Сергей Патрушев
Вишенка на торте

Глава 1. Сладкий яд привычки

Утро понедельника, этого дня, традиционно проклинаемого всеми офисными служащими мегаполиса, ворвалось в холостяцкую квартиру Антона с той степенью бесцеремонности, на которую способен лишь дешёвый электронный будильник, издающий звук, сравнимый по своей отвратительности с визгом циркулярной пилы, вгрызающейся в сырую древесину.

Антон ненавидел эту мелодию каждой клеткой своего пробуждающегося сознания, каждой вибрирующей перепонкой, однако менять её на что-то более мелодичное отказывался с упорством, достойным лучшего применения, поскольку давно вывел для себя аксиому: только концентрированная, дистиллированная ненависть к утреннему звуковому раздражителю способна гарантированно вырвать его тело из цепких, липких объятий сна и привести в вертикальное положение.

Сбросив затекшие ступни на холодный ламинат, температура которого показалась ему температурой антарктического шельфа, он замер на краю постели секунд на тридцать, собирая собственное сознание из разрозненных осколков сновидений, которые таяли в памяти, оставляя лишь смутное послевкусие тревоги. Затем, издав звук, представляющий собой нечто среднее между стоном и рычанием, Антон побрёл в сторону кухни, шлёпая босыми ногами по полу и поёживаясь от сквозняка, гуляющего по квартире из-за оставленной на ночь открытой форточки.

На кухне его уже дожидалась кофемашина — верный, безотказный механический друг, заботливо запрограммированный с вечера и источавший в полумрак помещения густой, обволакивающий, почти осязаемый аромат свежемолотых зёрен арабики. Этот запах был первым якорем, возвращавшим Антона в реальность, первым кирпичиком в фундаменте нового дня.

Глоток обжигающего эспрессо, абсолютно лишённого даже молекулярного намёка на сахар, прокатился по гортани огненным шаром, обжёг слизистую и запустил тот сложный, многокаскадный биохимический механизм пробуждения, который превращал сонное, аморфное существо в успешного, функционирующего члена общества.

Переведя взгляд за окно, за которым открывался панорамный вид на кусок Садового кольца и прилегающие переулки, Антон увидел город, умытый щедрым ночным дождём, отчего все поверхности — асфальт, крыши припаркованных автомобилей, цинковые отливы соседних домов — сверкали в косых лучах утреннего солнца так ослепительно и празднично, будто их только что покрыли двойным слоем мебельного лака, и это зрелище на несколько секунд заворожило его, оторвав от привычного внутреннего монолога, посвящённого предстоящим делам.

Это короткое мгновение, зависшая в воздухе пауза между бессознательным покоем ночи и бесконечной, выматывающей дневной гонкой за призрачным успехом, являлось, пожалуй, его любимой, самой интимной частью суток, моментом, когда он позволял себе на одну-две минуты вообразить, будто жизнь удалась во всех её многочисленных, часто противоречащих друг другу аспектах. Ему недавно исполнилось тридцать пять — цифра, которую он сам считал неким водоразделом, экватором мужской биографии, временем, когда уже смешно быть подающим надежды, а пора являться состоявшейся величиной.

Формально он этой величиной являлся: занимал весьма достойную, стабильную должность ведущего архитектора в известном бюро, специализирующемся на реконструкции исторической застройки, исправно выплачивал ипотеку за эту самую квартиру, влезая в неё с героизмом обречённого на долгую кабалу, и обладал набором статусных атрибутов успешного мужчины — от немецкого автомобиля до абонемента в престижный фитнес-клуб. Всё это складывалось в картинку, достойную глянцевого журнала, однако у этой медали имелась обратная сторона, и заключалась она в состоянии перманентного, зияющего вакуума на личном фронте, в той зоне, которую принято называть сердечными делами.

