несколькими часами позже, придя в себя, человек окинул отрешенным взглядом простиравшийся внизу лес, выщербленную ветрами каменистую поверхность плато и уже оторвавшееся от линии горизонта светило.

«Пора собираться в дорогу», — подумал он, поднимаясь на затекшие ноги, и странная, едва уловимая улыбка застыла на его лице. Это был Хаад-Зур.


***


К вечеру того же дня Хаад-Зур покинул пещеру, в которой жил, и легким уверенным шагом опытного следопыта направился к недалекому лесу. Нужно было спешить — тот, кого он ждал столько лет, мог запросто погибнуть от жажды, как многие другие, ранее появлявшиеся на острове. Но тогда он философски относился как к их прибытию, так и к их гибели, а теперь все было иначе. Хаад-Зур мог только удивляться своей уверенности в прибытии нужного человека и решимости его спасти. Внутренний голос звучал так же четко, как голос какого-нибудь попутчика: «Поторапливайся, поторапливайся же!»

Было такое чувство, будто счет времени пошел на часы. А пройти нужно было более пятидесяти километров до того места, где, по видению Хаад-Зура, находился пришелец. И хотя дорога лежала через леса и одну небольшую возвышенность, которую он для себя прозвал Малым плато, можно было уложиться в три дня, если бы не одно «но». Где-то там, в мертвой тишине чащобы лежало узкое и длинное непроходимое до сего дня болото— Чертова топь. Раньше Хаад-Зур обходил его стороной, и это добавляло лишних десять часов пути. А сегодня времени на обход не было, и он нехотя хмурился, отгоняя тревожные мысли, и невольно прибавлял шагу. Он знал: там, в темной воде, сплошь заросшей тиной и ряской, затаилась серьезная опасность, но ничего поделать не мог. Придется рисковать и как-то переходить болото. Пришелец должен быть спасен. Иначе все лишалось смысла, абсолютно все…

Хаад-Зур даже улыбнулся таким мыслям, настолько это было удивительно ему. Но решимость его от этого только крепла.

Лес был редким и светлым, идти было приятно. «Скоро созреют семена, — подумал Хаад-Зур, — будет много работы». В высоких метелках крон ворочался свежий ветерок, слегка раскачивая стройные и гладкие стволы. Из земли, щедро усыпанной сухим древесным опадом, изредка выступали, подобно зубам древних мастодонтов, истертые временем глыбы коренных пород. День близился к концу. Хаад-Зур шел уже около двух часов, не чувствуя никакой усталости, и решил пройти большую часть ночи, оставив на сон не более трех часов.

С первыми лучами восходящего солнца он уже был на ногах. Рельеф местности плавно понижался, и идти было легко. До поры кажущийся безжизненным лес скоро наполнится множеством разнообразных существ, которых обобщенно он называл выползками. Это название выражало суть их существования, так как все они жили под землей и выбирались на поверхность только в конце сезона засухи для поедания созревших плодов растений и брачных игр. В конце сезона дождей они возвращались в подземный мир, в основной массе впадая в спячку. Эти существа служили основным источником протеинов, и Хаад-Зур активно охотился, запасаясь вкусным мясом на долгие месяцы бесплодной засухи.

Выползки, как правило, не имели шерсти, были крайне пугливы и при любом подозрительном шуме спасались бегством. Хотя не все из них могли, в прямом смысле этого слова, бегать по причине отсутствия лап, но ползали очень проворно. Впрочем, часть выползков были активными хищниками, представлявшими реальную угрозу жизни человека. Хаад-Зур всегда брал в дорогу автомат-пистолет. Хоть машинка и была уже старенькой, но еще ни разу не подвела. Всегда, даже в самый засушливый период, существовала вероятность столкнуться нос к носу с каким-нибудь монстром подземного мира, и всегда это означало только одно — кто-то должен был умереть. Все здешние хищники отличались просто дьявольским бесстрашием и свирепостью. Даже если пуститься в бегство, они будут идти по следу, пытаясь взять жертву измором до тех пор, пока сами не обессилят или не столкнутся с непреодолимым препятствием. Иногда такие преследования длились по нескольку дней, Хаад-Зур это хорошо помнил.

Но сегодня он меньше всего думал о собственной безопасности. Его чувства и мысли были обращены к скорому и неизбежному приходу «Грустного Джо» — спутника планеты и скорой встрече с таким важным пришельцем. «Похоже, пришел конец моему одиночеству. Теперь нас будет двое, и мы сможем быстрее и лучше подготовиться к сотому приходу Джо». Хаад-Зур на ходу вытянул пробку из деревянной фляги и сделал несколько глубоких глотков. «Даже не верится, что я здесь уже сто циклов. А мне иногда кажется, что всего несколько дней или недель. Все-таки умеет время, как ничто другое, казаться незаметным».

В середине дня он сделал короткий привал. Устроившись в тени раскидистого «чайного» куста, с удовольствием пообедал чалом — лепешкой из муки благородного ореха с вяленым мясом крапчатого выползка и вдоволь напился воды. Примерно через час Хаад-Зур поднялся на ноги, нарвал листьев с куста и двинулся в путь. «Приду, угощу человека чаем», — подумал он. Конечно же, это растение не имело ничего общего с настоящим чаем, но отвар узких кожистых листьев был душистым и приятным на вкус и действовал как слабое успокоительное, поэтому «чай» Хаад-Зур предпочитал пить только по вечерам.

Опустилась ночь. На черном, как сажа, небосклоне высыпали бриллианты звездных россыпей. Они холодно мерцали сквозь метелки высоких крон и, казалось, своим призрачным слабым светом подсвечивали мертвую тишину уснувшего леса, нарушаемую лишь размеренным шагом Хаад-Зура. Он намеревался пройти еще несколько часов, прежде чем устроиться на ночлег.

Внезапно шум шагов прервался. Тишина сомкнула свои невидимые объятия. И то, что увидел Хаад-Зур, потрясло его не меньше, чем если бы вдруг перед ним внезапно предстали космические пришельцы. Там, далеко в глубине редколесья, наверное, у самой Чертовой топи, разрывая непроглядный покров тьмы, полыхал костер. Его неровное пламя то сжималось в ярко-оранжевую точку, то увеличивалось до размеров искрящейся на зорьке спелой капли росы.

Было ясно, что это люди, но откуда они тут взялись?! Области, по которым двигался Хаад-Зур, до сего дня считались необитаемыми. Ему было известно, что на юге, за Большим плато, где находилась его пещера, на протяжении пятидесяти километров раскинулись труднопроходимые леса, кишащие, особенно в сезон дождей, всевозможными опасными тварями, о существовании которых можно было судить лишь по доносящимся из чащи неутихающим ночным крикам. Рельеф этой местности, которую Хаад-Зур прозвал Беспокойным лесом, был сильно пересеченным: тут было множество ущелий, скал, пещер, каньонов, возвышенностей и впадин, отсекающих друг от друга несколько небольших долин. А если учесть многочисленные нагромождения из поваленных деревьев, преграждавших расселины и низины, то предположение, что люди как-то сумели освоить Беспокойный лес и прийти оттуда, казалось маловероятным. Хотя столько прошло лет с момента первых поселений…

А вот дальше на юг весь остров, с запада на восток, пересекал узкий и безжизненный Лунный хребет. Его отвесные склоны, на несколько сот метров взмывавшие над сушей, плавно погружались в океан далеко за береговой линией и до сих пор считались непреодолимыми. Чтобы перебраться на другую сторону острова, нужна была большая мореходная лодка, способная бороться с течениями и мощной прибойной волной, образующей громадные буруны у подножия скал. Нужно было уходить далеко от побережья, чтобы миновать эти грозные ловушки. А для этого нужны были навыки и отвага — здешний океан всегда таил угрозу большую, чем суша.

Но там, за Лунным хребтом, люди были. Хаад-Зур видел их во время молитв. Часть их жила в степях, раскинувшихся сразу за хребтом, а другие — на высоком и протяженном ступенчатом геологическом образовании — квестах. На квестах росли благородные леса из настоящей древесины. Не то что на других частях острова. И главное, квесты давали начало единственной полноценной реке, которая питалась родниками, бьющими из глубины, и через семьдесят километров пути, пересекая степи, впадала в океан.


За рекой, напротив квест располагалась последняя обширная область — Холмы. Там тоже жили люди.

Поразмыслив, Хаад-Зур решил не приближаться к одинокому огню. В его планы не входило общение с незнакомцами в глухом лесу. Он сгреб в кучу древесный опад и, завернувшись в плащ, улегся на мягкую лесную подстилку, отложив все дальнейшие действия до близкого утра. Уже засыпая, он подумал: «Жгут костер без опаски, не маскируясь — похоже, они здесь не новички…»


***


Как только солнце обнажило свои первые лучи, секущие тьму на востоке, Хаад-Зур засобирался в дорогу. Он решил подобраться к стоянке людей, чтобы выяснить, кто они такие и что тут делают, благо расположились они на пути его следования. Примерно через два часа напряженной ходьбы лес стал заметно редеть. Местность все так же плавно понижалась, и вот уже меж дальних деревьев открылись унылые пустоши Чертовой топи. Хаад-Зур сбавил шаг и теперь, боясь быть обнаруженным, перебирался от дерева к дереву, сняв с предохранителя автомат. Наконец, достигнув края леса, он спрятался за поваленным трухлявым стволом, выискивая взглядом признаки человеческого присутствия. Но никого не было видно. Берега топи заросли густой травой наподобие осоки, поверхность же ее также была затянута влаголюбивой растительностью с чередованием небольших окон темной воды. Болото было с километр шириной, но в длину раз в десять больше. Стояла тяжелая тишина. Выждав с полчаса, Хаад-Зур, наконец, решился покинуть укрытие. «Похоже, никого нет. Либо они ушли, либо… Природа свечения была иной, и люди тут ни при чем», — думал он.

Стараясь как можно меньше производить шума, Хаад-Зур принялся обследовать берег. На первый взгляд не было ничего необычного — трава нигде не примята и ни единого следа или намека на недавнее присутствие человека. «Может, мне померещилось? Да нет, здесь точно горел огонь, я не мог ошибиться!» Растерянно оглядываясь по сторонам, Хаад-Зур продолжал медленно двигаться вдоль сплошной стены осоки, держась немного в стороне на случай внезапной атаки. Набежавший ветерок чуть тронул жесткие листья травы, извлекая из них сухой, едва уловимый шелест. Где-то слабо хрустнул стебель — раз, потом еще раз… Хаад-Зур замер и в этот момент уловил запах сырой золы. Он доносился с противоположного берега небольшой заводи, что лежала метрах в тридцати прямо по ходу.

Кровь учащенно забилась в висках. Стиснув рукоять автомата и ступая еще тише, Хаад-Зур приблизился к самому краю заводи и стал слушать. Но лишь монотонный шум травы царствовал на угрюмых просторах Чертовой топи. Ветер усиливался все более, порой пригибая упрямые стебли к самой воде. На горизонте, над редколесьем, окружавшим со всех сторон плоскую, вытянутую с запада на восток котловину, нависли белые, как сахар, далекие кучевые облака, первые предвестники скорого наступления сезона дождей.

