# Пчеловод. Пасека. Начало

Дмитрий Голяков

На похоронах брата Дима понял, что его место не в городе. Он возвращается в заброшенную деревню Погорелку, где когда-то жил дед-пчеловод. Там его ждут старые ульи, тайны в дедовых тетрадях и граница, которую нужно сторожить. Там — тьма из леса и свет, который дают пчёлы. Там — женщина по имени Ирина, которая появляется из ниоткуда, чтобы стать его судьбой. Ему предстоит не просто возродить пасеку, но и принять наследие рода, о котором он не подозревал.

© Дмитрий Голяков, 2026


ISBN 978-5-0069-8487-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава 1. Брат

Золотая осень

Кладбище встретило их запахом прелых листьев и тишиной, которая бывает только в середине октября, когда земля уже остыла, но снег ещё не решился выбелить её напоследок. Дима припарковал старенький пикап у ворот, заглушил двигатель, и в наступившей тишине отчётливо стал слышен шорох — это ветер перебирал пожухлые листья на асфальтовых дорожках.


— Ну что, погнали? — Андрей хлопнул дверцей машины и потянулся. — Пока дождь не зарядил, надо успеть.


Он был младше на три года, но выглядел ровесником — крепкий, коренастый, с широкими плечами и вечным прищуром тёмных глаз. В нём чувствовалась та основательная, мужская сила, которая бывает у людей, привыкших работать руками. Дима был под стать брату — такое же крепкое телосложение, те же широкие ладони, та же неторопливая уверенность в движениях. Порода чувствовалась.


Сегодня была суббота, выходной в пожарной части, где Дима служил уже восьмой год, и они с братом уже четвёртый сезон подряд брали кладбищенские заказы: оградки поправить, памятник очистить, скамейку покрасить. Раньше, до этого, оба шабашили в такси — но такси выматывало хуже любой физической работы, а здесь, на кладбище, была тишина и какой-то особый, умиротворяющий ритм. Сегодня был последний, наверное, выезд в этом сезоне — надо было закрепить табличку на новом памятнике и подсыпать землю на могиле, которую заказала пожилая женщина ещё месяц назад, да всё переносила.


Дима молча кивнул, достал из кузова пикапа лопату, ведро с инструментами и банку с краской. Андрей взял мешок с песком и цементом — земля на кладбище была тяжёлая, глинистая, и без подсыпки могила быстро проседала.


Они прошли мимо главной аллеи, где стояли гранитные монументы с портретами, выгравированными лазером, и фотографиями в пластиковых рамках. Андрей кивнул в сторону одного из них:


— Гляди, наш клиент. Помнишь, в мае ставили? Уже цветы принесли свежие. Хризантемы. Осень, она своё берёт.


Дима покосился на могилу. Женщина лет пятидесяти на фотографии улыбалась, будто и не умерла вовсе. Рядом стояла пластиковая бутылка с водой, воткнуты искусственные гвоздики. Он всегда старался не смотреть на лица, просто делал работу. Иначе можно свихнуться.


— А ты чего сегодня такой задумчивый? — спросил Андрей, шагая чуть впереди. — Опять стройка покоя не даёт?


— Да нет, стройка как стройка, — отозвался Дима. — Крышу надо перекрывать, пока холода не припёрли. А денег опять в обрез.


Дом в деревне Погорелка, который Дима строил уже третий год, был деревянный — он сам его делал. Денег уходило много, но дело двигалось.


— Ну ты же знаешь: у богатых деньги — у нас работа, — усмехнулся Андрей. — Сейчас этот заказ закроем, тысяча набежит. Немного, но на доски хватит.


Дима хмыкнул. Брат всегда умел находить плюсы даже в том, что другие назвали бы нищетой. Может, поэтому они и ладили.


Могила, которую надо было поправить, находилась в дальнем углу, почти у самого леса. Здесь старые захоронения, ещё с семидесятых, соседствовали с новыми, огороженными коваными оградками. Женщина, заказавшая работу, ждала их, кутаясь в чёрный платок. Она стояла у свежего холмика, на котором лежали венки с лентами «от коллег» и «от родных».


— Здравствуйте, — глухо сказала она. — Я уж думала, не приедете. Погода вон какая.


— Добрый день, — Андрей снял шапку, хотя ветер был ледяной. — Мы по договорённости. Не волнуйтесь, сделаем быстро.