Последнее обстоятельство, впрочем, давно перестало вызывать у него сколько-нибудь острую досаду или щемящее чувство одиночества, так как Антон, будучи человеком рационального склада ума и обладая выдающейся способностью к самоубеждению, сумел логически обосновать собственное затворничество, убедив себя в том, что серьёзные, глубокие отношения — это непозволительная роскошь, требующая колоссальных временных и эмоциональных затрат, каковые у мужчины, строящего карьеру в высококонкурентной среде, просто-напросто отсутствуют в природе.

Он презирал хаос, вносимый чувствами в отлаженный механизм быта, и смотрел на женатых друзей с тайным, плохо скрываемым снисхождением, отмечая про себя, во что превращает людей быт, совместные обязательства и необходимость постоянно под кого-то подстраиваться.

В его личной вселенной всё подчинялось строгой, почти военной геометрии: работа занимала львиную долю времени, три раза в неделю спортзал, где он истязал себя на тренажёрах до седьмого пота, редкие, почти ритуальные встречи с парой школьных друзей, выродившиеся в обязательное распитие крафтового пива по пятницам в одном и том же баре, и тотальное, всепоглощающее одиночество, которое он гордо именовал свободой.

Вся эта конструкция напоминала идеально вычерченный архитектурный план некоего утопического здания — строгий, рациональный, геометрически выверенный до миллиметра и, как следствие, до зубной скрежета предсказуемый, лишённый каких-либо декоративных излишеств и архитектурных вольностей. Именно в этой безупречной, стерильной предсказуемости, в отсутствии сюрпризов и внезапных поворотов и крылся, по глубокому убеждению Антона, предмет его тайной гордости, его молчаливого превосходства над теми, кого жизнь швыряет из стороны в сторону, подобно утлой лодчонке в шторм.

Он искренне, до презрения не понимал людей, идущих на поводу у собственных хаотичных, неуправляемых эмоций, людей, принимающих судьбоносные решения под влиянием сиюминутного порыва, разрушая годами выстроенную логику бытия и превращая свою жизнь в руины. Он профессионально, вдохновенно проектировал здания из стекла и бетона, и с той же холодной, расчётливой страстью, с той же математической точностью он проектировал и собственную судьбу, оставляя в её чертежах самый минимум допусков и абсолютный ноль места для случайностей, спонтанных решений и неожиданных знакомств.

Но вселенная, эта великая насмешница, как известно любому мало-мальски наблюдательному человеку, на дух не переносит вакуума и питает органическое, почти садистское отвращение к излишне самоуверенным архитекторам человеческих судеб, обожая вносить в их стройные планы элементы хаоса.

В тот самый, знаменательный в своей катастрофичности день, с раннего утра всё безжалостно, методично и неумолимо покатилось в тартарары, словно кто-то невидимый задался целью проверить запас прочности выстроенной Антоном системы.

Сначала, когда он, преодолев традиционное утреннее оцепенение, выехал из подземного паркинга и влился в плотный поток машин, движущихся в сторону центра, в самой сердцевине глухой, стоячей пробки на Садовом кольце, у его автомобиля — того самого немецкого, безупречного, проходившего плановое техническое обслуживание строго по регламенту — внезапно, с каким-то жалобным, захлёбывающимся звуком заглох двигатель. Приборная панель расцвела гирляндой тревожных индикаторов, руль налился мёртвой, неповоротливой тяжестью, и Антон, осознав масштаб катастрофы, оказался в роли беспомощной пробки в горлышке гигантской транспортной бутылки.

Ему пришлось проторчать битых сорок минут, показавшихся вечностью, в ожидании эвакуатора, вдыхая ядовитые, канцерогенные выхлопные газы беснующегося вокруг мегаполиса и параллельно, прижимая плечом телефон к уху, выслушивать истерические, срывающиеся на фальцет вопли прораба со стройплощадки на Остоженке, где преступно, возмутительно задерживали долгожданную поставку бетона, что грозило срывом всех мыслимых и немыслимых сроков.

