Алексей Кручёных
Поэмы
Фонетический роман. 1920 – 1940

* * *

© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2025

* * *

К читателям «Неизданного Кручёных»

Имя Алексея Кручёных (1886–1968) обычно связывают с ранними годами русского авангарда, с временем футуризма и кавказской заумной школы, хотя даже известная часть сочинений этого greatest non-poet, как его аттестовал в первом собрании стихов и трактатов Владимир Марков[1], выходит далеко за рамки мятежного десятилетия. Причём, по замечанию Николая Харджиева, «прочная репутация „заумника“ способствовала тому, что Кручёных попал в разряд „непонятных“, а потому малочитаемых авторов»[2]. Сегодня, разумеется, немыслимо говорить, что он отвергнут или позабыт, но только такой, «привычный» Кручёных (пусть и принимаемый иногда за своего рода алхимика или фальшивомонетчика) и остаётся меткой в культурной памяти и, в конечном счёте, приоритетным объектом внимания и изучения. А уже его деятельность двадцатых годов, отмеченная бегством от беспредметности, сотрудничеством с Лефом, а также популярными брошюрами, нередко осмысливается как начало безвозвратного падения поэта в длительный творческий кризис и чуть ли не как пролог к его уходу из поэзии.

И правда, совсем нетрудно поверить, что с наступлением других времён он просто перестал писать. К такому заключению, например, может прийти не очень внимательный читатель единственного в России собрания его поэзии, которое, как и издание Маркова, завершается 1930 годом, последним в его «печатной» карьере[3]. В предисловии к книге между тем даётся существенное пояснение: «Потом 38 лет отлучения от литературы, но не измены себе, не отказу от своих принципов. 38 лет творчества для себя и для тех, кто был рядом, вернее – с кем он был рядом»[4]. В свою очередь, из разных свидетельств о нём (особенно здесь выделяются циничные очерки Асеева и Вознесенского) сложилось общее мнение, что если Кручёных и не забросил прежние занятия, то они стали для него чем-то маловажным, эпизодическим, – что «грандиозарь» буквально переквалифицировался в библиографа, книжного старьёвщика и торговца чужими рукописями[5]. Наверняка не всем приходит в голову мысль, что этот непоэтический род деятельности был для него одним из немногих способов физического выживания. Ситуацию, в которой поэт оказался незадолго до смерти, предельно ясно охарактеризовал Борис Слуцкий:

Ко времени нашего знакомства Кручёных был на самом дне. Давным-давно выброшенный из печатной литературы в литографированные издания, давным-давно лишённый и литографии, он был забыт. Не знали даже, жив ли он.

Между тем он был жив и нуждался в одеянии и пропитании. Пусть самых приблизительных[6].

Словно в укор всем равнодушным или предвзятым суждениям в архивах продолжает храниться богатейший пласт сочинявшегося бывшим заумником «в стол». «Поздний» Кручёных ещё как существует – не повторяющий себя, но и действительно себе не изменивший (что, наверное, и есть самое важное), разве что порой разменивавший свой дар на полудомашние шутливые вирши или на малоудачные попытки писать «на злобу дня». В сущности, он сохранил верность и фундаментальному принципу своей поэтики, сформулированному в совместной с Хлебниковым книге-манифесте «Слово как таковое» (нет сомнений, что этот пункт предложил именно Кручёных): «Чтоб писалось туго и читалось туго, неудобнее смазных сапог или грузовика в гостиной»[7]. И заумь из его произведений на самом деле никуда не исчезла – осев в авторской поэтической памяти и став точкой отсчёта, возрождённая в необычной лексике «фонетических романов», она ушла в иные формы, обернувшись сюрреализмом «адских» текстов и абсурдизмом бытовых этюдов, графическими изломами и брутальной звукописью лирики, сюжетами об игре случая и новым словотворчеством. Это по-прежнему большой мастер, что не уставал доказывать собеседникам (в том числе Ахматовой) тот же Харджиев. И когда «всё сочинённое» Алексеем Кручёных будет собрано и издано, то вполне может стать очевидным, что его короткий «беспредметный» период был всего лишь ярчайшей предпосылкой к тем произведениям, которые он писал всю последующую жизнь.