Дима молча поклонился и принялся разгружать инструмент. Женщина отошла в сторону, села на лавочку у соседней могилы и уставилась в одну точку. Табличку, которую надо было закрепить, она привезла с собой — латунная, с именем и датами, уже покрытая благородной патиной.


Работа заняла часа два. Сначала подсыпали землю — Дима месил лопатой тяжёлую глину, а Андрей разравнивал граблями и утрамбовывал ногами. Потом развели цемент, чтобы укрепить основание под табличку. Дима работал молча, погружённый в свои мысли. Андрей, наоборот, любил поговорить, и его голос на фоне кладбищенской тишины звучал почти кощунственно громко, но женщина, кажется, не обращала внимания.


— А я вчера Толика встретил, — говорил Андрей, примеривая табличку. — Помнишь, мы с ним в такси начинали? Он теперь в охранниках, говорит, денег нормально, но скука смертная. Звал к себе, а я подумал — нет, не моё. Сидеть целыми днями на проходной — удавиться можно.


— А на кладбище твоём лучше? — буркнул Дима, поправляя колышек разметки.


— На кладбище хоть тишина, люди не бегают. И работа видна — сделал дело и совесть чиста.


Дима не ответил. Он думал о своём доме в Погорелке, о том, что через месяц-полтора надо будет заканчивать все наружные работы, потому что зимой дерево не рубят и не ставят. Дедовский дом стоял рядом — такой же деревянный, бревенчатый, с резными наличниками. Дед умер пять лет назад, и дом стоял заколоченный, но пасека за ним ещё жила. Дима заходил туда иногда, подновлял ульи, но пчеловодом себя не считал. Просто чувствовал, что это место должно жить.


— Ну всё, — Андрей выпрямился, отряхивая колени. — Держится. Женщина, идите гляньте.


Пожилая клиентка подошла, молча осмотрела табличку, провела пальцем по буквам. Глаза её наполнились слезами, но она сдержалась, только кивнула:


— Спасибо, ребята. Хорошо сделали. Вот, держите.


Она протянула Андрею тысячу рублей — мятые купюры, которые достала из кармана пальто. Андрей взял, поблагодарил. Женщина ещё постояла минутку, потом развернулась и медленно пошла к выходу.


— Пошли и мы, — сказал Дима. Собирать инструменты не хотелось, руки замёрзли, и хотелось в машину, включить печку.


Они сложили всё в мешки и побрели обратно. Возле одной из могил Андрей вдруг остановился.


— Смотри, — кивнул он.


Дима глянул. Свежая могила — видно, позапрошлой недели — была усыпана живыми цветами. Розы, астры, ещё какие-то, названия которых Дима не знал. Среди цветов стояла фотография молодого парня, улыбающегося. Андрей перекрестился, и Дима машинально повторил его жест.


— Молодой совсем, — вздохнул Андрей. — Вот ведь жизнь.


— Пойдём, — поторопил Дима. Ему всегда становилось не по себе от таких зрелищ.


Уже у самых ворот Андрей споткнулся о корягу, выругался и схватился за ногу.


— Ты чего? — обернулся Дима.


— Да ногу свело, — Андрей сморщился, растирая икру. — Видно, переработал.


— Какой переработал? Работы то было — час с копейками.


— А организм, брат, не спрашивает. — Андрей попрыгал на одной ноге, разминая мышцу. — Ладно, пройдёт. Сядем в машину — отойдёт.


Дима посмотрел на брата. Тот выглядел обычно: слегка уставший, щетина за два дня, под глазами тени — но кто ж их не имеет при такой жизни? Однако что-то кольнуло внутри. Он отогнал мысль.


В машине Андрей согрелся, нога отпустила. Он даже пошутил про то, что на кладбище ноги сводит к переменам. Дима завёл двигатель, и пикап покатил по просёлку к выезду на трассу.

Погорелка

Деревня Погорелка стояла на пригорке, в стороне от большой трассы. Название своё получила давно, ещё то ли после войны, то ли после большого пожара, который спалил полдеревни — теперь уж никто и не помнил. Когда-то здесь жили крепко: держали скотину, пахали огороды, ставили добротные деревянные дома. Теперь осталось от силы дворов двадцать, в основном дачники, которые наезжали летом, и несколько стариков, доживающих век. Зимой деревня вымирала.