Осторожно раздвинув высокие стебли, Хаад-Зур наконец увидел то, что искал. На другом берегу вся трава была плотно умята. У большого кострища, обложенного вокруг булыжником, стоял тростниковый шалаш и рядом — наполовину вытащенная из воды небольшая долбленка с воткнутым поодаль в илистое дно шестом. Вокруг, насколько хватало глаз, — ни души. Хаад-Зур выбежал на открытое пространство и заглянул в шалаш, держа оружие наизготовку. Там тоже, как он и полагал, никого не оказалось. На полу, выложенном вязанками травы, лежали котомки, туго набитые скарбом, и пара кожаных тюков, прислоненных друг к дружке. Тут же красовался покрытый копотью глиняный котел, а в нем уложенные стопкой четыре миски из очищенной ореховой скорлупы, деревянные ложки и нож из тонкого скола раковины с причудливой резьбой на рукоятке. Но что более всего привлекло внимание Хаад-Зура, так это связанная бечевкой и аккуратно уложенная в сторонке пара гарпунов с костяными наконечниками. «Та-ак, уж не охотнички ли к нам пожаловали?» — подумал он, выходя из шалаша. Времени на осмотр было мало — хозяева могли вернуться в любую минуту. Но все же Хаад-Зур сделал вывод по отсутствию охотничьих трофеев, что прибывшие тут совсем недавно — только-только обосновались. Даже гарпуны не распакованы. Он взглянул на аккуратно выложенное и залитое водой кострище, свежеструганную поверхность долбленки и понял, что пришельцы устраиваются основательно и надолго. Возможно, сейчас они отправились за древесиной для костра и дообустройства лагеря — понадобится коптильня, шесты для растяжки шкур и прочее. Топь в любой сезон была богата живностью, но чтобы ее заполучить, требовалось большое умение, отвага и упорство.

Хаад-Зур еще раз взглянул на лодку. «Без нее топь переходить и долго, и, главное, смертельно опасно, — думал он. — Просто взять ее — значит украсть. Это невозможно. А если заплатить?» Ждать возвращения хозяев Хаад-Зур не собирался — неизвестно, что у них на уме, поэтому действовать он решил иначе. Достал из заплечного мешка кусок материи, которую использовал как скатерку на привалах, и добротный стальной нож в кожаном чехле. Расстелил скатерку у входа в шалаш и положил на нее нож — так сразу заметят и поймут. «Для людей, не знающих железа, такой обмен не просто удача, а дар богов — обижаться пропаже не станут». Не тратя более ни минуты, он сдвинул с топкого берега лодку и, осторожно оттолкнувшись шестом, отчалил. Долбленка была чертовски неустойчивой, и, как ни старался Хаад-Зур ускориться, ничего, кроме бортовой качки и опасных нырков носом, не получалось. Прошло минут пятнадцать, а он был всего метрах в двухстах от берега, с каждой минутой все более ощущая, как начинают полыхать огнем ладони от трения о шероховатый шест.

Болото было мелким, редко где глубина достигала полутора-двух метров, но от этого оно не становилось менее опасным. Хаад-Зур хорошо знал, какие «сюрпризы» таили его темные воды. Тут, например, обитал знаменитый синий слизень — хищная тварь длиною до пяти метров. Он обвивал свою жертву подобно удаву и, присосавшись, впрыскивал желудочный сок, который не просто убивал, а еще и переваривал добычу изнутри, а слизень потом высасывал этот бульон, подобно земному пауку. Внимательно оглядывая пространство вокруг лодки, Хаад-Зур успевал поглядывать и на берег, но там, похоже, так никто и не появился. Наконец, добравшись до середины топи и изрядно подустав, он сбросил темп. «На обратном пути эта скорлупка очень пригодится. Припрячу ее на берегу». Ладони горели огнем, и он вынужден был сделать остановку и обмотать их лоскутами, вырванными из плаща. Покинутый берег был теперь далеко. Топь казалась абсолютно безмятежной и бескрайней. Вокруг застывшей долбленки покачивалось на мелкой ряби множество зеленых пучков спутанных водорослей, а справа по ходу виднелся небольшой остров с вислыми метелками крон чахлых деревцев. Внезапно в нескольких метрах от кормы образовалось несколько водоворотов. Реакция Хаад-Зура была мгновенной — ствол автомата уже отслеживал буруны, неспешно потянувшиеся по дуге вдоль борта. Потом они исчезли. Прошло десять или двадцать минут, и ничего не происходило. Хаад-Зур взялся за шест и сделал несколько осторожных толчков, лодка тронулась, и в этот момент вода вперемешку с водорослями и илом взлетела на воздух. Черный чешуйчатый торс неизвестного монстра завис всей своей тяжестью над бортом, намереваясь нанести решительный смертельный удар. Счет шел на доли секунды, и, уже теряя равновесие, Хаад-Зур успел дать короткую очередь в утыканную желтыми клыками пасть. Падая в воду, как в замедленной съемке, он увидел разлетающиеся с морды осколки чешуйчатых пластин и вдруг лопнувший, словно шарик, беззрачковый глаз. Вынырнув, Хаад-Зур лихорадочно вскарабкался в долбленку, ожидая повторного нападения, но монстр, похоже, агонизировал, плескаясь неподалеку, судорожно подергивая перепончатыми лапами. Когда высовывалась из воды его похожая на тюленью морда, крупные кровавые пузыри надувались и лопались на широком носу. Через минуту он затих.

Что есть сил налегая на шест, Хаад-Зур спешно удалялся от места стычки — мало ли каких еще хищников мог привлечь поднятый шум. Приближающийся берег был уже недалек, и ему как никогда хотелось поскорее ступить на твердую почву. «Повезло мне с лодкой, сильно повезло», — думал он, стараясь дышать ровно.

Четверо наголо бритых коренастых охотников остановились как вкопанные на краю леса. Серия отрывистых слабых хлопков, донесшихся с великого болота, привела их в полнейшее изумление. Бросив на землю ношу — новенькую, только что сработанную лодку, они теперь напряженно вглядывались в топь, пока один из них не издал низкого хриплого вопля, указывая куда-то вдаль на едва различимую движущуюся точку.


***


Хаад-Зур, наконец, достиг берега. Последние метры давались особенно тяжело. Немного придя в себя, он выволок лодку на сушу и укрыл в прибрежной траве. Вся одежда промокла, идти в ней дальше было некомфортно, но и задерживаться, чтобы просушиться, ему не хотелось. Близость к лагерю охотников внушала определенное беспокойство. Поэтому, достав из кожаного заплечного мешка запасную накидку и подпоясавшись, он решил все привести в порядок на следующей стоянке. Почти бегом преодолев пустошь, отделявшую топь от леса, Хаад-Зур оглянулся назад, стараясь запомнить место, где была спрятана долбленка, и невольно посмотрел в ту сторону, откуда приплыл, — у почти неразличимого отсюда шалаша как будто все было по-прежнему спокойно. Постояв с минуту и переведя дух, Хаад-Зур уверенно направился вглубь леса, в целом довольный тем, что сумел быстро и благополучно миновать болото.

Местность полого поднималась. Иногда по пути встречались высыпки крупнозернистого кварцевого песка, напоминавшего своей белизной морскую соль, за которой Хаад-Зур частенько хаживал к побережью. В западной оконечности Большого плато, упиравшегося своим обрывистым склоном в океан, была едва приметная пещерка, доверху заполненная отложениями соли, расход которой особенно возрастал в сезон дождей для вяления мяса выползков. Скоро это время придет.

Ранним вечером без особых происшествий Хаад-Зур вышел к невысокому сильно порушенному водой и ветрами Малому плато. В своих походах он здесь бывал не единожды — всякий раз, как узнавал о прибытии аппарата с новыми узниками. Некоторые из них потом жили у него годами, до самой смерти или до возвращения домой, а некоторых — отъявленных уголовников — он сам не решался брать. Но порой встречались и те, кто отказывался с ним идти, предпочитая дожидаться прибытия аппарата весь срок на месте, не поддаваясь никаким уговорам и доводам о грозящих опасностях. Всем им, независимо от их сути, Хаад-Зур объяснял, как добывать воду и пищу, как выживать на планете. Но чаще люди погибали прежде, чем их удавалось отыскать. Поэтому он всегда торопился. Встреча с землянами теперь стала редким и важным событием, ведь помимо бесценного дара общения он получал и свежие новости с родины. Да и пожитки сосланных со временем, как правило, доставались ему, а там было много полезных вещей, впрочем, эта сторона дела его занимала меньше всего.

Приблизившись к первым каменистым осыпям, Хаад-Зур свернул на восток и, двигаясь вдоль приземистых склонов, менее чем через час достиг узкого ущелья, рассекавшего плато надвое. Тут он и решил заночевать в одной из многочисленных расселин. Развесив мокрую одежду у потрескивающего веселого костерка, он только сейчас почувствовал, насколько устал за эти дни. Сон настиг его прислонившимся к шершавой стенке валуна с недоеденной лепешкой чала на коленях.

Открыв глаза, Хаад-Зур понял, что проспал намного дольше, чем следовало. Солнце поднялось высоко и осветило противоположную от него стену ущелья. Нехорошее чувство тревоги вдруг овладело им — так было всегда, когда он по какой-то причине терял над собой контроль. Но сейчас он еще ощущал и явственно подступившую непонятно откуда опасность. Стараясь как можно меньше производить шума, Хаад-Зур поспешно собрал вещи, затолкал в рот побольше чала и мяса и, выставив вперед автомат, осторожно высунулся из расселины — недалеко справа красовался залитый слепящим солнечным светом вход в ущелье, слева его узкий проход уходил в сумеречную даль, плавно изгибаясь до ближайшего поворота. Вверху застыли только округлые вершины утесов и небесная синь. Едва уловимый ветерок шелестел в полостях плато, гоняя по углам пыль и пучки сухой травы. И ни души. Он двинулся легким крадущимся шагом вглубь ущелья, прижимаясь как можно ближе к стене. Часто останавливаясь и прислушиваясь, минут через сорок он, наконец, увидел вдалеке выход из ущелья. Чувство близкой опасности еще более обострилось. Если зверь затаился, то лучшее место для засады было тут. Собрав волю в кулак, Хаад-Зур двинулся вперед. Сто, пятьдесят, двадцать, десять метров — он даже удивился, что ничего не произошло, когда стоял буквально в шаге от выхода, — зверь себя так ничем и не выдал. А может, и нет никакого зверя? Может быть, это результат обычного перенапряжения? Впереди виднелись пушистые кроны деревьев прибрежного леса, а за ними серебристая махина океана. Хаад-Зур выжидал. Секунды сплетались в минуты и тянулись мучительно долго. И вот он двинулся вперед к свету, и в тот же миг какая-то слабая тень метнулась из боковой трещины и обрушила увесистый удар в челюсть, потом последовал еще и еще один удар. Пространство наполнилось резкими возбужденными воплями. Хаад-Зур, едва держась на ногах, ошарашенный, выбежал из пещеры, прикрывая ладонями лицо, но тут же был повален на землю орущими существами, которые продолжали наносить точные и расчетливые удары в голову и спину. Теряя сознание, он еще успел разглядеть бритоголовых людей с искаженными холодной злобой лицами, и все закончилось в считанные секунды. Густая кровавая пелена повисла перед глазами, сомкнулась — и мир исчез.


3


Утром следующего дня я, наконец, напился сока из ствола дерева. По вкусу он немного напоминал березовый. В общем, приятный напиток. Моллюск же оказался настолько питательным, что у нас с вечера осталась целая его половина. Позавтракав, я заглянул в сообразительные глаза Мухи и, поглаживая ее гладкую шерстку, произнес:

— Ну что, подруга, пойдем еще поищем этих ракушек. Наслаждаться жизнью пока рано.