Затем, кое-как сдав автомобиль в сервис, смутно подозревая, что ремонт встанет в сумму, сопоставимую с его месячным окладом, и добравшись до офиса на такси, в салоне которого отвратительно пахло освежителем с ароматом искусственной хвои, Антон, пребывающий уже в состоянии крайнего, плохо сдерживаемого раздражения, граничащего с бешенством, обнаружил сцену, добившую его окончательно.

Его главный конкурент, скользкий, угодливый тип с рыбьими глазами и фамилией Глебов, которую Антон мысленно всегда произносил с брезгливой гримасой, уже подал руководству на утверждение детально проработанный проект реконструкции исторического квартала в районе Ивановской горки — тот самый, выстраданный проект, который Антон, вкладывая в него всю душу, весь свой талант и бессонные ночи, вынашивал, пестовал и доводил до ума на протяжении последних шести месяцев.

Это был удар не просто под дых, это был удар ниже пояса, нанесённый исподтишка, предательский выстрел в спину, от которого внутри у Антона всё скрутилось в тугой, болезненный узел, пульсирующий от бессильной, липкой, чёрной ярости, требующей немедленного выхода. Но он, верный своей многолетней привычке держать лицо и сохранять мину хорошую при любой, даже самой отвратительной игре, лишь сухо, почти беззвучно скрипнул зубами, деревянно кивнул начальнику и, развернувшись на каблуках с армейской чёткостью, вышел из кабинета, унося своё унижение вглубь себя, словно заразную болезнь, которую надлежит скрывать от окружающих.

К шести часам вечера, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая верхушки сталинских высоток в тревожные багровые тона, голова у Антона раскалывалась с такой нечеловеческой, изматывающей интенсивностью, будто в его черепную коробку методично, удар за ударом, забивали сотню раскалённых докрасна гвоздей, а где-то глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, образовалась и пустила метастазы ледяная, сосущая пустота, вакуум, требующий немедленной, экстренной и очень эффективной компенсации.

Он перебрал в уме стандартный арсенал средств для снятия стресса, доступный современному городскому жителю, и с неожиданной для себя тоской отверг их один за другим. Ему требовалась не банальная пьянка с друзьями, не успокоительные разговоры на кушетке психоаналитика, к которому он, разумеется, никогда бы не пошёл из соображений гордости, и даже не алкогольное забытье в гордом одиночестве перед телевизором, а нечто сакральное, интимное, постыдная тайна, которую он ревностно, с маниакальной тщательностью оберегал от чужих глаз и которая являлась его единственной, тщательно скрываемой ото всех, почти постыдной слабостью, его личным пороком, его тайным гедонистическим убежищем. Ему жизненно, до дрожи в кончиках пальцев, требовалась вишенка.

Разумеется, речь шла о самом что ни на есть прямом, кулинарном, физически осязаемом смысле этого слова, ибо на углу оживлённой Покровки и тихого, словно выпавшего из потока времени Потаповского переулка, в цокольном этаже старинного, пахнущего сырой штукатуркой особнячка, уже полгода как функционировала крошечная кондитерская, носившая легкомысленное, чуть фривольное и вместе с тем многообещающее название «Вишенка на торте», выведенное золотистой вязью на чёрном, матовом фоне вывески. Заведение это было до неприличия миниатюрным, вмещавшим буквально четыре хлипких, словно игрушечных, столика и длинную стеклянную стойку-витрину с десертами, представлявшими собой настоящие произведения искусства, но оформленным при этом со столь безупречным, изысканным вкусом, с таким вниманием к деталям — от состаренных зеркал в тяжёлых рамах до живых пионов в фарфоровых вазах, — что Антон, будучи профессиональным ценителем прекрасного и человеком с развитым эстетическим чувством, при всём желании не мог оставить этот факт без молчаливого, глубокого внутреннего восхищения.