Дима свернул с трассы, проехал по разбитой гравийке мимо заброшенного клуба с выбитыми окнами и остановился у своего участка. Дом стоял — деревянный сруб из отборного леса, который он сам выбирал, сам рубил, сам ставил. Пока под крышей, окна застеклены, но внутри ещё шла отделка. Пахло деревом, смолой и свежей стружкой.


Рядом темнел дом деда — старый, бревенчатый, с резными наличниками, с высоким крыльцом, на котором любил сидеть дед и смотреть на закат. Дом был заколочен, но Дима заходил туда иногда — проветрить, проверить, не завелась ли мышь. И обязательно заглядывал за дом, туда, где стояла пасека.


Ульев было восемь. Дед ставил их ещё в девяностых, сам выводил породу, сам лечил, сам качал мёд. После его смерти Дима думал, что пчёлы вымрут, но они выжили. Может, сосед-пенсионер подкармливал, а может, сама природа хранила это место. Дима каждую весну подновлял ульи, менял подгнившие доски, ставил новые рамки. Пчёлы не жалили его, будто признавали за своего.


Он вышел из машины и сразу услышал радостный лай. Из будки у крыльца вылетела Деля — золотистый ретривер, которого он взял щенком три года назад у знакомого охотника. Рыжая, пушистая, с умными карими глазами и вечно виляющим хвостом. Деля подбежала, ткнулась носом в ладонь, лизнула руку и закружилась вокруг хозяина, выражая полный восторг от встречи.


— Соскучилась? — Дима потрепал её за ухом, почесал за шеей, где ретриверы любят больше всего. — Пойдём, сейчас печку растоплю.


Он жил в доме деда — там была русская печь, и зимой можно было ночевать, пока свой не готов. Зашёл в сени, пахнущие сухой травой и старым деревом. Деля прошмыгнула следом, улеглась на половик у двери, но глаз с хозяина не спускала.


Дима затопил печь, поставил чайник. За окном быстро темнело — октябрьский день короток, к пяти уже сумерки. В свете керосинки (света в доме деда не было, только свечи и фонари) он сидел за столом, пил чай с хлебом и думал о брате. Андрей сегодня показался ему каким-то… не таким. Может, правда устал. Или на заводе аврал. Надо будет позвонить, спросить, как нога.


Он уже собрался ложиться, когда зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама».


— Дим, ты где? — голос матери звучал встревоженно.


— В Погорелке, мам. А что?


— Андрей заболел. Температура поднялась, нога болит, говорит, распухла, еле ходит. Я вызвать врача хотела, а он не даётся, говорит, само пройдёт. А мне завтра надо к тёте Нюре в больницу, она операцию перенесла, обещала навестить. Ты не мог бы приехать, посидеть с ним? Я на пару часов отлучусь, а ты приглядишь.


Дима почувствовал, как внутри шевельнулось беспокойство.


— Конечно, мам. Завтра утром выеду. Что с ним? Простыл?


— Не знает он. Говорит, ломит всё, и нога распухла. Может, потянул где. Ты приезжай, а я к тёте Нюре схожу и сразу обратно.


— Хорошо, мам. Завтра буду.


Он отключился и посмотрел на Делю. Собака лежала, положив морду на лапы, и внимательно следила за хозяином. В её глазах было что-то человеческое — будто она понимала каждое слово.


— Что-то мне неспокойно, Деля, — сказал Дима. — Брат заболел. Поеду завтра.


Деля вздохнула, стукнула хвостом по полу.


Дима лёг на дедову кровать, укрылся старым одеялом. В трубе завывал ветер, печь потрескивала дровами. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый сон без сновидений.


А утром, чуть свет, собрал рюкзак, наказал Деле сторожить дом и уехал в город. Деля провожала его до калитки, сидела и смотрела вслед, пока пикап не скрылся за поворотом. Дима глянул в зеркало заднего вида — рыжее пятно всё ещё виднелось на фоне серого неба.


Он не знал, что это свидание с братом станет последним.

Город

Город встретил его серым небом и мелким противным дождём, который моросил не переставая. Дима припарковал пикап у хрущевки на окраине — такие дома строили для жителей бараков, чтобы как можно быстрее обеспечить людей жильем, и теперь они выглядели уныло и облезло. Трешка на первом этаже, где жили мать с братом, досталась от отца, который умер десять лет назад — сердце.


Дима поднялся по лестнице, вдохнул привычный запах подъезда — кошки, жареная картошка из какой-то квартиры, сырость. Позвонил.