И действительно, предстояло выбрать место для постоянной стоянки и подобрать строительный материал. Я, даже толком не представляя, что буду строить и как, решил пока заняться заготовкой древесины. Идеи придут позже. Ясно только одно — мое убежище должно быть на примерно равном удалении от моря и леса. И это понятно: в лесу — вода, на побережье — пища. Да и равнина мне казалась более предпочтительным местом обитания — мало ли кто мог водиться в этих чащах. Но прежде чем отправляться на поиски, необходимо было запастись едой хотя бы на пару дней.

Муха отлично понимала, что от нее требовалось, и как только мы вышли на берег, она в течение получаса отыскала трех моллюсков, один из которых напоминал по форме большой турий рог. Кажется, в моем каталоге фотографий он имелся — следовало проверить. Довольные, облепленные мокрым песком, мы уже собрались возвращаться, когда из воды, метрах в ста от берега выскочило странное существо: рыба — не рыба, размером с крупного дельфина, синего цвета в черную поперечную полоску. Существо взмыло над поверхностью, рассеивая мириады искрящихся брызг, и вместо того чтобы плюхнуться обратно в воду, вдруг расправило широкие перепончатые крылья и стало набирать высоту, отклоняясь по дуге от берега. Я с перепугу побросал раковины и перекинул с плеча ружье, не в силах оторвать взгляда от животного. Оно тем временем поднималось все выше и выше и, описав почти правильный круг, развернулось в нашу сторону. Муха, крутилась у моих ног, заливаясь воинственным лаем. Ее не меньше моего потрясла эта встреча. «Стрелять — не стрелять?» — думал я, целясь в стремительно приближающееся тело, но оно не снижалось для атаки, а, напротив, резко отклонилось в глубь побережья и метрах в тридцати пронеслось над нами. На удлиненном туловище со стороны морды я успел разглядеть длинный, с человеческую руку, клюв или бивень, какие бывают у нарвалов — точнее не скажу, и пару прозрачных ласт или плавников, прижатых к белесому брюху. Животное еще метров двести планировало вдоль берега, а затем резко повернуло к океану и там, сделав пару коротких кругов, словно завидев жертву, камнем рухнуло вниз, подняв водяной столб.

Собрав свои трофеи, мы спешно двинулись к лагерю, а летучая тварь, пока я готовил на углях моллюсков, еще несколько раз выныривала и кружилась над океаном, продолжая то ли охоту, то ли игру. «В следующий раз обязательно подстрелю — не стоит ограничиваться одними моллюсками».

Уложив еще горячий «турий рог» в рюкзак и прихватив остатки древесного сока, я решил сегодня добраться до леса и там попытаться определиться со строительным материалом. А на обратном пути пополнить запас влаги и весь следующий день посвятить поиску места для новой стоянки.

Но каково же было мое разочарование, когда, потратив многие часы на изнурительное хождение по лесным окраинам, я так и не смог подыскать подходящей древесины: то попадалась слишком хрупкая, то такая, что и мачете не брало, или с рыхлой мякотью внутри. Все эти растения деревьями можно было назвать условно, только по внешнему виду, так как растительный материал, из которого они состояли, древесиной в обычном понимании не являлся. Озадаченный, я решил изменить планы и на следующий день отправиться как можно дальше вглубь леса, в надежде отыскать хоть что-нибудь стоящее.


***


Встав затемно, плотно позавтракав, я закинул за спину с вечера собранный рюкзак и не спеша двинулся в сторону чернеющей в сумраке нарождающегося дня полоски леса.

Настроение, с тех пор как я обрел воду и пищу, было неизменно приподнятым. Вот и сейчас все меня радостно будоражило: и легкий терпкий бриз с океана, и разбросанные по округе карликовые деревца, так хорошо сгодившиеся для костра, и бегущая где-то впереди собачка, и полные таинственных теней овраги, и весь-весь этот суровый блистательный мир, отданный мне Божьей милостью в пользование и познание!

Меня почему-то совершенно не волновал синдром Робинзона Крузо — не было ни малейшего страха сойти сума от одиночества, и дефицит общения не казался слишком большой проблемой. Может, оттого, что я чувствовал необходимость своего присутствия на этой земле и, конечно, из-за уверенности в том, что на планете где-то должны быть люди, ну, или обязательно появятся, ведь моя депортация была не первой и не последней.

И пусть шуршащие под ногой камушки, и бездонные небеса, и открывающиеся просторы — все оттеняло мое одиночество и ничтожность во Вселенной, но вместе с тем дарило ту несравненную полноту нового бытия, где каждое дуновение ветерка воспринималось как живое обращение, как счастливая возможность не обобщать реальность, а, наоборот, различать детали, ранее совершенно недоступные. Словно во мне проснулось шестое чувство.

Потом я вспомнил о ноутбуке, что лежал еще не расчехленным в палатке. Это была моя любимая модель с шестнадцатидюймовым монитором в титановом корпусе, толщиной с детскую тетрадь. Его аккумуляторы, работающие от солнечной энергии, давали возможность круглосуточно использовать компьютер. «У меня закачаны сотни игр и уйма прочей полезной и развлекательной информации — справочники по различным областям знаний, библиотека шедевров мировой литературы, музыка, фильмы. Если я и заскучаю, то это случится очень нескоро, но, главное, ни одна сволочь теперь не сможет контролировать мою жизнь!»

Сделав короткий привал у края леса, я решил, что буду углубляться в чащу примерно до полудня, а потом поверну назад, так, чтобы до темноты уже быть в лагере.

Рельеф местности довольно круто забирал вверх, и примерно через час изнурительной ходьбы я достиг верхней его отметки и почувствовал начало слабого уклона. Похоже, лес действительно рос на гигантской дюне. Состав деревьев по пути не менялся — все те же никуда не годные образчики. Вокруг было тихо и безмятежно, только ветер покачивал высокие кроны, гоняя их прозрачные тени по песчаному ложу. Иногда где-то поодаль с мягким шумом падала сухая ветка или поскрипывал покрытый сетью трещин ствол, но ничто не могло разорвать царившее повсюду безмолвие. «Идеальное место для раздумий и медитации», — думал я.

А еще через час лес вдруг закончился. Меж просветами дальних деревьев показалось невысокое горное образование, преграждавшее путь. Склоны его, хотя и были испещрены многочисленными трещинами, нишами и расселинами, но оставались достаточно крутыми, чтобы на них так запросто взобраться. Хорошенько приглядевшись и не обнаружив ничего подозрительного, я вышел из укрытия леса и неспешно зашагал по плоскому пустынному пространству, отделявшему меня от стены. Любопытная Муха, правда, как всегда, бежала «впереди паровоза» и уже несколько минут крутилась у подножья, что-то вынюхивая.

Так как в запасе у меня было еще около трех часов, я решил минут десять передохнуть, не представляя даже, в какую сторону двинуться. Самое обидное заключалось в том, что главная цель похода оказалась невыполненной — материал для строительства не найден, и, судя по всему, от поисков древесины придется отказаться вовсе, так как даже в случае удачи транспортировка на такие расстояния представлялась нереальной. «Придется найти какую-то замену. Возможно, воспользуюсь камнем…»

Но если одна задача оказалась невыполнимой, оставалась другая, не менее важная, — разведка местности.

Почему-то выбрав восточное направление — возможно, интуитивно, а возможно, потому, что именно в ту сторону потрусила азартная Муха, — я шел уже минут сорок. Метрах в ста слева тянулась бесконечная стена леса, а по правую руку — стена камня. Отвесные склоны поднимались ввысь метров на тридцать, не больше. Иногда мне мерещилось там какое-то движение, но, присмотревшись, я понимал, что ошибался, и продолжал идти дальше. Несколько раз пришлось обходить довольно протяженные выступы, покрытые бурыми пятнами лишайника, сменявшиеся узкими, забитыми камнем и песком расселинами. Стена на некоторых участках делала плавные изгибы, в целом сохраняя свою широтную направленность. И вот я наткнулся на то, что могло повергнуть в шок, — в склоне вровень с землей красовался небольшой, высотой в три четверти роста человека, лаз. Муха моментально насторожилась, опасливо всматриваясь в густой сумрак, но через мгновение решительно юркнула внутрь. Минутой позже, удовлетворив свое любопытство, она уже крутилась вокруг меня, повиливая купированным хвостиком. Я плеснул немного воды в ладонь и дал собаке попить, попутно разглядывая вход в пещеру, и тут, над самым сводом, увидел полустертую, выбитую на камне надпись! Да, да, это была надпись на немецком языке! Она гласила — «Несчастный Йохан 2252 год». Я чуть не лишился дара речи! «Этой надписи более четырехсот лет! У нас на дворе сейчас 2680-й — так и есть, четыреста двадцать восемь лет!» Подхватив с земли первую попавшуюся ветку, я влетел в пещеру, торопливо щелкая зажигалкой, и, когда тусклое пламя, потрескивая, выхватило из жадных лап тьмы небольшую часть пола и стены, принялся обследовать внутреннее пространство, не в силах подавить волнение. «Возможно, я первый, кто зашел в гости к Йохану за все эти столетия!» Пещерка оказалась небольшой — около шести метров в длину и трех метров в высоту; в дальнем своем конце она расширялась, образуя небольшую овальную залу. Пол был выстлан песком вперемешку с лесной трухой, а стены и своды были гладкими, без рисунков и каких-либо надписей.

«Жаль, что ничего не нашел! — думал я четвертью часа позже, продолжая свое движение. — В принципе пещера может пригодиться как промежуточный лагерь для более дальних путешествий, необходимость в которых теперь более чем очевидна». Так, размышляя и строя планы на ближайшее будущее, я и не заметил, как приблизился к очередному небольшому выступу. Через пару часов следовало сделать большой привал, пообедать и отправляться в обратный путь. И тут мне почудилось, что из-за выступа доносятся какие-то звуки. Они были похожи на крики чаек или обезьян — сразу не поймешь. Мы с Мухой насторожились, изо всех сил прислушиваясь, но вокруг опять все было тихо.

«Наверное, показалось», — подумал я. Но собака, видно, думала иначе, она сорвалась с места и через мгновение исчезла за округлой стенкой выступа. Почти одновременно раздался ее истошный лай. Я кинулся вслед за ней и, позабыв о всякой предосторожности, выбежал на открытое пространство. Впереди, метрах в семидесяти над распластавшимся окровавленным телом человека склонилось четверо лысых здоровяков в странных кожаных одеждах. Один из них держал в руках поднятый над головой увесистый булыжник, явно собираясь обрушить его на лежащего, а его подельники были вооружены короткими палками с острыми, похожими на костяные, наконечниками, что-то вроде дротиков, и, судя по всему, компания собиралась прикончить бедолагу. Но в последний момент им помешали. Яростная атака Мухи обескуражила убийц. Они так и стояли, застыв в своих нелепых позах, обалдело таращась на заходящуюся в визге собаку. Я не успел испугаться, просто понял, что серьезно влип. Руки сами взялись за ружье, палец сдвинул шершавую личинку предохранителя, тело потеряло чувствительность, отделяясь от привычного потока времени. И в этот миг нападавшие заметили меня. Они как-то сразу подобрались, обменялись парой негромких фраз и решительно, плотной группой направились в мою сторону. Тот, что был с камнем, запустил им в собаку и, промахнувшись, вдруг стал гоняться за ней, размахивая дротиком. С ясностью сверкнувшей молнии меня пронзило понимание того, что, во-первых, от них не удастся убежать, и, во-вторых, не удастся договориться.