Он наткнулся на это место полгода назад, спасаясь от внезапно хлынувшего с небес июльского ливня, когда вода обрушилась на город сплошной стеной, и с того самого момента, с первого же неуверенного шага через порог, безнадёжно, позорно и совершенно бесповоротно пропал, став постоянным, почти ежедневным посетителем, рабом своего вкусового пристрастия.

Главным экспонатом этого сахарного царства, его бьющимся, пульсирующим сердцем и квинтэссенцией гастрономического искусства, была она, та самая Вишенка — фирменный десерт, стоящий в меню особняком и подаваемый в изящных, стеклянных, похожих на аптекарские, стаканчиках. Это чудо кондитерской мысли представляло собой сложную, многослойную конструкцию: невесомый, воздушный мусс на тончайшем, пропитанном каким-то невыразимо нежным, едва уловимым ликёром бисквите, всё это покрытое зеркальной, глянцевой глазурью насыщенного алого цвета, под которой, в самой сердцевине, скрывалась начинка из целой, крупной, пьяной, истекающей густым, рубиновым соком вишни.

Это творение кулинарного гения являло собой нечто гораздо большее, нежели просто пирожное — это был оргазм всех вкусовых рецепторов одновременно, взрывная волна эндорфинов, захлёстывающая мозг, самый настоящий пищевой наркотик в чистом, незамутнённом, концентрированном виде, вызывающий привыкание с первой же чайной ложки. Антон, человек, привыкший осуществлять тотальный, неусыпный контроль надо всем в своей жизни, включая количество потребляемых калорий, гликемический индекс продуктов и соотношение белков, жиров и углеводов, в стенах этого заведения волшебным образом превращался в безвольного, расслабленного гедониста, способного с лёгкостью, граничащей с безумием, умять три порции за один присест, запивая их исключительно чёрным, терпким чаем с чабрецом, и выходить обратно на шумную улицу с блаженной, расслабленной, совершенно идиотской улыбкой на лице, начисто амнезировав все квартальные отчёты, просроченные дедлайны и подлые интриги коллег.

Это место служило ему алтарём личного удовольствия, тайным убежищем, куда он не приводил никого из своего привычного окружения, справедливо и благоразумно полагая, что столь интимный источник радости должен оставаться в строжайшей, ничем не нарушаемой неприкосновенности, свободным от чужих взглядов и ненужных расспросов.

И сегодня, когда внешний мир с особым, садистским цинизмом явил Антону свою оскаленную, звериную, абсолютно лишённую проблесков милосердия морду, ноги сами, на чистом автопилоте, минуя привычные маршруты, понесли его в сторону спасительного Потаповского переулка, прокладывая путь через толпы спешащих прохожих и лавируя между припаркованными автомобилями. Он толкнул тяжёлую, массивную деревянную дверь, подавшуюся с благородным, низким скрипом, и мелодичный, серебристый звон колокольчика, подвешенного над притолокой, возвестил миру о его прибытии, словно герольд о появлении важной персоны.

Внутри, в полумраке помещения, освещённого лишь мягким, тёплым светом ламп под винтажными абажурами, царила атмосфера пряного, густого, почти осязаемого покоя; воздух был плотно, многослойно замешан на ароматах натуральной ванили, свежемолотого кофе, горячего шоколада и чём-то ещё, неуловимо домашнем, уютном, возможно — лёгкой нотке корицы или печёных яблок, томящихся в духовке.

Зал, к его некоторому удивлению, пустовал, что было редкостью для этого часа, и лишь где-то в самом дальнем, сумрачном углу, уткнувшись взглядом в светящийся экран ноутбука и полностью, герметично абстрагировавшись от окружающей реальности, сидела одинокая девушка в огромных, скрывающих пол-лица очках. Антон, стараясь ступать как можно тише, почти на цыпочках, двинулся к заветной витрине, скользя внимательным, изучающим взглядом по стройным, выверенным рядам круассанов, эклеров и тарталеток и одновременно с замиранием сердца выискивая среди этого великолепия заветные стеклянные стаканчики, увенчанные алыми, блестящими под светом ламп шапками зеркальной глазури, и в этот самый момент до его слуха, перекрывая тихое джазовое фортепиано, льющееся из скрытых динамиков, долетел голос.