Мать открыла сразу, будто ждала у двери. Она выглядела уставшей, под глазами темно, платок на голове повязан по-старушечьи, хотя ей было всего пятьдесят восемь.


— Проходи, Дим, — заторопилась она. — Андрей в своей комнате лежит. Я уж и завтрак ему носила, и таблетку от температуры дала, а он не ест почти. Ты посиди с ним, уговори поесть хоть немного. А я побегу, тётя Нюра ждёт, я обещала к одиннадцати быть.


— Иди, мам, — Дима обнял её, чувствуя, как под пальто проступают острые лопатки. — Я побуду. Не торопись.


Мать схватила сумку, чмокнула его в щёку и выскочила за дверь. Дима разулся, прошёл в прихожую. Квартира пахла лекарствами — этот запах почему-то запоминается. Валокордин, какие-то мази, а ещё — сладковатый запах температуры.


Он заглянул в комнату брата. Андрей лежал на диване, укрытый старым пледом, и смотрел в потолок. Лицо было красным, на лбу испарина.


— Привет, больной, — Дима присел на край дивана, положил ладонь на лоб брата. Горел. — Ну и температура у тебя.


— Привет, — голос у Андрея был хриплый, но он попытался улыбнуться. — Ерунда, пройдёт. Мать панику развела.

— А нога?

Андрей откинул край пледа. Правая нога ниже колена была опухшей — это Дима увидел даже сквозь спортивные штаны.


— Распухла, — признал Андрей. — Но это, наверное, потянул вчера на кладбище. Помягче бы, а то ходить больно.


— Врача надо было вызвать, — нахмурился Дима.


— Да ну врача, — отмахнулся Андрей и сразу поморщился от боли. — Скорую вызовут — повезут, положат, а мне нельзя. Работа.


— Работа подождёт.


— Не подождёт. У нас план горит. — Андрей замолчал, перевёл дыхание. — Слушай, Димон, ты не сходишь в аптеку? Мать купила что-то, но голова всё равно раскалывается. Там, в бумажнике на тумбочке, деньги. Купи какой-нибудь диклофенак или что там от воспаления. И обезболивающее. А я посплю немного.


Дима посмотрел на брата. Андрей говорил с трудом, но старался держаться бодряком. Характер — всегда таким был: никогда не жаловался, даже когда было по-настоящему плохо.


— Ладно, схожу, — согласился Дима. — Только ты не спи, пока я не вернусь. Я быстро.


Он вышел на лестничную клетку, спустился вниз. Дождь всё моросил. Аптека была в соседнем доме, пять минут ходьбы. Дима шёл и думал: может, всё-таки вызвать скорую, пока он здесь? Но Андрей упрётся — знал он брата. Если скажет «не надо», значит, не надо.


В аптеке была очередь — три пенсионерки обсуждали цены на лекарства. Дима стоял, смотрел на витрину с бинтами и пластырями и думал о своём доме в Погорелке. Надо бы до холодов закончить с внутренней отделкой, а то зимой не затащить туда печку. И пасеку проверить — вдруг подкормить надо на зиму.


Наконец подошла его очередь. Он купил диклофенак в уколах (вдруг пригодится), обезболивающие таблетки и ещё какой-то гель от отёков, который посоветовала фармацевт.


Вернулся в квартиру — Андрей спал. Дима положил пакет с лекарствами на тумбочку, постоял, глядя на брата. Во сне лицо у него было спокойное, только дыхание тяжёлое.


Мать всё не возвращалась. Дима написал ей смс: «Купил лекарства, всё нормально. Андрей спит». Потом посидел на кухне, выпил чаю, полистал новости в телефоне. Чувство тревоги не проходило, но он убеждал себя, что это просто от атмосферы — больной брат, мать переживает, погода дрянь.


Через час Андрей проснулся, попросил воды. Дима дал ему таблетки, помог дойти до туалета — брат опирался на его плечо, хромал, но держался.


— Ты как вообще? — спросил Дима, укладывая его обратно.


— Нормально, — Андрей даже улыбнулся. — Ты езжай, Димон. Спасибо, что приехал. Мать скоро придёт, не переживай.


— Точно нормально?


— Точно. Давай, давай. А то твоя Деля заскучала без тебя.


Дима помялся, но решил не спорить. Надо было возвращаться в Погорелку — дел полно. Он попрощался, сказал: «Звони, если что» — и уехал.


Он не знал, что больше никогда не увидит брата живым.