«Э-э, мужики, не тронь собаку!!!» — зачем-то крикнул я чужим голосом, выцеливая крайнего справа. Они приблизились метров на пятьдесят, взяв дротики наизготовку, и тут до меня донеслось жалобно-пронзительное скуление Мушки — негодяй все-таки смог ее задеть.

Грохот выстрела заложил уши, отражаясь многократным эхом от стен. Лысый сложился пополам и нырнул мордой в песок. Сразу же, почти не целясь, пальнул в обидчика Мухи, тот дернул головой и завалился навзничь, широко раскинув руки и ноги. Оставшиеся двое застыли. Было видно, что они поражены случившимся. Я тем временем переломил ружье — сухо щелкнул механизм автоматического выбрасывания, и через мгновение пара гильз почти одновременно цокнула о камень далеко за спиной. Счет шел на секунды; если бы они бросились на меня в этот момент, то наверняка смогли бы убить. И пока я пытался непослушной рукой вытащить из кармана эти чертовы застрявшие, как назло, патроны, нападавшие вначале немного подались назад, а потом пустились наутек, ловко перепрыгивая через крупные ветки и камни. Я выстрелил еще раз уже метров с семидесяти и опять попал — один из убегавших повалился на сторону, потом вскочил и, держась рукой за бок, тяжело заковылял за товарищем, что-то жалобно крича ему вслед. Тот остановился и, подхватив раненого, поволок его к большой хорошо видной отсюда расселине. Я опомнился и что есть духу кинулся вдогонку — нельзя было дать им уйти, ведь неизвестно, сколько еще разбойников они могли привести за собой. Расстояние между нами быстро сокращалось, беглец, наконец, сообразил, что вдвоем им не уйти, и оттолкнул вконец обмякшего подельника.

Он уже достиг неровного выступа расселины, когда я снова выстрелил. Легкая каменная зыбь, выбитая картечью, взметнулась высокими фонтанчиками, почти в рост фигуры беглеца.

— Черт!!! — похоже, что это был промах.

Перезарядив ружье, я продолжил преследование. У входа, естественно, никого не было, но в нескольких метрах от него на земле красовался четкий кровавый след.

Расселина была узкой и достаточно извилистой, и каждый поворот таил в себе опасность засады. Кровавая дорожка, по которой я двигался, становилась все более густой, и метров через пятьдесят, на неожиданно открывшемся довольно протяженном и прямом участке я разглядел еле плетущуюся фигуру, опирающуюся рукой о каменистые выступы.

— Тормози, козел, а не то замочу, падла!!! — как можно страшнее заорал я. «Интересно, из какого это сериала?» — мелькнуло в голове. Беглец оглянулся, припал спиной к стене и медленно сполз на землю.

Я подходил не торопясь, пытаясь дышать как можно ровнее. «Собственно, почему я не выстрелил сразу? Вот ведь дурак!»

Лысый полулежал, уронив голову на грудь. Похоже, что он уже смирился со своей участью. Сочившаяся из бедра струйка венозной крови образовала темную лужицу на земле. Я поднял ружье и, поколебавшись, прицелился. И в этот момент лысый медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза.

«Хочу видеть воина, который заберет мою жизнь», — хрипло прошептал он. Меня поразило его произношение. Я даже сначала ничего не разобрал. Это был какой-то странный диалект русского языка с включением немецких, арабских и французских слов или французского с включением немецкого, русского и арабского. Только уловил смысл.

Пауза затянулась, и я понял, что не в силах выстрелить вот так просто в раненого, пусть даже врага. В расселине повисла гнетущая тишина. Наконец, опустив оружие, я развернулся и спешно зашагал к выходу: «Он не опасен. Еще до вечера загнется от потери крови… А на Земле за такое дело сидеть бы мне за решеткой лет двадцать, не меньше».


***


Выбравшись наружу, я наконец мог осмотреться и перевести дух.

— Муха! Муха! Ко мне!

Припадая к земле и поскуливая, собачка вылезла из-за большого валуна и, прихрамывая, мелкой трусцой засеменила в мою сторону.

— Жива?! Жива, моя девочка! Ну, что с тобой сделал этот злодей? Давай посмотрим!

Время от времени ее сотрясали волны мелкой дрожи. Она никак не могла выйти из шока, но раны были пустяковые — ушиб и неглубокая царапина. Бедное животное нуждалось в ласке, тычась мордочкой в мои колени.

— Ну, будет, будет, до свадьбы все заживет…

Неподалеку лежали тела нападавших — все были мертвы. «Кто такие? Потомки несчастного Йохана? Не о такой встрече мечталось, — с горечью думал я, обходя трупы. — Одиночество отменяется, но, выходит, от этого только хуже…»

Одежда у разбойников состояла из цельного куска тонкой кожи, хитроумно обмотанного вокруг тела. На поясе у каждого было по костяному ножу и кошелю. На ногах грубой работы полусапоги, стянутые на голени шнуром. Я вытряхнул содержимое одного кошеля — на землю посыпались костяные крючки, клубок ниток из прочного волоса, крупная костяная игла, два продолговатых черных камня и невесомый пучок волокон, по консистенции напоминающий вату. «Огниво, что ли?» — чиркнул камнем о камень и выбил целый водопад серебристых искр. Рядом валялся дротик с широким, зазубренным по обе стороны наконечником, опять же костяным, прочно насаженным на короткое тяжелое древко, которое заслуживало особого внимания. «Ба, да это ж настоящая и очень качественная древесина! Дикари не знают металла, но знают, где растет хорошее дерево».

Настал черед осмотреть их несчастную жертву. Погибший лежал на боку недалеко от расселины, полусогнутым, поджав колени к животу. Это был худощавый мужчина среднего роста, немногим за пятьдесят. Все лицо его, заметно даже издали, было разбито и залито кровью. Кровь запеклась и в спутавшихся необычайно длинных седых волосах. В прорехах порванного в нескольких местах плаща виднелись обширные гематомы и царапины. Сразу бросалось в глаза, что это человек совершенно отличный от дикарей, хотя бы потому, что плащ его был тканым, заплечная сумка с вырванной «с мясом» лямкой, хоть и заношенная до крайности, но — клянусь! — настоящей фабричной работы. И, наконец, он не был лысым. Но по мере того как я приближался все ближе и ближе, я понял, что все выше перечисленное меркнет по сравнению с увиденным. Так и есть! Чуть поодаль, в ногах, слегка присыпанный землей, лежал музейный образчик — пистолет-автомат «Узи»! «Этот человек умел обращаться с огнестрельным оружием?! А почему не стрелял?! Не ожидал нападения? Откуда и куда он шел?» — вопросы сыпались наперебой. Я отряхнул от мусора «Узи» и решил осмотреть содержимое сумки — информация могла быть бесценной. Осторожно приподнял руку погибшего, высвобождая уцелевшую лямку. И тотчас услышал слабый стон! Меня чуть «Кондратий не хватил». Для одного дня и для одного человека — это было многовато… Многовато, говорю!

— Эй, друг, ты живой, что ли, или прикидываешься?! Если живой, то держись, не умирай! То есть… я хочу сказать, что я тебе помогу!

И трясущимися руками стал расстегивать свой рюкзачок — где-то там хранилась дорожная аптечка и фляга с водой.

Наконец, я извлек все необходимое и омыл лицо бедолаги, придерживая его голову. Он открыл глаза и смотрел на меня несколько секунд с недоумением, как бы силясь что-то вспомнить, а потом широко улыбнулся и тихо произнес:

— Живой…

И вновь потерял сознание.

Ну что тут скажешь? Пришлось перенести раненого в обнаруженную пещеру, благо находилась она недалеко, примерно в полутора километрах от места стычки. Меня, конечно, нервировала опасная близость с находившимися где-то неподалеку варварами, но выбора не было. В случае погони с такой ношей все равно не уйти, а в пещере намного безопасней, нежели в лесу или на открытой местности. Словом, я решил отсидеться до следующего утра, а там, как говорят в народе, «будем посмотреть».

Ночь опустилась очень быстро. У потрескивающего углями костра было и тепло, и уютно.

Мы с Мухой доели остатки припасов, и на завтра у нас ничего не оставалось. Наш пациент спокойно спал у огня. Он так пока и не пришел в сознание, но дыхание его было ровным, переломов на теле не обнаружено, и вообще складывалось впечатление, что это очень физически крепкий человек. На всякий случай я ввел ему внутривенно два миллилитра препарата для восстановления тканей и внутренних органов — последнее слово нанотехнологии в медицине. Все это позволяло надеяться, что утром он встанет на ноги и мы сможем идти.

Муха, положив мордочку на лапки, настороженно вглядывалась в черный, как смоль, входной проем. При малейшем шорохе она поднимала голову, чем меня здорово нервировала, потому что ее напряжение передавалось мне. Очень хотелось, чтобы эта ночь побыстрее закончилась, но она только началась. Я с досадой подумал, что, возможно, сегодня так и не сомкну глаз. Очень не хотелось быть застигнутым врасплох.

Время от времени приходилось подбрасывать веток в костер, и тогда пещерка озарялась неровными всполохами красноватого пламени, отвлекая внимание и навевая воспоминания из прошлой жизни. Почему-то вспомнилось, как мы с ребятами, еще в студенческие годы, отправились в большой поход по Волге… Тогда мы тоже ночами сидели у костра на берегу реки, пели песни, выпивали, спорили, строили планы… Чувствуя себя полными сил энтузиастами, способными самостоятельно воплотить в жизнь самые дерзкие мечты. И хотя вслух я всегда подтрунивал над всеми этими фантазиями, но в глубине души тоже был оптимистом-мечтателем. Да и как иначе, если тебе неполных двадцать лет?

— Понимаешь, Цимлянский, сегодня, в условиях торжествующей демократии и гегемонии закона, наше общество сильно, как никогда. Мы стоим на пороге очередной информационной революции. И в том немалая заслуга титанической деятельности нынешнего кабинета правительства. И твой скепсис мне не понятен. Что ты вечно ноешь? Мы же включаемся в большую игру, мы — новое поколение. Нам все карты в руки! Или ты не чувствуешь в себе сил для битвы за место под солнцем?! Тогда отойди в сторону и не путайся под ногами. Так будет честнее! — запальчиво тараторил наш главный спорщик Витька Зотов.

— Когда пройдет время и когда ты поймешь, кто ты — печь демократии или дрова для нее, тогда и поговорим. Но только не забывай, что и печь, и дрова служат для обогрева кучки олигархов — так высоко чтимого тобой Всемирного правительства. Что же касается всех этих техноинфореволюций, то заметь, нас кормят ожиданиями на протяжении поколений, но ничего не происходит. Проще дождаться второго пришествия Христа. Мы медленно и неэффективно, как слепые, движемся, но куда? Это вопрос. А пока я тронут твоим оптимизмом и желанием толкаться локтями — за место под демократическим солнцем. Только смотри не обгори, сынок.

— Вообще-то я могу и по мордам за такое высокомерие дать! — горячился уже изрядно поддавший Витька.

— Да пошел ты…

Ребята нас успевали растаскивать вовремя. А жили мы, в общем-то, дружно.