* * *

Интерес к позднему наследию Кручёных возник, судя по всему, в конце семидесятых, когда в парижском альманахе «Ковчег» следом за эссе Владимира Казакова «Зудесник» было напечатано стихотворение 1940-х годов «Сон о Филонове»[8]. В начале восьмидесятых фрагмент одного из послевоенных текстов привёл в своих воспоминаниях об Асееве литературовед Дмитрий Молдавский[9]. Вскоре в альманахе «Neue Russische Literatur» (Зальцбург) появился сборный материал, подготовленный Розмари Циглер[10], а Сергей Сигей (С.В. Сигов) начал серию публикаций в своём с Ры Никоновой самодельном журнале «Транспонанс» (Ейск)[11]. Среди прочего в нём были воспроизведены вторая версия поэмы «Игра в аду» (1940) и циклы 1943–1945 годов – «Арабески из Гоголя» и «Слово о подвигах Гоголя»[12]. В 1986 году Сигей собрал тексты «Кручёныхиады» Феофана Буки – вереницы экспромтов Николая Харджиева, дополненной стихами самого Кручёных и их общими опусами, – и изготовил машинописную книжечку, которую семь лет спустя переиздала «Гилея»[13]. Чуть позже в вышедшем в Италии научном сборнике он опубликовал подборку стихов Кручёных и Павла Васильева (частично совместных), обращённых к Нине Голицыной[14]. В те же годы отдельные поздние вещи были напечатаны в разных периодических изданиях[15]; стихотворение середины 1930-х, адресованное бывшему участнику группы «41°» Игорю Терентьеву, добавил в его «Собрание сочинений» Марцио Марцадури[16]; три текста привёл в вышедшей в Германии первой биографии поэта Сергей Сухопаров, до этого сделавший ряд публикаций в украинской прессе[17]. В конце девяностых Нина Гурьянова обстоятельно прокомментировала и поместила в том с мемуарами Кручёных целый блок его стихов, в том числе два «гоголевских» цикла и около тридцати текстов из тетрадей «Борису Пастернаку» (1942)[18]. Уже в начале нашего столетия Евгений Арензон представил стихи из машинописного сборника «Московские встречи» (1943), включая интереснейшую автобиографическую поэму «Встречи с художниками»[19]. Наконец, в 2010-м сотрудниками Государственного музея В.В. Маяковского был репродуцирован рукописный сборник «Ночные каракули» (1932)[20].

П. Васильев. Пародия на О. Мандельштама. 1933. Запись и пометы рукой Кручёных, подпись П. Васильева (ГЛМ, фонд П. Васильева)

Здесь дан едва ли не полный обзор тех материалов, которые по крупицам выуживались из архивов в течение нескольких десятилетий. Этот довольно внушительный перечень, к сожалению, не только не охватывает написанного поэтом за годы его вынужденного «подполья», но отражает лишь малую часть того, что должно быть открыто читателям в первую очередь. Не исчерпан сегодня и массив «постзаумного» Кручёных 1920-х годов – сведения о нём ограничены авторскими печатными «продукциями» и редкими стихами, просочившимися за их пределы, а также единственным дополняющим эти источники недавним исследованием[21]. Выпуски «Неизданного Кручёных» представляют обширный корпус его неизвестных текстов советских лет – это поэмы, любовные и «адские» стихотворные циклы, десятки отдельных стихотворений. Всё это печатается по авторским оригиналам – рукописям, машинописям, черновикам. Самыми неожиданными находками оказались спонтанные поэтические зарисовки, имеющие, по сути, дневниковый характер и не предназначенные даже близкому кругу людей. В сборники войдёт и немногое из ранее опубликованного – уже в этом, первом из них, заново воспроизводятся важные тексты, до сих пор фактически пребывавшие «в слепой зоне» (при этом они даются в поздних версиях), ещё несколько вещей появлялось вне тех или иных авторских циклов, которые теперь будут напечатаны целиком. Надо добавить, что при знакомстве с бесчисленными тетрадями и папками архивов трудно избежать ощущения, что Кручёных затеял с нами очередную игру – только куда более изощрённую, чем его заумь и всевозможные весёлые выходки[22]. Сумбур в записях, обилие редакций, паутина сменяющих друг друга правок, почти непроницаемый почерк черновиков делают работу над подготовкой изданий малопредсказуемой и потому чрезвычайно увлекательной.