Этот голос прозвучал скорее как мягкое, но непреклонное утверждение, констатация факта, нежели вопрос, предполагающий диалог — голос, окрашенный той особой, лёгкой, едва уловимой, но безошибочно считываемой иронией, которая свойственна людям, досконально, вдоль и поперёк изучившим человеческую природу во всей её полноте, слабости и предсказуемости. Источник его находился где-то за большой, хромированной, шипящей паром кофемашиной, скрывавшей говорившего от посторонних глаз.

«Последняя, между прочим, осталась. И она, строго говоря, забронирована до упора, — слова падали размеренно, с той плавной, тягучей интонацией, с какой кусочки размягчённого сливочного масла ложатся на ломтик горячего, только что поджаренного тоста. — Но, положа руку на сердце, клиент, имя которого я, кажется, уже начинаю забывать, опаздывает на добрых тридцать пять минут, а я, знаете ли, испытываю почти физическую, сродни зубной, боль, когда еда, созданная с любовью, вынуждена осиротело грустить на витрине, ожидая неизвестно чего».

Антон замер, окаменев с нелепо занесённой над стеклом рукой, пальцы которой всё ещё сжимали воображаемую ложечку, ибо подсознание его, воспитанное на рациональных ожиданиях, готовилось увидеть кого угодно, но только не это. Он был внутренне готов к появлению стандартной, сонной, зевающей баристы с отстранённым, незапоминающимся лицом студентки художественного вуза, или, в крайнем случае, к стандартной улыбчивой, дежурно-приветливой девушке за кассой, но никак не ожидал столкнуться с человеком, который позволяет себе вслух, всерьёз, с абсолютно невозмутимым видом разговаривать с десертами, приписывая им человеческие эмоции.

Из-за шипящей, извергающей клубы пара кофемашины вышла — нет, не вышла, это слово было бы слишком примитивным и механистичным, — а плавно, величественно выплыла женщина, двигавшаяся с той особой, текучей, замедленной грацией, какая бывает свойственна очень уверенным в себе, состоявшимся, знающим себе цену людям, а также крупным хищным кошкам перед прыжком. Ей было, на первый, оценивающий взгляд, слегка за сорок, но она явно принадлежала к той редкой, исчезающей породе женщин, чей истинный возраст не поддаётся беглой, поверхностной идентификации, будучи надёжно, искусно замаскированным врождённой, переданной по наследству породой и мощным, ровным внутренним светом, лучащимся откуда-то изнутри, словно от потайного фонаря.

Черты лица её, обрамлённого прядями густых, тёмных, струящихся волос, в которых тут и там серебрилась благородная, ранняя, удивительно, умопомрачительно идущая ей седина, были умными, спокойными, дышащими каким-то античным, почти статуарным покоем, а глаза — глубокого, сложного цвета крепко заваренного цейлонского чая, — смотрели на застывшего Антона с тем особым, весёлым, изучающим, слегка прищуренным выражением, в котором содержалось абсолютное, обескураживающее, всепроникающее знание человеческой натуры при полном, стопроцентном отсутствии хотя бы грамма навязчивости, фамильярности или желания вторгнуться в личное пространство.