Не знаю точно, что потом с Витькой стало. Ходили слухи, будто сменил он уйму разных компаний, поработал даже на Эдеме, но ввязался в какой-то конфликт с начальством и в итоге затерялся в Азии мелким клерком на горно-обогатительном комбинате. Запил, потом долго лечился от алкоголизма.

Потом я почему-то вспомнил свою первую любовь — маленькую стройную блондинку из отдела маркетинга, с первого места работы. Ее звали Эмма. Роман был страстным и коротким. Расстались по молодости и глупости, сейчас не вспомню, из-за какого пустяка. Позже, уже после своей женитьбы, я пожалел, но, увы, «поезд ушел».

Вспомнилось, как мы в первый раз поцеловались, сидя за столиком в кафе: играла тихая музыка, за окнами в синих вечерних сумерках лежал снег… И какие неодобрительные взгляды бросала в нашу сторону уже не молодая официантка! А нам, потрясенным невесть откуда свалившимся счастьем, было все равно.

Я открыл глаза оттого, что кто-то осторожно тряс меня за плечо.


4


— Нехорошо будить своего спасителя в такую рань, но времени у нас мало, — послышался ровный уверенный голос.

В бледных рассветных сумерках на красных углях костра пыхтел небольшой медный чайник, а рядом с царственной осанкой сидел человек, протягивая мне дымящуюся чашку и кусок лепешки.

Я не сразу сообразил, что это был раненый: волосы аккуратно зачесаны назад, прорехи на плаще заштопаны, на припухшем лице следы какой-то желтой мази.

— Топленый жир трескуна — первое средство в таких случаях, — ответил он, упреждая вопрос. — Это животное очень похоже на земную ящерицу. В момент возбуждения, резко сгибая и распрямляя хвост, издает характерные звуки, напоминающие треск сухой ветки. Но выпей чаю и, пожалуйста, расскажи, наконец, о себе и о том, как ты тут очутился. Я, обещаю, представлюсь позже.

Было такое странное ощущение, будто он меня спас, а не наоборот. В его облике чувствовалась и властность и сила, но главное — сразу было понятно, что этот человек обладал каким-то исключительным знанием или качеством, которое притягивало к себе и, одновременно, делало его поведение абсолютно искренним, без всякой рисовки. И я как-то сразу понял, что смогу рассказать ему все без утайки — всю свою прежнюю жизнь без страха и стеснения. Но не биографию, конечно, а куда более важные вещи. Я почувствовал, что мне это необходимо самому, возможно, чтобы убедиться в том, что тот старый мир уже утратил былую власть надо мной, что жизнь прямо сейчас начинается с чистого листа, и вместе с ней зарождается мое новое, настоящее «я».

— Трофим Цимлянский. Землянин. Мне тридцать семь лет, по роду занятий управленец среднего звена на транспорте, по образованию — эколог… Родителей я своих не помню. Мне сказали, что они были геологами и погибли при невыясненных обстоятельствах во время экспедиции на одну из планет Солнечной системы, поэтому рос и воспитывался я в частном сиротском приюте на средства, выделенные организацией, где работали мои отец и мать. Потом были лицей, университет…

И потянулся мой неспешный рассказ о жизни как будто малознакомого мне человека, которому дали имя, систему ценностей, образование, норму общественного поведения и обеспечили относительно безбедное существование. Которому следовало бы интересоваться новыми моделями автомобилей, кипеть футбольными страстями, строить планы о покупке собственного дома, самоотверженно бороться за приумножение доходов родной компании, быть лояльным к властям, блюсти законность и чувствовать себя самым свободным и счастливым на свете!

Но Цимлянский с юности выпадал из среднестатистического ряда. Его интересовала суть вещей. Он любил задавать себе вопросы, которым не уделялось внимания средствами массовой информации и пропаганды, и сторонился однажды и навсегда принятых догм.

Он, например, никак не понимал — почему производительность труда из века в век растет, а жизнь только дорожает? И у нас реально нет времени жить! Наши дети брошены на чужих людей! И впоследствии у нас нет ни общего языка, ни сочувствия друг к другу. Ведь все отпущенные силы отдаются на достижение и последующее соответствие вечно растущим материальным стандартам потребления. И почти каждый в той или иной степени оказался заложником и жертвой давным-давно начатой гонки за звание самого «продвинутого пользователя жизни».

Или почему вооруженное знаниями человечество тем не менее не знает, куда движется, — не представляет ясной цели своего развития? Конечно, всякого рода «подкованные» болтуны из политиканов многое на эту тему говорили, все, как всегда, пытаясь объяснить электорату, но ПРАВДЫ в речах не чувствовалось. Было ясно только одно — в этой жизни важно иметь много денег, славы, власти и чего там еще… успеха.

И молодежь, приходя с пустыми надеждами на лучшее будущее в разрекламированный мир «равных возможностей» и победившего гуманизма, сталкивалась с царившими повсюду ложью и эгоизмом. Это недовольство и разочарование порой выплескивалось в стихийные массовые беспорядки, причем повод мог быть любым, даже поражение любимой футбольной команды. А ведь именно реакция молодежи на те или иные социальные раздражители является лучшим индикатором отлаженности государственной системы.

Какие же нас ожидают перспективы, если единственным «топливом» общественного развития стала широко культивируемая всюду жадность?

Время от времени общество сотрясали разоблачения и аресты каких-то заговорщиков, организаторов терактов против Всемирного правительства или военные операции по подавлению Эдемских сепаратистов. Ходили слухи, что все эти заговоры и восстания — дело рук неких могущественных сил, завязанных на военно-промышленный комплекс, существование которого вызывало все больше и больше раздражения в массах — так как угроза внешнего вторжения была чисто гипотетической, из области фантастики. Но продолжались разработки все более совершенных видов оружия, строился звездный флот. На войну тратились огромные бюджетные средства.

Цимлянский не верил никаким слухам. Он вообще мало чему удивлялся, когда понял, что система общественного миропорядка глубоко порочна и что в силу этого ни одно, даже самое лучшее начинание не могло быть воплощено в жизнь в полной мере, так как система любую полезную инициативу приспосабливала в первую очередь под себя и уже потом для общества. Все опасное ею отвергалось и уничтожалось. Ни один харизматичный политик или талантливый чиновник высшего звена уже не мог в одиночку управлять ситуацией, и поэтому все их реформы, программы и заявления со временем стали восприниматься как телевизионные шоу. А сами они — как мегазвезды этого шоу, главной задачей которых являлось убедить общество в том, что они реально владеют обстановкой. Но череда непрекращающихся кризисов упрямо свидетельствовала об обратном.

После таких открытий Цимлянский стал искать опоры в общении с друзьями. Стал больше интересоваться философией, религией, искусством, не упуская при случае возможности предельно откровенно высказываться о деятельности правительства. Пока однажды по доносу его не арестовали и не приговорили к гражданской казни, с отбыванием трехлетнего срока на планете Разочарования.

Подробностями своего прибытия и жизни на планете, вплоть до последних событий, я, наконец, закончил свою-его историю. И перевел дух.


***


— Спасибо за спасение. И спасибо за повествование…

Я пожал протянутую жесткую ладонь.

— Хаад-Зур, — представился незнакомец.

— Такое имя?

— Скорее должность, но об этом позже. А сейчас нам срочно нужно вернуться к раненому. Если он жив — необходимо его допросить. Если мертв, уже неплохо, но если его не окажется на месте — это беда.

Дорога до расселины была недлинной, но Хаад-Зур успел рассказать о своем последнем путешествии, о неожиданной встрече с неведомыми охотниками в этих ранее не обитаемых землях и о том, что мы находимся на большом, по местным меркам, острове, разделенном горным хребтом на две изолированные друг от друга, примерно равные по площади части. Там, за хребтом, жили немногочисленные обитатели — здесь один Хаад-Зур.

— Но какова была цель вашего путешествия?

— Вообще-то я торопился на помощь к тебе. Думал, умрешь от жажды, но ты решил проблему сам и, мало того, умудрился спасти от смерти меня… За всю мою долгую жизнь здесь такое случилось впервые, — в глазах Хаад-Зура блеснула озорная искорка.

— Вы заранее знали о моем прибытии?

— Нет. Но это отдельный рассказ. Не все сразу. Вон видишь, расселина, давай займемся варваром. И еще, прошу — не обращайся ко мне во множественном числе.

— Почему?

— Потому, что у меня одно лицо, в отличие от большинства людей.

— Но это обычная вежливость.

— Будь уважительным в мыслях и поступках. Этого достаточно.

Хаад-Зур примирительно похлопал меня по плечу и так по-доброму улыбнулся, что комментировать было нечего.

Раненого мы нашли в том же месте, где я его оставил. Он лежал в той же позе и, казалось, спал. Единственным изменением в его внешнем облике был жгут, которым он перетянул бедро и тем самым остановил кровотечение. Картечь в двух местах прошла ногу навылет, но кость, кажется, не пострадала.

Хаад-Зур склонился над телом, не касаясь его, как будто к чему-то прислушиваясь.

— Живой, — через мгновение произнес он. — Ты его сумку осматривал?

— Нет.

Среди содержимого не было ничего особенного из ранее мной виденного, кроме тоненького кожаного свитка.

— Смотри, похоже, это карта разведанной ими местности по эту сторону Лунного хребта, — задумчиво произнес Хаад-Зур, разглядывая причудливую схему с многочисленными детальными зарисовками и кривыми столбцами цифр, размещенными на полях свитка. — Так, видишь, тут изображена восточная оконечность Большого плато, прибрежная полоса Беспокойного леса и ближние окрестности Чертовой топи. Вот тут крестиком помечена их стоянка на берегу болота. Уверен, это базовый лагерь. А вот пунктирные линии: одна тянется на запад вдоль берега болота и дальше к побережью, другая через топь на север. Как раз в сторону Малого плато, которое не нанесено.

— Что могут означать эти пунктиры?

— Только одно — разведывательные маршруты. Видимо, они занимались охотой и разведкой одновременно. Но взгляни на самое главное — вот этим кружком на восточной оконечности Лунного хребта, несомненно, обозначено место прохода. Это исключительной важности информация.

— А рисунки и цифры на полях?

— Ну, если я правильно понимаю эту тарабарщину, — Хаад-Зур наморщился, силясь разобрать нанесенные черной краской каракули, — это количество переходов и дней, на них потраченных, наброски растений и выползков, что встречались в пути. Вообще-то довольно подробная информация…

— Что нам делать с пленником?

— Как что? Привести в чувство и допросить! Поверь, это вопрос жизни и смерти.

Мы с трудом выволокли наружу грузное тело охотника и аккуратно уложили у входа в расселину. Он едва слышно стонал. На свету на бледном лице сразу обозначились запавшие вокруг глаз темные круги от значительной кровопотери. Было ясно, что положение критическое и смерть может наступить в любой момент.

Хаад-Зур разжал рот раненому и плеснул немного воды. Потом он извлек из заплечного мешка склянку с какой-то вязкой жидкостью и, капнув содержимым на раны, перебинтовал их, предварительно освободив ногу от перетягивавшего ее жгута.

— Слушайте… Кх-м… — запнулся я. — Послушай, ему необходимо ввести препарат, восстанавливающий ткани и стимулирующий работу сердечной мышцы.

— Действуй.

И это было все, что мы могли для него сделать. Осмотрев лежащие поодаль трупы, Хаад-Зур предложил их захоронить тут же неподалеку, засыпав землей и камнями, чем мы и занимались до самого полудня.

Потом мы отправились в ближний лес и накопали изрядное количество увесистых корней того самого дерева, в стволе которого я обнаружил воду.