Пока намечено три-четыре выпуска «Неизданного Кручёных», но финальная точка в проекте не обозначена. План серии может быть расширен как более глубокими разысканиями, так и новыми идеями, которые, скорее всего, внесут коррективы и в её жанровые или временные границы. Не исключено, что наши «продукции» пополнятся образцами прозы, письмами, неизвестными ранними экспериментами или же, например, агитационными стихами, затерянными в азербайджанских советских газетах. Безусловно, в проекте смогут принять участие любые «друзья Кручёных», готовые поделиться такими открытиями. В заключение хочу поблагодарить Александра Умняшова, без чьей активной помощи эта работа вряд ли смогла бы продвинуться дальше самого общего замысла.

С. Кудрявцев

Поэмы

Козёл-американец
(Фантастическая поэма)

I

Потеплевший фарфор матовой девушки
Прикоснулся к щеке
Франта с бледным безусым лицом
И синевой вокруг губ,
Но, страстно целуя его в шею,
Она заметила щель,
И, не веря,
Что на любовнике маска,
Невеста тревожно спросила:
– Но… разве вы не настоящий?
Отчего же лицо у вас так плохо одето?
Или мне померещилось?.. —
А тот, визгливо подпрыгнув,
Завопил замороженной крысой:
– Это я! Это я!
Лесной царь Самочкин! —
И на эмали камина
Мелькнул короткий хвост
Под козлиным копытом,
Острым пируэтом
Исчезая в трубу!..

II

По запутанным переулкам
Восточного города
Вдоль старых башен
Скользнула дверь —
Поменявшись местом
С окном,
И ещё перескочили
Два этажа,
Загородившись
Длинными буквами.
– Не удивляйтесь, —
Сказал мне студент-технолог, —
Это реклама!
Ведь мы живём в Баку,
Самом американском городе!
Здесь ничего не жалеют,
Чтоб выдержать СЛОГ,
И в Девичьей башне,
Тёмной, старинной,
Где Ханума спасалась
От ласки степного отца
В чёрном лекарстве моря, —
Устроен весёленький дом
И серная баня.
А вот поглядите:
В нарывно-зелёном лице персиянки[23]
Под чадрой
Зреют кровавые веки —
Вполне современный шпинат! —
И, подумав, добавил:
– А ещё Вы увидите
Козью дочку —
Вся история ея нацарапана на пяточке
Персидскими вензелями,
Но их трудно прочесть —
Надо в совершенстве изучить фехтование! —
В это время
Перебежала улицу винтовая лестница,
А за нею
Из-под моста
Выкатился бочкою
Чёрный лохматый бугор.
Вглядевшись, я разобрал,
Что это толстый козёл,
До того жирный,
Что копыта терялись
На уровне живота.
А за толстяком
Шагало
Стадо чёрных и серых коз.
Докатившись до перекрёстка,
Козёл поднялся на дыбы
И стал танцевать
Священный танец
Фаллических жертвоприношений.
Две чёрных козы,
Вытянувшись на задних ногах,
Стройные,
Точно одетые в трико
Амазонки,
Разнузданно[24] вторили его пляске.
Изнемогавший козёл простонал:
– Я треснул, как эти древние камни,
Лбом проламывая путь в Чадростан![25] —
В неистовстве упавший наземь,
Козёл распорол ногами
Свой круглый живот
И сел,
Разрывая копытами нутро.
Горячий ком[26] подкатил под бок.

«Козёл-американец». Страница рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

Дамы, зачёсанные в бинокли,
Любовавшись зрелищем,
Вскрикнули:
– Фи, какой гадкий козлюн! —
И, разомлелые от воспоминаний,
Перегнулись с балкона на мостовую.
На каменной челюсти[27] здания
Осталась только одна,
С ужасом смотревшая
На вылезавшие из лобика дочурки
Молочные рожки.
А муж её,
Мутно-бледный аристократ
С треугольником красного носа,
Схватив ребёнка,
Вздёрнул, как белого паяца,
И стал им вертеть.
С хохотом вскочил на черепичную крышу
Старого готического дома,
Размахивая дочкой.
А она удлинялась[28]
То серым полотенцем,
То воздушною кисеёй,
Касаясь земли,
И голова стала
Как чёрный
Перекошенный молоток.
Отец кричал,
Злостно прищемив
Своё лицо к даме
И указывая на парной трупик:
– В последний раз плюю на всех,
Вот моя навечная месть!
Целуй теперь своего ублюдка[29],
Козлячая любяшка!..[30]

1920–21 г.