Одета она была в простую, явно дорогую, матово поблёскивающую льняную рубашку глубокого индигового оттенка, рукава которой оказались небрежно, но очень стильно закатанными до локтей, открывая тонкие, изящные запястья с выступающими, хрупкими на вид косточками и синеватыми прожилками вен, и весь её облик, от гордой посадки головы до расслабленной позы, источал какую-то скрытую, спокойную, дремлющую до поры силу, какую-то хищную, тягучую грацию сытого, всем довольного зверя, никуда не спешащего, ибо он твёрдо, на сто процентов уверен в том, что добыча, повинуясь высшим, непостижимым законам, рано или поздно сама прибредёт к его лапам.

Впрочем, мысленно одёрнул себя Антон, сравнивать её с хищницей было бы грубой, непростительной ошибкой, топорной метафорой; скорее, она походила на мудрого, уставшего от людской глупости садовника, стоящего за своей барной стойкой, точно капитан за штурвалом огромного, величественного судна, и заставляющего весь этот хрупкий, сладкий, кружащийся вокруг неё сахарный мир вращаться по строгим, лишь ей одной до конца ведомым, таинственным законам.

Запах свежесваренного, дымящегося кофе, смешиваясь в воздухе с горьковатым, древесным, тёплым и невероятно сложным ароматом её духов, защекотал Антону раздувающиеся ноздри, и где-то там, в самой глубине его выверенного до миллиметра, стерильного внутреннего мира, что-то отчётливо, непоправимо щёлкнуло, сместившись на какую-то ничтожную, микроскопическую долю градуса и навсегда нарушив ту самую идеальную, хвалёную симметрию привычного существования.

Антон поспешно, глубоко вдохнув, открыл было рот, намереваясь отреагировать в своей обычной, резкой, не терпящей возражений манере, собираясь сухо напомнить этой странной, ведущей себя запанибрата особе, что он, вообще-то, является постоянным, преданным, можно сказать, vip-клиентом этого заведения и по всем человеческим и коммерческим законам имеет полное, неотъемлемое право на эту последнюю, злополучную, чёрт бы её побрал, вишенку, но слова вдруг застряли в гортани плотным, колючим, неглотаемым комом, перекрыв доступ кислороду.

Он с кристальной, болезненной ясностью остро ощутил весь абсурд, всю унизительную, фарсовую нелепость разворачивающейся перед его внутренним взором сцены: взрослый, серьёзный, солидный мужчина в дорогом, сшитом на заказ костюме, занимающий не последнюю должность, готов, словно капризный, избалованный ребёнок, вступить в унизительный торг и пререкаться из-за пирожного, потому что оно является его единственной радостью и утешением в этом суровом, беспощадном мире, и осознание это окатило его с головы до ног волной жгучего, заливающего щёки стыда. Густая, предательская краска моментально прилила к его лицу, залив шею и скулы пунцовым, и ощущение это, это неконтролируемое проявление слабости, было настолько давно забытым, вытесненным, непривычным, что Антон окончательно, бесповоротно растерялся, превратившись в статую соляного столпа.

Женщина, безошибочно, в долю секунды считав его внутреннее смятение по каким-то одним ей ведомым, почти мистическим признакам, позволила себе едва заметно, одними уголками губ, улыбнуться, и эта мимолётная, скупая, милосердная улыбка оказалась подобна короткой, но яркой, ослепляющей вспышке света в тёмной комнате, не содержащей в себе ни грана злой насмешки, ни высокомерия, ни жалости, а скорее молчаливое, безмолвное поощрение, словно Антон, сам того не ведая, только что успешно, с честью миновал некое скрытое, коварное, расставленное специально для него испытание, удержавшись на самом краю от того, чтобы с позором треснуть кулаком по беззащитной стеклянной витрине и рассыпаться в бранных, ничего не значащих словах.

«Я, так уж и быть, отдам её вам. Но лишь при одном, совершенно крошечном, пустяковом, почти невесомом условии», — произнесла она после короткой, повисшей в воздухе многозначительной паузы, и её низкий, грудной, вибрирующий голос с той самой лёгкой, завораживающей, пробирающей до мурашек хрипотцой, которая так часто бывает у много куривших или много певших женщин, мгновенно, властно заполнил собой всё акустическое пространство крошечной кофейни, безжалостно оттеснив на задворки восприятия мягкие, ненавязчивые джазовые переливы, игравшие где-то фоном.