— Мамбук — дерево жизни этих мест, — пояснял Хаад-Зур, поглаживая желтый, похожий на бамбук ствол, — да и не дерево это, а трава. На этом побережье вообще деревьев нет — одни травы. Совсем немного деревьев-исполинов можно встретить в Неспокойном лесу, а в основном они растут там, — он неопределенно повел рукой в сторону, — за Лунным хребтом.

Не сильно отягощенные ношей, мы не спеша возвращались к расселине. Муха радостно возглавляла наш отряд, петляя меж всюду валявшихся веток и валунов, вынюхивая каждую мелочь. Она вполне оклемалась и, кажется, была очень рада нашему новому знакомцу, выражая ему всячески свою собачью приязнь. И Хаад-Зур, я заметил это еще утром, отвечал взаимностью, с удовольствием поглаживая ее лохматую мордочку.

Оставив у изголовья бесчувственного пленника чашку с соком мамбука и захватив оружие охотников, мы, наконец, отправились в свою пещерку.


***


Вечерело. Запеченные на углях корни по вкусу напоминали сладкий картофель. И когда Хаад-Зур выложил кожаный мешочек соли грубого помола и нарезанные тонкими полосками розовые куски вяленого мяса, я понял, что никогда не испытывал такого аппетита, как в этот вечер. Отламывая ломтики пресной лепешки-чала и отправляя в рот нежные кусочки мяса, я умудрялся почти одновременно дуть на дымящиеся, обжигающие пальцы, щедро посоленные ломти ароматных корнеплодов божественного мамбука. Хаад-Зур старательно делал вид, что не замечает моей суеты. Минут через двадцать активной работы челюстями я, наконец, отвалился к стенке пещеры и, вытирая испарину со лба, пробубнил:

— Уф, кажется, ничего вкуснее не ел в своей жизни.

— Самое время попить чайку… — Хаад-Зур разлил по чашкам темный пахучий напиток, и я сделал пару экономных глотков, растягивая удовольствие.

В пещере было тепло и уютно. Слабо потрескивал углями костерок. Уставшая за день и сытая Муха растянулась у входа и лишь изредка приоткрывала влажный глаз, поглядывая то на нас, то на огонь, и тут же снова впадала в сладкую дрему. Хаад-Зур устроился напротив, полулежа на собранном в кучу ворохе лесного опада.

— Трофим, когда разберемся с пленным, предлагаю тебе перебраться ко мне, на Большое плато. Это в нескольких днях пути отсюда. Я живу здесь уединенно и очень давно… Даже слишком, по земным меркам. Я знаю, чего тут стоит опасаться и как выживать. Я решил передать тебе свои знания. Что скажешь?

— Спасибо за приглашение — это лучше, чем остаться с глазу на глаз с бродячими отморозками.

Хаад-Зур удовлетворенно кивнул и продолжал:

— Тем более что шансов выжить на берегу просто не существует. Я так понимаю, что тебе немногое известно об этой планете, если ты решился строить лагерь вблизи океана. И этим ты ничем не отличаешься от прочих оказавшихся тут ссыльных.

— Ну да… — и я рассказал вкратце все, чему научила школа и тюрьма: планету признали бесперспективной для колонизации и перепрофилировали. Теперь это место ссылки для особо опасных преступников — в галактическую Сибирь.

— Наша планета имеет спутник, — медленно начал Хаад-Зур. — В шутку первые исследователи прозвали его «Грустный Джо». Возможно, из-за бледно-голубого цвета, который имеет это небесное тело, а возможно, из-за последствий, которые связаны с его приходом. Он стремительно движется по сильно вытянутой эллиптической траектории и раз в пять лет приближается к планете Разочарования на минимальное расстояние. Его диск в этот момент становится равным двум диаметрам земной Луны. И тогда наступают две недели ада: гигантские цунами многократно огибают планету, сметая все на своем пути, величайшие землетрясения и извержения вулканов поглощают и созидают новые участки суши; ураганы, смерчи и шторма неистовствуют все это время; раскаты грома и вспышки молний не утихают ни днем, ни ночью, прорывая сумеречную завесу из ливней и туч. Все живое укрывается или в глубинах океана, или в глубине под землей. Леса, что растут на побережье, полностью исчезают. Погибает более половины животного мира планеты. И еще месяц, а то и два после ухода Джо планету лихорадит. Но потом все на удивление быстро восстанавливается — тут все живые организмы прекрасно приспособлены к такой природной ритмике.

— И когда ждать следующего прихода Джо? — не удержал я рвущегося с губ вопроса.

— Через три месяца. В начале сезона дождей, — сухо ответил Хаад-Зур.

— Что-о?! Так, значит, не было даже шанса?! А я-то думал — почему они не объяснили толком, как добывать воду, пропитание…

— Поверь, не ты первый, кто оказался в такой ситуации. Но, повторяю, не все сразу. Есть вещи, которые человек неспособен воспринять одномоментно. Поэтому наберись терпения — ты еще не раз испытаешь потрясение от того, что узнаешь от меня. А пока радуйся, что переживешь своего первого Джо.

В эту ночь я долго не мог заснуть, и невеселые мысли будоражили мой ум. «Там, где царствует идеология наживы и насилия, там, где обман идет рука об руку с возведенными в абсолют цинизмом и лицемерием, — там логово старого мира, вотчина ветхозаветного человека. И никуда от этого мира не убежать. Можно только его разрушать, ничего не предлагая взамен, и посвятить этому всю жизнь, потому что когда он ранен и занят зализыванием своих ран, жизнь на время становится человечней».

Утром мы навестили пленного, но он был еще очень слаб, и решили перенести допрос на следующий день.

В оставшееся время Хаад-Зур устроил мне длительную экскурсию в лес для ознакомления с различными растениями и их полезными свойствами. Его знания были впечатляющи, и с этого дня я, в прямом смысле, стал его прилежным учеником. Остров был буквально напичкан живностью, но вся она, в основном, сохраняла себя под поверхностью на разных глубинах. Тут было множество корней и клубней, пригодных для медицины, технических нужд и употребления в пищу. Так, сок стеблей некоторых стелющихся по земле трав, похожих на плющ, применялся для изготовления первоклас- сных красителей; я с огромным удивлением узнал, что корни карликовых «деревьев», стволы которых мной использовались на побережье в качестве топлива для костра, были единственным источником сахарозы на острове, их тягучий нектар ничем по вкусу и целебным свойствам не уступал меду. Семена многих трав использовались для приготовления различных масел, хлеба-чала и спиртных напитков. Из волокон растущих на поверхности трав получались добротные ткани и веревки. И многое, многое другое, чему следовало обучиться и что заставляло другими глазами взглянуть на этот кажущийся непосвященному пустынный край. А еще существовал разнообразный животный мир и мир минералов.

— О премудростях ведения сельского хозяйства мы поговорим у меня на плато. Там я устроил что-то вроде фермы, — не без гордости говорил Хаад-Зур, — но чтобы все усвоить, придется попотеть. Согласен?

— А то!

Радость интересной практической деятельности и общения с таким эрудированным человеком рисовала перспективы моего дальнейшего существования здесь только в розовом цвете. И, кажется, я почувствовал себя, впервые в жизни, везунчиком.


***


На следующий день наш пленник, как и ожидалось, окончательно пришел в себя. То есть он был в состоянии внятно отвечать на вопросы. Его взгляд, полный холодной ненависти, исподлобья устремлялся то на меня, то на Хаад-Зура. Он явно нас изучал и не спешил вступать в разговор.

— Дай ему воды и немного клубня, — попросил меня Хаад-Зур, усаживаясь напротив неподвижно лежащего пленника. Впрочем, тот никак не отреагировал на наше подношение.

— Назовись, кто ты и откуда?

Пленник молчал. Молчали и мы. Прошло несколько минут, прежде чем Хаад-Зур решил нарушить тишину:

— Хорошо. Разговора не будет. Сегодня ты умрешь. А твою голову, как и головы твоих подельников, мы насадим на колы и установим их в вашем лагере, чтобы соплеменники, которые отправятся к вам на выручку, увидели ваше вечное бесчестие и позор. — Хаад-Зур встал и собрался уходить, когда охотник нехотя пробубнил:

— Седой волос сказал правду — Вадис-рык не боится смерти, Вадис-рык не хочет бесчестья.

— Тогда отвечай, кто ты и откуда и что тебе нужно в моих владениях?

— Мы не ведали, чьи это владения, когда оказались по эту сторону гор. Мы свободные охотники и воины рода Рык, могучего племени бродяков, что населяет великую Нижнюю и Верхнюю степь.

— Как вам удалось преодолеть хребет?

— После последнего прихода Синей луны часть кручи обвалилась, и открылся чудесный лаз в большое подземелье, которое и вывело наших воинов в новые земли.

— Сколько раз вы посещали мои владения?

— Это четвертый поход…

— Сколько вас было?

— Четверо.

— Зачем вы напали на меня?

— Для охотника-бродяка любая добыча священна.

— Так вы что — каннибалы?! — не удержался я.

— Вадис-рык не знает такого слова. Но нам нужно мясо. Много вяленого мяса для родичей. Скоро придет Луна, и наступят тяжелые дни.

Далее мы выяснили, что племя бродяков состояло из четырех родов: Рык, Клык, Коготь и Пасть — и насчитывало не больше тысячи мужчин; женщин, детей и стариков в расчет не брали. Вождь племени был фигурой выборной и выбирался общим собранием старейшин раз в пять лет, «сразу после ухода Синей луны». Вождь решал вопросы войны и мира и вершил суд. Сегодня вожаком был некто Симур-коготь — хитрый и жестокий человек. Как мы узнали, при Симуре бродяки совершили несколько набегов на своих соседей — «проклятых гордяков и холмовников». Гордяки жили на квестах, а холмовники дальше, в холмистой области за рекой.

И те и другие, в отличие от бродяков, вели оседлый образ жизни.

Набеги принесли кочевникам много пленных, часть из которых была обменена на еду и товары, а часть пошла «на мясо». Рабский труд в их среде не приветствовался.

Однако главным занятием бродяков было собирательство и охота, а не война. Они круглый год кочевали по степи, выкапывая клубни растений, или занимались сбором речных водорослей и моллюсков, которые тоже шли в пищу. В сезон дождей в степях появлялись выползки, на которых они активно охотились. Но когда случались голодные года, людоедство считалось делом обычным. В их среде вообще мало кто умирал своей смертью. Среди стариков было принято отдавать сородичам свое тело для поддержания рода. А на людей других племен они вообще смотрели как на законную дичь.

Во время прихода «Грустного Джо» бродяки разбивали свои шатры в верхней не затапливаемой наводнением части степи, и большим пестрым лагерем пережидали катаклизм. Как ни странно, но именно в это грозное время заключались браки и торговые сделки, обдумывались планы военных походов и решались многочисленные споры, которые могли возникнуть между родами. Это было короткое время тесного общения соплеменников.

Нынешний вождь Симур-коготь, судя по всему, был очень озадачен проблемой перевыборов, поэтому он так серьезно отнесся к открытию новых земель. И сам факт открытия поставил в заслугу исключительно своему «великомудрому» правлению. Он лелеял мечту покорения соседей и господства на всех известных его племени землях.

Но более всего нас потрясло то, что бродяки оказались ярыми атеистами.

— Вы отрицаете Бога?! — изумился Хаад-Зур.