Иоганн Протеза

Помни о войне!

I

Вы думаете, – я натуральный?
Ты-ся-ча чер-тей!
Я – Иоганн Протеза!..
Всё тело – в деревяшках,
я облицован медью,
а скрепы – проволока и сталь!
Я по утрам скребусь песком,
и начищаюсь мелом
и смазываюсь маслом,
как наган!
Подпрыгиваю,
сияю весь,
как на параде солнечном
тромбон!..

Отто Дикс. Военные калеки. Офорт. 1920

II

Прислушайтесь, —
не пьяный негр чечётку чешет, —
то весело суставчики мои звенят!
Шарниры, гайки – первый сорт,
в груди все рёбрышки – отличнейшей чеканки,
курю и пью я через шланг —
в работе фабрик специальных
нет изъянки!

III

Погладьте:
я хорошо зачерепашен,
не мёрзнут руки – камышовые клещи,
не знают пальцы ревматизма,
мясцо лишь на щеках
стервец-мороз клюёт
то ласковей, то крепче!..

IV

Смотрите —
на визжащем ролике
Кузькиной подскокой
качусь по тротуару
в плоском тазике,
и, словно гильотина,
вскользну по цементу
в молящуюся церковь.

Там под мычание оргáна
зажмуриваю глаза
и масляно примериваю,
смакуя,
ту массу мяса
свиней в сметане
для наслойки на себя.

Вылезают от ужаса
и студенеют глазюшки
у женщин —
телес постельных,
и мужчины
судорожно,
как перед дуэлью,
запахивают воротники…

V

Смеюсь…
Зачем я бегал за врагом,
когда он тут,
перед отгрызенным войною носом?
Зажму,
зашаркаю вставными челюстями,
чтобы не впиться в икры
и —
задний ход!

Я уезжаю громко,
напрягая все пружины.
Смотрю в плевательницу,
оправляю волосы
и —
вскачь домой
в сундук.

VI

Когда ж развинчиваюсь на ночь,
снимаю
кости по порядку,
скулу и ухо – в формалин,
устраиваю локти.
Со мною остаётся голова
– а в ней восьмушка мозга —
желудка два отростка,
кусочек лёгкого,
печёночный пупок
и сердце —
тикалка
на часовой цепочке…

1924 г.

Иоганн Протеза в баре

I

В электро —
горчичном
фонтане
призмы сцен,
флаконом
зорко
кисти разорвав,
тушью Попи —
Марианна
мёртвый чуб!
Рисуй жирафою:
в улыбок марле
ломаешь руки
на эстраде
и в шевелюры
шарикоподшипником
зрачок пролезь!
Ноги
кривую саблю
добросила
к проигранно —
слезящейся серьге!
У позвонков играй подвязкою.
Колючей проволокой
локти
в крик!
В шелках
до горечи
сечёшься бёдрами —
припадочное банджо!..
____

Глазатый визг…
Захлёбнут зал
глотком восторга…
– Бис! —
Сквозь страх свечей
хлыстом
просвистнет соло!
Всему возможная
ошпаришь
зелёным завитком!
Затылок о колени
при-со-во-куп-ляй
шарф!
Плашмя
зашляпной плахой
ресничьей шпилькой
прокрюгочь!
…шарф
в жирах
под ноги
куафёр
шарк!..
И —
взбесишься под люстру!
Утопленницей света
повисла
на софите
и —
за потолок
зашарь ногой —
расширенный прыжок…

…

А в братской яме
загорожен
душевно нюнит
в поношенном экстазе
мотив Гавайи
недосыпающий оркестр…
крысиным всписком,
тискóм,
доской тоски
притиснутый
в зашлюзь…

II

Подошвой шаришь
среди гостей башмачномордых,
двýпýзых,
о, Марианна,
черногубка,
чечётки Мадонна —
– даёшь парижанку!..
Эрст класс
клац!..
Зря,
скрипя колёсами,
к тебе навстречу
– пламя скипидара
в кровь —
привскоком,
как сочный окорок,
залакированною ножкой
пляшу на стойке
в шумихах дымов
и ядовитых смесей
среди эротических растух
над обелисками
залысенных
пропоиц!
Я вызов шлю
ногастым кавалерам —
кто исступлённее,
захлёбнее
забьётся
К А М Б А Л О Й
влюблённости
до сковородок!?!