Возвращение

В Погорелку вернулся затемно. Деля встретила его таким радостным лаем, будто он год отсутствовал. Прыгала, крутилась, тыкалась носом — пришлось долго её успокаивать.


Ночь прошла спокойно. Дима проспал до утра без снов, встал, растопил печь, сварил кашу. День выдался пасмурным, но сухим — можно было работать. Он надел старую куртку, взял топор и пошёл во двор, собирать доски для опалубки.


Деля бегала рядом, носилась за листьями, которые ветер гнал по земле, и вообще вела себя так, будто ничего важнее в жизни нет, чем гонять опавшую листву.


Около одиннадцати зазвонил телефон. Дима глянул на экран — мать. Взял трубку, улыбаясь:


— Мам, ну как там Андрей? Температура спала?


В трубке было молчание. Потом мать заговорила — и голос её Дима не узнал. Такой голос бывает только у людей, которые стоят на краю пропасти.


— Дим… Дим, сыночек… Андрюша… — она захлёбывалась словами, плакала, не могла говорить.


Дима почувствовал, как земля уходит из-под ног.


— Мама, что? Что случилось?


— Ночью… ему стало плохо, я вызвала скорую, его увезли… а там… тромб… Дима, он умер, Андрей умер…


Дальше Дима слушал плохо. Слова долетали, но не складывались в смысл. Он сел прямо на землю, рядом с грудой досок, и смотрел в одну точку. Деля подошла, ткнулась носом в руку, заскулила — она чувствовала, что случилось что-то страшное.


— Я приеду, мама, — сказал Дима, когда мать немного успокоилась. — Сейчас выезжаю. Жди.


Он отключился, посидел ещё минуту, глядя в небо. Серые тучи висели низко, давили. Ветер шевелил волосы.


— Андрей, — сказал Дима вслух. — Брат…


Деля завыла. Тоскливо, протяжно, как воют собаки на смерть.


Дима встал, запер дом, сел в пикап и поехал в город. Дорога заняла час, но он не запомнил её совсем — просто ехал на автомате, не видя ни встречных машин, ни светофоров, ни поворотов.


В квартире пахло так же — лекарствами, но теперь к этому запаху примешивался ещё один, неуловимый, холодный. Мать сидела на кухне, комкая в руках платок. Увидев Диму, она заплакала снова.


— Как же так, Дим? — шептала она. — Я же только отошла, он ещё нормальный был, вечером даже поел немного… А ночью проснулся, закричал… Скорая приехала, а он уже… уже…


Дима обнял её, прижал к себе. Плечи матери тряслись.


— Врачи сказали — тромб оторвался, — всхлипывала она. — Мгновенная смерть. Даже не мучился, говорят. Но как же так, Дим? Он же молодой, ему сорока нет…


Дима молчал. Что тут скажешь?


Потом были похороны. Серая октябрьская хмарь, мокрый снег с дождём, чёрные ленты на венках, знакомые лица — соседи, родственники, мужики с завода. Друг Леха подошёл, обнял, сказал: «Держись, Дим. Если что надо — обращайся».


Дима стоял у гроба и смотрел на брата. Андрей лежал спокойный, даже умиротворённый, будто спал. Губы сжаты, на лбу ни морщинки.


— Прощай, брат, — сказал Дима тихо. — Даст бог свидимся… Ты там… того… если что…


Он не договорил. Горло перехватило.


Когда гроб опускали в землю, Дима отвернулся. Не мог смотреть. Деля осталась в Погорелке, но он чувствовал, что она где-то рядом, чувствовала его боль через километры.


Вечером поминки. Водка, разговоры, попытки утешить. Мать сидела бледная, почти не ела. Дима пил, но не пьянел — горе выжигало алкоголь, не давая опьянеть.


Потом он вышел покурить на лестничную клетку. Стоял у окна, смотрел на мокрый асфальт, на серое небо, на огни города. Думал о брате, о детстве, о том, как они вместе ловили рыбу, как строили шалаши, как он учил его, младшего, забивать гвозди…

— Димон

Голос раздался сзади. Тихий, спокойный, знакомый до боли.


Дима обернулся.


На лестничной площадке стоял Андрей.


Он выглядел… иначе. Спокойный, просветлённый, в той же одежде, в какой его хоронили, но чистой, без следов земли. От него исходило слабое свечение — или это казалось в полутьме подъезда.


— Ты… — Дима выронил сигарету. — Ты же…


— Я умер, — сказал Андрей просто. — Не бойся. Я пришёл попрощаться. По-настоящему.