Бродяк презрительно сплюнул и с чувством плохо скрываемого превосходства твердо, как хорошо заученный урок, произнес:

— Наличие Бога делает мое существование лишенным высшего смысла, так как наличие любого авторитета ограничивает мою личную свободу. Наши славные предки считали, что мы избранный народ, наша миссия — вразумлять варваров; Бог — это несвобода! Свобода — удел непокорных.

— Но Бог — это первопричина всего сущего! — возразил я.

— А мы думаем, что Вселенная слишком велика для одного Бога. И что в многоликом мире ничто не может существовать в единственном числе. Если имеется хоть одна планета, пригодная для жизни, значит, найдется и подобная ей, и если шевелится хотя бы одна тварь под светилом — ищи поблизости других. И это истинно так.

— Ну вот, только воинствующих атеистов нам и не хватало, — горько усмехнулся Хаад-Зур. — Кажется, мы выяснили даже больше, чем рассчитывали.

— Вадис-рык слово держит. Держи и ты слово, Седой волос, — убей, но не выставляй меня на посмешище перед сородичами!

— Будь спокоен, варвар. Хаад-Зур слов на ветер не бросает.

При этих словах кровь ударила в бледное лицо раненого, настолько он был оскорблен таким обращением. Он даже попытался приподняться, но только слабо застонал и в бессилии закрыл глаза.

— Неужели ты и вправду его убьешь? — спросил я Хаад-Зура на обратном пути в пещерку.

Было видно, что для него этот вопрос очень болезненный. После долгой паузы он ответил:

— Я не знаю, что с ним делать, — давай думать.

Два последующих дня мы полностью посвятили переносу моего багажа к месту нашей нынешней стоянки. Пока раненый был бессилен, мы могли ни о чем не беспокоиться и только затемно приносили ему воду и еду. Он достаточно быстро шел на поправку, и вечером третьего дня Хаад-Зур объявил, что участь его будет решена на следующее утро. А чтобы пленник не вздумал бежать, для надежности связали ему ноги, полагая, что сил развязать тугие узлы у него не хватит.

До поздней ночи мы ломали голову, как быть с пленным. Естественно, что вопрос убийства даже не обсуждался. Наконец, решили, что пока будем переносить мои вещи в жилище Хаад-Зура, а на это могло уйти от восьми до десяти дней, бродяка поместим в глубокую яму, которую предстояло выкопать следующим днем. За это время он должен полностью выздороветь, чтобы указать путь к месту прохода в Лунном хребте. Там мы его отпустим восвояси с грозными напутствиями никогда не пытаться пересечь хребет вновь. А вот что делать с проходом, придется решать — наверное, взрывать. Задача не из легких, но взрывчатка у Хаад-Зура была. Нужно было любой ценой запереть людоедов на их половине острова.

Утро следующего дня началось неспешно. Мы позавтракали, прихватили лопату и еду для бродяка. По дороге я обратил внимание на глубокую рытвину, что еще раньше заметил между плато и лесом.

— Смотри, почти готовая яма! Немного углубим, подравняем склоны, и готово!

— Да, день начинается удачно, — ответил Хаад-Зур, критически разглядывая рытвину, — очень неплохая находка.

И только Муха не могла понять нашей радости, она уселась неподалеку и, высунув розовый язык, безразлично посматривала на совершенно неинтересную яму.

Чтобы не тратить зря времени, мы немедленно приступили к работе. Почва хоть и была каменистой, но при этом достаточно рыхлой, и через два с небольшим часа усилий получился приличный острог глубиной более трех метров.

— Ну вот и отлично, пора идти за нашим варваром, — устало произнес Хаад-Зур.

— Поздравим его с новосельем, — довольно глупо хмыкнул я.


***


— Не может быть!!! Сбежал, гад!

— Да уж, вижу — новоселье придется отменить, — сказал подоспевший за мной Хаад-Зур.

На том месте, где еще вчера находился обескровленный охотник, лежали лишь обрывки кожаного ремня, которым были стянуты его ноги.

Я чувствовал себя полным идиотом — какой-то дикарь обвел нас вокруг пальца, как пацанов!

— Да как ему удалось?!

— Смотри, — Хаад-Зур поднял лежащий поодаль кожаный чехол, — в нем был тот самый нож, что я оставил на пороге их шалаша на болоте. Похоже, этот Вадис-рык был вожаком. Подлечился, изучил нас и в последний момент упорхнул. Вернется домой героем с бесценным трофеем и великой важности новостью. Неглупый малый.

— Надо было его обыскать… Но он не мог далеко уйти. Думаю, мы его нагоним!

— Не обязательно. Если он ушел вчера вечером — на его месте я бы так и поступил, то будь уверен, он уже пересек болото. А если эти ребята сумели найти мою лодку, то нам ни за что его не достать, — рассуждал Хаад-Зур, — но ты прав в том, что идти ему будет тяжело, и не факт, что он вообще сможет преодолеть такое расстояние. Это примерно дней десять пути здоровому человеку, а раненому? Даже если он сумеет добраться до соплеменников, они не сразу смогут организовать охоту на нас. А если учесть, что вот-вот начнется сезон дождей и охота на выползков отодвинет на второй план любые заботы, тем более накануне прихода Джо… Нет, Трофим, нам пока беспокоиться нечего. Война начнется, если она вообще начнется, только после прихода Джо, не раньше!

— Так что же сейчас?

— Как что? С твоим новосельем заканчивать будем! И побыстрее — дел у нас невпроворот! За месяц до прихода Джо нам нужно запастись пищей хотя бы на полгода вперед.

— Ого…

— Да, мой друг, непростая задача. В год катаклизма выползки не размножаются, потому что времени, чтобы запастись припасами и накопить жир, у них всего месяц-полтора — это против обычных шести. Часть из них погибнет от стихии, а часть от истощения, поэтому только на третий год их поголовье восстанавливается. И в бедных растительностью землях может наступить настоящий голод, поэтому у бродяков и процветает каннибализм. И теперь они будут особенно опасны.

— Так, может быть, нам все же решиться поискать эту пещеру до прихода Джо?

— На отрезке в два десятка километров мы можем ее искать и неделю и месяц, и ничего не найти. Поэтому сегодня нет задачи важнее, чем заготовка продуктов.

В течение восьми последующих дней мы перетаскивали багаж в пещеру Хаад-Зура.

К счастью, наша лодка на болоте нашлась, и это позволило сэкономить немало времени. Самым трудным и даже изматывающим оказался последний поход при транспортировке громоздкого контейнера с остатками поклажи. Но это был слишком ценный предмет, чтобы вот так запросто бросить его на побережье — в отрыве от цивилизации бесполезных вещей вообще не бывает.

Хотя все это мероприятие отнимало немало сил, но и тогда Хаад-Зур не прерывал своих лекций о различных аспектах жизни на острове, в частности, он поделился своими знаниями об обитателях болота. Главное же заключалось в том, что хотя это место опасно и мало изучено, но выползки водились тут круглый год. Это делало его уникальным, возможно, в масштабах всей планеты.

Я легко усваивал новую информацию и с нетерпением ждал того момента, когда Хаад-Зур распахнет двери своей библиотеки.

— Там есть все: подробнейшее описание известной мне части суши от ее истории до кулинарии и медицины, — говорил он.

— Но откуда все это у тебя?

— Со времен первых поселенцев тут всегда жили люди. Вот уже более пятисот лет как моя пещера обитаема. Впрочем, теперь она и твоя.

— А как долго ты тут живешь?

— С ранней юности, с девятнадцати лет…

— Извини, но ты так и не рассказал, за что тебя сослали и кем ты был в прошлой жизни.

— В прошлом я был студентом-картографом и жил в Южной Америке, в Монтевидео, и в числе лучших угодил сюда на практику…

— Да ладно — все знают, что никаких научных экспедиций на эту планету за прошедшие сто и двести лет не было. Может быть, только секретные?

— Трофим, я тебя понимаю, но у каждого своя история. Моя история ждет своего часа и, когда он настанет, ты ее услышишь полностью. Поверь.

Хаад-Зур сказал это так, что больше этой темы я решил не касаться. «Ну, не хочет, и не надо, главное, что я ему действительно почему-то верю».

Пещера его располагалось высоко над землей, на крутом склоне величественного плато. Первые двадцать или тридцать метров восхождения приходилось карабкаться, цепляясь за едва заметные выступы, до небольшого карниза, а дальше — еще столько же, по лестнице, свитой из прочных кожаных ремней, свисающей вдоль абсолютно гладкой отвесной стены. Настоящая неприступная крепость. Весь груз мы поднимали с помощью веревок. Когда я впервые забрался на порог пещеры, то увидел, что наверх, на крышу плато, от нее вели широкие, глубоко вырубленные в стене ступени, снизу абсолютно не заметные.

Внутри пещера представляла собой скорее искусственный тоннель, нежели природное образование, длиной в тридцать и высотой около пяти метров. Он был достаточно прямым, с относительно ровной поверхностью пола и стен, испещренных многочисленными искусно вырубленными полками и нишами, уставленными различной бытовой утварью. На растянутых меж стен веревках висели пучки пахучих трав, выделанные шкуры выползков и куски груботканых материй. У входа ровным рядком выстроились пары сменной обуви, от плетеных тапок до кожаных сапог. На всем лежала печать строгого порядка и чувствовалась твердая хозяйская рука. Заканчивался тоннель глубокой узкой расселиной — природным колодцем с исключительно чистой и холодной водой, прикрытой деревянным щитом.

Справа и слева по ходу имелись по два вырубленных помещения с завешанными циновками входами. Одно из них было залой, где жил Хаад-Зур, тут же располагалась его библиотека. Зала была достаточно просторной: в центре стоял прочный деревянный стол и стулья. На высоте метра от пола в широкой стенной нише лежал внушительных размеров матрац — кожаный чехол, набитый сухой пахучей травой, и пара подушек. Вся площадь залы была устлана множеством разноцветных циновок. С потолка над столом, почти на уровне человеческого роста, свисала тяжелая четырехгранная деревянная рама — люстра с множеством расставленных по периметру глиняных светильников, заполненных маслом. Вдоль стен тянулись стеллажи с многочисленными, уложенными в несколько рядов свитками и книгами. С ними соседствовали ряды с бутылями, кувшинами, эмалированными и стеклянными кружками и прочим мелким необходимым под рукой скарбом. Но главным украшением залы было большое, в человеческий рост, зеркало в простой раме. Оно стояло на невысоком старательно вытесанном подиуме напротив спальной ниши.

Соседнее помещение служило гостиной. По размеру оно не уступало хозяйским апартаментам и было похоже скорее на большую кухню. В центре стоял низкий длинный стол, покрытый плотной скатертью, вдоль которого покоились седалищные подушки. Стены по периметру были уставлены светильниками и внушительных размеров топчанами для отдыха. На многочисленных полках громоздилось множество кухонной утвари разных эпох. А по правую руку от входа, в самом углу, красовался очаг — ствол карстовой воронки с поверхности плато, вертикально пересекавший помещение, образовывал отверстия в потолке и полу. Верхнее отверстие служило естественной вытяжкой. Отверстие в полу было защищено массивной металлической решеткой, на которой разводили огонь, а нижний поддув обеспечивал прекрасное бездымное горение. Словом, все было продумано и неплохо приспособлено для жизни.

Два оставшихся помещения в противоположной стене пещеры предназначались под складские нужды и гостевую.