III

О, мой добрый Рейн!
Я вечно верен тебе…
За волны твои
виноградникам твоих берегов
отдал
настоящие
руки
и ноги!
Что ещё предложить
тебе,
Марианне…
Марихен?!
Смотри, моя родинка,
булыгой черепов
и золотом
выброшенная
на скатерть,
дымящую шампанским
и шпорой
поцелуев!
Смотри,
овечка,
сбрившая брови
по заказу
Квазимодо мод, —
вот пляшет
моё никелированное
сердце
на цепи!
К щиколотке

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См.: Markov V. Kručenych, Russia's greatest non-poet // Кручёных А.Е. Избранное / Kručenych A.E. Selected works / Ed. and with an introd. by V. Markov. München: Wilhelm Fink, 1973.

Вернуться

2

См.: Харджиев Н.И. От Маяковского до Кручёных: Избр. работы о рус. футуризме / Сост. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2006. С. 388.

Вернуться

3

См.: Кручёных А. Стихотворения, поэмы, романы, опера / Вступ. ст., сост., подг. текста, примеч. С.Р. Красицкого. СПб.: Академ. проект, 2001.

Вернуться

4

См.: Там же. С. 34.

Вернуться

5

См.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников / Сост., вступ. ст., подг. текста и коммент. С. Сухопарова. München: Otto Zagner, 1994. С. 70–83, 87–92, 99–100, 133–136, 165 и др.

Вернуться

6

См.: Там же. С. 174.

Вернуться

7

См.: Кручёных А., Хлебников В. Слово как таковое. [М.]: Типо-лит. т./д. «Я. Данкин и Я. Хомутов», [1913]. С. 3.

Вернуться

8

См.: Ковчег: Лит. журн. Париж. 1978. № 1. С. 44. Н. Гурьянова, перепечатавшая этот текст, полагает, что Казаков и был его публикатором, см.: Память теперь многое разворачивает: Из лит. наследия Кручёных / Сост., послесл., публ. текстов и комм. Н. Гурьяновой. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1999. С. 414.

Вернуться

9

См.: Молдавский Дм. Притяжение сказки: Воспоминания о Н. Асееве, С. Городецком и А. Прокофьеве. М.: Правда, 1980. С. 5. Впоследствии вышел его очерк о встрече с Кручёных, где были процит. уже четыре ст-ния (два объединены в одно), см.: Молдавский Дм. Алексей Кручёных // Нева. 1986. № 11. С. 204–205.

Вернуться

10

См.: Кручёных А.Е. Из неопубл. стихотворений // Neue Russische Literatur. 4–5. 1983. S. 83–95.

Вернуться

11

См.: Транспонанс. № 16 (1983). С. 99–116; № 21 (1984). С. 84–85; № 22 (1984). С. 99–138; № 24 (1984). С. 125–132; № 25 (1984). С. 160–189.

Вернуться

12

Позднее «Арабески из Гоголя» были переизд. Сигеем на типографской основе (см.: Кручёных А. Арабески из Гоголя / Предисл., подг. текста и шрифтовая аранжировка С. Сигея. Ейск: Отдел живописи и графики Ейского ист. – краевед. музея, 1992), а «Игра в аду» и оба «гоголевских» цикла были напечатаны крохотными тиражами в изд-ве М. Евзлина (см.: Кручёных А. Игра в аду. Поэма вторая / Подг. текста, словесные иллюстры и послесл. С. Сигея. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001; Кручёных А. Слово о подвигах Гоголя. Арабески из Гоголя / Подг. текста, илл. и послесл. С. Сигея. Madrid: Ediciones del Hebreo Errante, 2001).

Вернуться

13

См.: Феофан Бука. Кручёныхиада / Предисл. С. Сигея. М.: Гилея, 1993. Исправленный и дополненный автором текст этого изд. опубл. в кн.: Харджиев Н. От Маяковского до Кручёных. С. 410–493.

Вернуться

14

См.: Сигов С. Фирма по изготовлению стихов // Рус. лит. авангард: Мат-лы и исслед. / Под ред. М. Марцадури, Д. Рицци и М. Евзлина. Тренто: Ун-т Тренто, 1990. С. 215–225.