Дима смотрел на брата и не мог вымолвить ни слова.


— Ты меня слышишь, — продолжал Андрей. — Это хорошо. Значит, наша связь крепкая. Я теперь здесь нужен, Дим. Помогаю таким же растерянным, как я сам, найти дорогу. Работа у меня новая.


Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую Дима помнил с детства.


— Ты не переживай за меня. Всё хорошо. Матери скажи… да нет, не говори ей, не поймёт. Просто береги её. И себя береги. У тебя всё впереди.


— Андрей… — выдавил Дима. — Как же…


— Всё нормально, брат. — Андрей сделал шаг назад. — Мы ещё увидимся. Не скоро, но увидимся. А пока — живи.


Он исчез. Просто растворился в воздухе, будто его и не было.


Дима стоял у окна долго. Потом поднял сигарету — она погасла. Закурил новую, дрожащими руками.


Вернулся в квартиру, сел за стол. Мать спросила: «Ты чего такой бледный?» Он ответил: «Показалось, мам. Просто показалось».


Но он знал, что не показалось.

Звонок друга

Через неделю позвонил Леха.


— Дим, привет, — голос у друга был озабоченный. — Как ты? Как мать?


— Держимся, — ответил Дима. Он был в Погорелке, сидел на крыльце дедова дома, смотрел, как Деля носится по двору за воробьями. — А ты чего?


— Слушай, у меня дело к тебе. Я тут бизнес открыл — металлоприёмка. Точка недалеко от города, на выезде. Работа несложная: взвешивай, сортируй, записывай. Доход 50/50. Нужен надёжный человек. Ты как, не хочешь попробовать?


Дима задумался. В пожарной части зарплата маленькая, стройка деньги тянет, а тут подвернулось…


— А что за металл? — спросил он.


— Всякий. Чёрный, цветной. Мужики привозят, ты принимаешь, платишь им, потом я сдаю оптом. Всё честно. Приходи, посмотри. Если не понравится — откажешься.


Дима подумал о брате, о деньгах, о доме. Андрей бы сказал: «Соглашайся, чего думать?».


— Хорошо, Лех. Я приеду, посмотрю.


Они договорились на завтра. Дима отключился, погладил Делю, которая подбежала и положила голову ему на колени.


— Ну что, Дель, — сказал он. — Будем пробовать. Андрей бы одобрил.


Деля вильнула хвостом. Собака не умела говорить, но Диме казалось, что она всё понимает. Даже больше, чем люди.


А над Погорелкой сгущались сумерки, и где-то в лесу, за пасекой, начиналась та жизнь, о которой Дима пока ничего не знал. Граница времени ждала своего часа.

## Глава 2. Металл

После похорон брата Дима пробыл в городе три дня. Помог матери разобрать Андрюшины вещи, вывез на помойку старый диван, на котором тот спал, и всё думал: как жить дальше? В пожарную часть он вернулся через неделю, отходил смену и понял — устал. Каждая смена в тягость, начальник не во что не ставит. Постоянно слышно, не нравится — увольняйся. А у него, между прочим, были награды за службу. А тут ещё Леха позвонил, слово в слово как тогда, только голос был другой — не просящий, а деловой.


— Димон, ты насовсем из пожарки ушёл? Слышал, рассчитался.


— Ушёл, — подтвердил Дима. — Не могу больше.


— Тогда приезжай, разговор есть. Дело подвернулось.


Встретились на въезде в город, у старых гаражей. Леха стоял возле бокса с распахнутыми воротами, внутри громоздились кучи металлолома. Дима вышел из пикапа, огляделся.


— Это что?


— Приёмка моя, — Леха довольно улыбнулся. — Небольшая, правда, но кормит. Видишь, гараж арендую. Весы вон там, в углу. Работы немного: взвесил, заплатил, записал. Доход пополам.


Дима прошёл внутрь. Пахло ржавчиной, маслом и ещё чем-то неуловимо сладковатым — то ли гнильём, то ли старой проводкой. В углу стояли весы — платформа, врытая в бетонный пол, и электронный указатель сбоку. Рядом — старая тумбочка, на ней тетрадка, ручка, калькулятор.


— И много тут работы? — спросил Дима.


— Да по-разному. Мужики приезжают, кто что везёт. Летом побольше, зимой потише. Но на жизнь хватает. Ты подумай. Я один не справляюсь, то отъехать надо, то ещё что. А ты парень надёжный, не пьёшь, не воруешь.