Гостевая служила, понятное дело, для таких несчастных, как я. Обстановка тут была поистине спартанской. На полу небольшой квадратной комнаты лежали два топчана с подушками и сложенными уголком одеялами. Стены украшали несколько крючьев для одежды и пара просторных полок для личных предметов постояльцев.

Склад меня заинтересовал меньше всего. Это была самая большая в пещере рукотворная зала, наполовину заставленная ящиками и тюками, содержимое которых было неизвестно. Тут же отдельно хранились многочисленные съестные припасы: подвешенные к потолку вяленые тушки выползков, ряды холщовых мешков с корнеплодами, мукой и солью, глиняные кувшины с ореховым маслом и пузатые ступки с солениями.

Я обратил внимание и на пару достаточно объемных, но неглубоких естественных боковых ответвлений, зиявших черными пустотами в теле тоннеля. Это навело на мысль, что пещера все же имела естественное происхождение, но впоследствии неоднократно подвергалась воздействию человека.

Общее впечатление было грандиозным! Хаад-Зур разместил меня в гостевой и перед первым ужином на новом месте вручил небольшую кувалду и зубило.

— Это зачем?

— Это твоя ПОСТОЯННАЯ прописка.

— ..?

И тут Хаад-Зур захохотал, да так заразительно — в полный голос и раскатисто, до слез.

Он долго не мог остановиться, а я стоял в полном недоумении с инструментом в руках.

И вдруг меня тоже захватило, и сам, не зная почему, я совершенно глупо заржал что было сил. Думаю, больше оттого, что все переживания последних недель вдруг схлынули, и все прекрасно завершилось, и жизнь обрела новое фантастическое направление. Здесь, в пещере, я почувствовал свою полную защищенность и непривычное еще чувство свободы, ошеломляющей своим полным безразличия абсолютом.

— Если захочешь, можешь в любом из двух оставшихся аппендиксов вырубить себе жилье. Полезное во всех отношениях занятие, — едва переведя дух, сумел выговорить Хаад-Зур, утирая краем накидки влажные глаза.

И только много позже я оценил важность этого предложения — ведь до меня тут побывало немало ссыльных, а комнат новых так и не прибавилось…


5


На двадцатый день после побега Вадис-рык, наконец, увидел в сизой предрассветной дымке островерхие пики восточной оконечности Лунного хребта. Уже пятые сутки он брел вдоль побережья, экономя остатки воды и пищи. Рана еще беспокоила, и каждый шаг отдавался тупой пульсирующей болью в ноге. Казалось, еще немного — и силы покинут его навсегда. Но теперь он стоял у порога своего дома, и удушающее отчаянье наконец-то ослабило свою смертельную хватку. Вадис-рык издал радостный воинственный крик, предвкушая скорое окончание трагического похода, и, собрав всю волю в кулак, с упорством обреченного заковылял к далеким вершинам.

Поход и вправду оказался страшным. Погибли его родичи, что может быть тяжелее? Но он перехитрил беспощадных врагов, вооруженных грозным оружием, и возвращался домой победителем, овладев сокровищем, которое вознесет его над соплеменниками. Он даже не мог представить, каких почестей будет удостоен. Возможно, случится и такое, что старейшины на ближайших выборах захотят передать власть в его удачливые руки. Сколько можно править Симуру?! И хотя это были слишком смелые мечты, Вадис-рык не сдержал гордой и злой улыбки, сжимая рукоять заткнутого за пояс ножа. Такой же, только в два раза больший нож хранился у вождя бродяков и передавался из поколения в поколение как символ верховной власти и могущества. То-то будет переполоху!

После тяжкого ночного перехода через лес Вадису едва хватило сил, чтобы перебраться через проклятую топь. Он жалел только о том, что не смог потопить вторую лодку, которую его родичи отыскали накануне в прибрежных зарослях, так как едва держался на ногах и рисковал от слабости в любой момент потерять сознание.

Собрав в шалаше все необходимое для дальнего перехода, он высадился на восточной оконечности болота и, укрывшись в травяных джунглях, отлеживался целую неделю, набираясь в дорогу сил.

Бродяк ничего не знал о мамбуке, который рос в избытке в местных лесах, поэтому главной его заботой было взять как можно больший запас воды. Он понимал, что идти будет медленно, и вместо одного захватил два бурдюка и сумку с остатками сушеного мяса.

Весь обратный путь он строил планы мести тщедушным варварам, которые вдвоем — неслыханное дело! — сумели завалить троих лучших разведчиков. А с ним самим обращались как повелители с жалким дикарем! Никто еще так не унижал воинов рода Рык! И никому не удастся избежать справедливого возмездия!

Холодная злоба придавала сил. Он вспомнил, что в прошлые годы в страшных и глухих лесах, подступающих вплотную к Лунному хребту, тоже пропали отряды воинов родов Коготь и Клык, после чего решили эти места обходить стороной. «Я поставлю на совете племени вопрос о большом походе. Если Симур-коготь объявил все эти земли нашими, мы должны сокрушить всех, кто встанет у нас на пути, а не пятиться трусливо к океану!»

Ослепленный яростью, он брел целыми днями как зомби, пробираясь сквозь пустоши и лесные чащобы, доводя себя до полного изнеможения и лишь на коротких привалах забываясь беспокойным сном, часто хохотал, когда его воспаленное воображение рисовало сцены жестокой расправы над Седым волосом и его молодым соплеменником.

Однако пища и, главное, вода вскоре стали заканчиваться. Теперь он вынужден был делать не более пяти глотков в день и проводить долгие полуденные часы в укрытиях от палящих солнечных лучей, постоянно страдая от жажды и голода. Хотя движение в сумерках и по ночам было предпочтительнее, тем более, что идти теперь приходилось по открытой местности побережья, но такое нарушение привычного суточного ритма отнимало последние силы, а с ними таяла и надежда на спасение.

Вскоре Вадис-рык впал в апатию и плелся, спотыкаясь, по бесконечному берегу, ничего не видя перед собой, кроме пустынной, едва различимой в горячем воздухе линии горизонта. Казалось, часы его сочтены.

Последнее, что он запомнил, — это длинная каменистая осыпь, по которой карабкался к черному зияющему проему узкой щели, укрытой в подножии громады мрачных нависающих склонов.

Очнулся Вадис от приглушенного гомона множества голосов. Он приоткрыл глаза и сразу узнал в окружающих своих близких родаков. Они сидели поодаль тесным кружком в его шалаше, о чем-то тревожно переговариваясь. По другую сторону у очага одиноко склонилась фигурка его жены, отрешенно помешивавшей ложкой в дымящимся котле.

— Мимиль… — позвал Вадис-рык.

Она вздрогнула, и в шалаше повисла гробовая тишина.

— Дай воды, Мимиль.

Нечего и говорить, что возвращение охотника наделало много шума в стойбище рода Рык.

Все хотели узнать хоть что-нибудь о подробностях похода, поэтому искали любой предлог для посещения раненого: одни приносили лекарственные настои и мази, другие — продукты питания, а кто-то не пожалел новенького гарпуна, лишь бы разговорить охотника. Особыми посетителями были родственники погибших, они приходили без подарков. Но Вадис-рык держал язык за зубами, ссылаясь на слабость, не отказываясь, впрочем, от подношений, чтобы не обидеть ходоков.

— Дайте оклематься, други, сказ не простой будет, долгий, — приговаривал он, отваживая любопытных и поглаживая укрытый на поясе нож, хищно улыбаясь им в спины.

В конце концов решили собрать общий сход сразу по выздоровлении охотника.

Спустя две недели старейшина рода, уже не молодой, но отличающийся сдержанностью и трезвомыслием Снах-рык велел людям разложить большой костер в центре стойбища, нести браги и угощений, после того как полностью окрепший Вадис-рык явился к нему на поклон.

Едва ли все могли уместиться на небольшом пятачке, окруженном множеством шалашей. Вадис-рык с удовольствием отметил, что собрался весь род — без малого пять сотен голов. Многие были с детьми, даже с грудничками — ничто не могло людей удержать у очагов.

В центр круга, озаряемый пламенем костра, с чувством собственного достоинства, вразвалку вышел Снах-рык и объявил:

— Вольные родичи, сегодня наш брат Вадис-рык, вернувшийся из трудного похода из-за Великой стены, расскажет нам о своих злоключениях, и мы сделаем выводы и дадим оценку его действиям, но прежде помянем наших братьев, что не вернулись с чужбины.

Бродяки молча опорожнили чаши с брагой и уселись на землю.

Вадис-рык вышел к костру. Он почти физически ощущал сотни любопытных взглядов, впившихся в него, и отдавал себе отчет в важности момента:

— Уважаемый старейшина, вольные братья и сестры. Прежде, чем поделиться с вами всем, что довелось мне узнать и пережить, хочу в благодарении склонить голову перед нашими дозорными у лаза. Если бы не они — не стоять бы мне тут и не радоваться встрече с вами. Выпьем в их славу!

Приглушенный гул одобрения прокатился по толпе. Бродяки вновь опрокинули чаши.

— Как вам известно, — начал Вадис-рык, — мы отправились на разведку и за мясом к Великой топи не в первый уже раз…

И потянулся его неспешный и подробный рассказ о местах, которые им удалось повидать, и о выползках, что встретились им на болоте. Но как только он упомянул о Седом волосе, по толпе прокатился вздох изумления, и Вадис понял, что потряс сородичей. Рассказывая о перипетиях преследования и последующей стычки с неожиданно появившимся у расселины варваром, он вызвал эмоции страха и злобы соплеменников, толпа выла от негодования, когда он красочно описал подробности своего пленения. Женщины оплакивали геройски павших братьев, мужчины горестно качали бритыми головами, даже не подозревая о том, сколь нагло Вадис переиначивал некоторые эпизоды. В конце выходило так, что он напал на предводителя варваров — Седого волоса и, ранив его его же собственным ножом, благополучно скрылся от преследования. Этот момент вызвал бурю восторженных возгласов захмелевших бродяков. Только старейшина сохранял молчание и видимое спокойствие. Когда Вадис-рык с дрожью в голосе рассказал о тяготах обратного пути и назвал количество дней, потраченных на него, сородичи принялись на все лады восхищенно расхваливать охотника:

— Молодец! Не опозорил нашего рода!

А Вадис-рык, закончив рассказ, стал призывать старейшину организовать поход против наглых варваров и отомстить за гибель товарищей. Сородичи как один его поддерживали, все чаще прилагаясь к чашам. Но Снах-рык был человеком опытным и не разделял рвений молодого охотника.

— Поход — дело хлопотное, — чуя недоброе, произнес он. — Разве и до этого за стеной не погибали наши люди? Сначала надо все разведать, а потом принимать решения… Ты не обижайся, воин, никто тебя не винит во лжи, но никто не может и подтвердить истинности твоих слов.

Некоторые бродяки согласились с его мнением:

— А что, Снах дело говорит. Проверить надо… Чего горячку-то пороть!

— Братья, сколько же нам еще отсиживаться?! Славный Симур-коготь давно объявил эти земли нашими, там полно мяса и плодов, в то время как мы тут часто голодаем. Я не согласен с тобой, старейшина, и прошу сородичей рассудить наш спор!

Толпа враз смолкла — дело совсем неожиданно приобрело серьезный оборот. Молодой охотник бросал вызов старейшине. По правилам бродяков проигравший должен был стать изгоем или перебраться в другой род со всеми, кто его поддержит. Все решалось прямым голосованием родичей.