Вернуться

15

См.: День поэзии. 1986. М.: Сов. писатель, 1986. С. 125–126 (публ. С.М. Сухопарова); Сигов С.В. Алексей Кручёных и другие // Приазовские степи. Ейск. 1987. № 50. 28 мар.; Айги Г. Да, тот самый Кручёных, или Неизвестнейший из знаменитейших // В мире книг. 1989. № 4. С. 51–56; Пушкин А.К. «Мирсконца» (Из архива А.Е. Кручёных: стихи, воспоминания, письма Б.Л. Пастернака) // Встречи с прошлым. Вып. 7. М.: Сов. Россия, 1990. С. 500–505, 512, 513, 518.

Вернуться

16

См.: Терентьев И. Собр. соч. / Сост., подг. текста, биогр. справка, вступ. ст. и коммент. М. Марцадури и Т. Никольской. Bologna: S. Francesco, 1988. С. 467–469. Более точная версия текста была опубл. в кн.: Терентьевский сб. 1996 / Под ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 1996. С. 305–311. Первоначально ст-ние появилось в итал. пер. в кн.: Dada russo: L'avanguardia fuori della Rivoluzione / Trad., comm. e note di M. Marzaduri. Bologna: Il cavaliere azzurro, 1984. P. 255–258.

Вернуться

17

См.: Сухопаров С.М. Алексей Кручёных. Судьба будетлянина / Ред. и предисл. В. Казака. München: Otto Zagner, 1992. С. 128, 131, 132. Из его публ. в периодике прежде всего надо упомянуть большой материал об отношениях Кручёных и Б. Пастернака, где приводится их стихотворная переписка: Сухопаров С. «Дорогий Альошо!..» (Борис Пастернак і Олексій Кручоних) // Укрводбудівець. Каховка. 1987. № 96–99; 1988. № 1, 2, 4–7, 11, 14, 15, 17, 18 (на укр. яз.).

Вернуться

18

См.: Память теперь многое разворачивает. С. 261–309.

Вернуться

19

См.: Кручёных А. Стихи из машинописного собр. 1943 г. «Московские встречи» / Публ. и предисл. Е. Арензона // Футурум АРТ. 2002. № 1 (4). С. 16–30.

Вернуться

20

См.: Взорваль. Футуристическая кн. в собр. московских коллекционеров М.Л. Либермана и И.Н. Розанова: Альбом-каталог / Сост. Д.В. Карпова, Е.А. Пономарёвой. М.: Контакт-культура, 2010. С. 140–151.

Вернуться

21

См.: Хачатурян Л.В. Жизнь после Лефа. Рабочие тетради Алексея Кручёных 1927–1930 годов // Рус. литература. 2023. № 4. С. 230–235.

Вернуться

22

Поэт Лев Озеров писал: «Он никогда не паясничал, хотя что-то озорное жило в нём. Что-то детское. Это был ребёнок, дитя. Игрун. До старости лет. Он не взрослел. С годами это озорство стало заметным. Бедствовал и озорничал» (см.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников. С. 145). Об одной из таких выходок рассказала дочь поэта Якова Шведова (речь идёт о 1950-х годах): «Наверное, он был человек озорной. Сейчас, по истечении стольких лет, мне так кажется потому, что проходя мимо нас, детей, игравших во дворе, или при встрече с ним на лестничной площадке нашего дома, он ещё глубже засовывал руки в карманы, поднимал плечи, сводил брови и крякал. Да как крякал! Это производило на нас, малышей, жуткое впечатление. При виде нашего испуга глаза его начинали смеяться, и он ещё раз крякал, но уже не „угрожающе“, а удовлетворённо» (см.: Там же. С. 130–131).

Вернуться

23

Варианты: зазывающей потаскушки; попрошайки.

Вернуться

24

Вариант: залихватски.

Вернуться

25

Строка сопровождается коммент. на полях: Страна, богатая чадрами!! Увы.

Вернуться

26

Вариант: буйвол.

Вернуться

27

Вариант: губе.

Вернуться

28

Вариант: вытягивалась.

Вернуться

29

Варианты: свою дочурку; чернавку.

Вернуться

30

Вариант: чертяшка.

Вернуться