Дима задумался. Зарплата в пожарке была копеечная, а тут — хоть какой-то заработок, да и свободного времени больше. Можно будет в Погорелку почаще ездить, пасекой заниматься. Андрей бы одобрил.


— Хорошо, — сказал он. — Попробую.


Так начались его шесть лет на металлоприёмке.


Гараж стоял в тупике, за высоковольткой, куда редко кто заглядывал. Клиенты появлялись ближе к обеду — в основном алкаши с ближайших окраин, тащили всё, что плохо лежит: ржавые трубы, обрывки проводов, старые радиаторы. Бывали и нормальные мужики — привозили металл с разборок, со строек, с гаражных кооперативов. Дима быстро научился отличать медь от латуни, алюминий от силумина, и никогда не ошибался в весе.


Леха появлялся утром, проверял кассу, забирал свою долю и исчезал до вечера. Дима оставался один. Сидел в гараже, пил чай, слушал радио. Иногда к нему подсаживался местный сторож — дядя Вася, древний дед, который караулил соседние боксы, — и они травили байки. Дед рассказывал про войну, про то, как немцев ловили, а Дима слушал и думал о своём.


Первый год пролетел незаметно. Дима въехал в работу, привык к запаху ржавчины, к бродягам, к грязи. Деньги капали, и он потихоньку достраивал дом в Погорелке. К весне закончил крыльцо, к осени — веранду. В выходные возился с пчёлами: перечитывал дедовы записи, подкармливал, ставил новые рамки. Пчёлы не жалили его, будто чувствовали — свой.


На втором году Андрей приснился ему впервые после похорон. Стоял на пороге гаража, в той же одежде, светился изнутри, и говорил:


— Ты держись, брат. Я рядом.


Дима проснулся в холодном поту, сел на раскладушке. Деля, которая теперь почти всегда была с ним — он возил её в кузове пикапа, — подошла и лизнула руку.


— Ты тоже его видела? — спросил Дима.


Собака вильнула хвостом.


С тех пор Андрей приходил иногда. Чаще во сне, но бывало — и наяву. Мелькнёт в дальнем углу гаража, постоит и исчезнет. Дима привык, не боялся. Даже разговаривал с ним иногда, когда никого не было.


— Ты чего приходишь? — спрашивал он пустоту. — Помочь хочешь или просто так?


Ответа не было, но на душе становилось легче.


Третий год ознаменовался скандалом с Лехой. Тот приехал однажды злой, с похмелья, и с порога заявил:


— Слушай, Димон, я тут посчитал — ты слишком много получаешь. Давай пересмотрим доли: мне шестьдесят, тебе сорок.


Дима посмотрел на него внимательно. Леха отводил глаза, мямлил.


— А работать я буду столько же? — спросил Дима.


— Ну… ты же понимаешь, у меня расходы, семья…


— Лех, мы договаривались пополам.


— Ну так договорённости меняются, — Леха развёл руками. — Бизнес есть бизнес. Хочешь — работай, не хочешь — ищи другое.


Дима тогда промолчал. Очень нужны были деньги — дом требовал вложений. Он согласился, но осадок остался.


С тех пор Леха стал появляться реже, а требования — чаще. То задержись допоздна, то выйди в воскресенье, то прими машину без меня. Дима терпел. А куда деваться?


Четвёртый и пятый годы тянулись однообразно. Дима старел, седина тронула бороду, Деля из щенка превратилась во взрослую, мудрую собаку. Приёмка работала, клиенты менялись, некоторые умирали, некоторые садились в тюрьму. Леха обнаглел окончательно: мог не появляться неделями, оставляя Диму одного, а потом требовал полную долю, как будто сам работал.


Дима злился, но терпел. Наверное, надо было уйти, но куда? В городе работы не было, в деревне зимой не прокормишься. И пчёлы… они требовали внимания, но дохода почти не давали. Дима держался за этот гараж, как за соломинку.


Иногда по ночам, когда он оставался ночевать в бытовке, приходил Андрей. Садился напротив, смотрел грустно и говорил:


— Уходи, Димон. Не твоё это. Тебя другое ждёт.


— Что ждёт-то? — спрашивал Дима. — Пчёлы?


— Пчёлы, — кивал брат. — И не только. Ты не здесь должен быть.


Но Дима не слушал. Работа есть работа.


Шестой год стал последним. Леха перешёл все границы: он перестал платить вовремя, задерживал деньги, а когда Дима потребовал расчёт, нахамил:


— Ты кто такой? Я тут хозяин. Хочу — плачу, хочу — нет. И вообще, с завтрашнего дня будешь сидеть до восьми, я себе помощника нашёл, так что делить будем на троих.


Дима посмотрел на него долгим взглядом. Леха был пьян, глаза бегали, руки тряслись.


— Значит так, — сказал Дима спокойно. — Ты мне должен за последний месяц. Отдай — и я ухожу.


— Ах ты… — Леха полез в карман, вытащил мятую пачку купюр, бросил на пол. — На, подавись.


Дима нагнулся, собрал деньги, не считая. Потом подошёл к тумбочке, забрал свои вещи — термос, кружку, старую дедову книгу, которую всегда держал под рукой. В дверях обернулся:


— Прощай, Леха. Больше не звони.


Он вышел, сел в пикап, завёл мотор. Деля, лежавшая в кузове, высунула морду и лизнула его в ухо. Дима погладил собаку и вырулил со двора.


В зеркало заднего вида он видел, как Леха стоит в воротах гаража, маленький, жалкий, и смотрит вслед. Но возвращаться не хотелось. Шесть лет — достаточный срок, чтобы понять: не там ты ищешь счастье, где надо.

Возвращение в деревню

В Погорелку приехали затемно. Зима в том году выдалась снежная, сугробы под окнами выше колена. Дима растопил печь, накормил Делю, сам выпил чаю и сел у окна. За стеклом мела позёмка, луна пряталась за тучами.


Мысли были тяжёлые. Шесть лет — коту под хвост. Накопления почти все ушли на дом, а теперь и этого заработка нет. Что дальше? В пожарку не вернёшься, возраст уже не тот. Остаются пчёлы… Но разве на них проживёшь?


Он вспомнил Андрея. В последнее время брат снился часто, всё настойчивее твердил: «Уходи. Там твоё место». Может, правда?


Дима подкинул дров в печь, лёг на кровать. Деля устроилась рядом, положила голову на край матраса. В доме было тепло, тихо, только дрова потрескивали.


— Ну что, Дель, — сказал Дима в потолок. — Остались мы с тобой вдвоём. И пчёлы.


Деля вздохнула, стукнула хвостом.


Он закрыл глаза и провалился в сон.


А ночью пришёл Андрей. Стоял у печки, прозрачный, светящийся, и улыбался.


— Молодец, брат, — сказал он тихо. — Дождался. Теперь твоё время начинается.


Дима сел на кровати. Страха не было — только усталость и любопытство.


— Что начинается? — спросил он.


— Ты же знаешь. — Андрей шагнул ближе, и в его глазах отразился огонь печки. — За пасекой, в лесу — граница. Тонкое место. Тьма рвётся. А пчёлы — стражи. Их мёд — свет. Ты должен быть готов.


— Готов к чему? Я даже пчеловод никакой.


— Научишься. Дед тебе всё оставил. Книги его — на чердаке. И не только книги. Ищи. И помни: я рядом, когда понадоблюсь.


Андрей начал таять, растворяться в воздухе.


— Постой! — крикнул Дима. — Как мне быть? Что делать?


Но комната была пуста. Только лунный свет на полу, да Деля смотрела на хозяина умными глазами.


Дима вскочил, зажёг фонарь и полез на чердак. Долго копался в старом хламе, перебирал пыльные коробки, и наконец нашёл: толстые тетради в клеёнчатых обложках, исписанные дедовым почерком. «Пчеловодство. Записи за 40 лет», «Лечебные свойства мёда и прополиса», «Наблюдения за поведением пчёл в разные фазы луны».


Он сгрёб тетради в охапку, спустился вниз и до утра сидел при свете керосинки, листая пожелтевшие страницы. Деля спала у печки и видела сны — поскуливала, дёргала лапами.


За окном медленно светало. Метель утихла, луна вышла из-за туч, осветив заснеженный двор и ульи, стоящие ровными рядами. Где-то далеко, в лесу, всё так же гудела невидимая граница.


Дима закрыл последнюю тетрадь и посмотрел на собаку.


— Ну что, Дель, — сказал он. — Похоже, мы наконец-то дома.


Деля открыла один глаз, вильнула хвостом и снова уснула.

## Глава 3. Пасека. Зимовье