Грациозно, двумя пальцами взяв заветный стеклянный стаканчик с вожделенным, источающим сладкое сияние десертом, она с едва слышным, мелодичным стуком поставила его на маленькое, изящное фарфоровое блюдце с золотой каёмочкой и тем же мягким, неуловимым, почти гипнотическим движением плавно подвинула всю конструкцию к самому краю отполированной до блеска стойки. «Вы съедите её здесь, на месте. Неторопливо, без отвратительной, убивающей всякий вкус суеты, ни в коем случае не на бегу, запивая исключительно этим вот свежезаваренным, крупнолистовым чаем с чабрецом, а не тем диким, концентрированным эспрессо, который вы, по давней, трудноискоренимой привычке, глотаете стоя, словно горькое, противное, но необходимое лекарство, и — медленно, очень медленно, с чувством, с толком, с расстановкой, отключившись от всего внешнего мира и глядя в это вот самое окно.

Постарайтесь, просто попытайтесь на эти несколько коротких, ворованных у вечности минут представить себе, что у вас действительно есть время, что вы никуда не опаздываете и никто вас нигде не ждёт».

Фраза про «глядя в окно» добила его бесповоротно, окончательно, словно контрольный выстрел в затылок. Откуда, какой нечистой, инфернальной силой, посредством какого запрещённого колдовства она могла прознать тот интимный, постыдный факт, что он ни единого, чёрт возьми, раза не смотрел в окно в этой самой кофейне, всегда на автомате, ведомый своим социофобическим инстинктом, усаживаясь спиной к улице, к людям, к потоку жизни, утыкаясь отсутствующим, стеклянным взглядом в светящийся экран смартфона и механически, хищно, в три-четыре ложки расправляясь с изысканным, многослойным десертом, словно с опостылевшим, просроченным дедлайном? Этот вопрос обжёг его сознание.

Он медленно, с усилием, словно преодолевая сопротивление толщи воды, поднял на неё настороженный, почти испуганный взгляд и вдруг, впервые за всё время этого затянувшегося, странного разговора, заметил крошечный, серебристый бейдж, приколотый к нагрудному карману её льняной рубашки. На бейдже, выведенное аккуратным, чуть старомодным, с наклоном вправо рукописным шрифтом, чернилами цвета запёкшейся крови, значилось имя — странное, архаичное, звучное, перекатывающееся на языке словно древнее, забытое, но всё ещё полное тёмной, неизбывной силы заклинание: Аглая.

Имя это подходило ей до умопомрачения идеально, с той абсолютной, безупречной точностью попадания, какая бывает только в великой литературе и никогда — в смазанной, небрежной, тусклой реальности, и в тот же миг в голове Антона, в той её части, что отвечала за ассоциативное мышление, пронеслась дурацкая, неуместная, отдающая гимназической латынью ассоциация с чем-то древнегреческим, музейным, мраморным, бесконечно, чудовищно далёким от всей этой прагматичной, суетливой, пропахшей бензином московской суеты. Аглая — та самая, младшая, самая прекрасная из трёх харит, богиня сияющей красоты, чистой радости и вечного, неосквернённого веселья, хотя, вглядываясь сейчас в эти чуть насмешливые, проницательные, видящие насквозь, мудрые глаза, в эту лёгкую складку у губ, Антон скорее вообразил бы перед собой богиню возмездия, Немезиду в льняной рубашке, держащую его бренную, суетную, полную ничтожных страстей душу на двух колеблющихся чашах весов, раздумывающую, какой приговор вынести.

Он с поразившей его самого ясностью ощутил себя маленьким, глупым, пушистым кроликом, загипнотизированным немигающим, немилосердным взглядом матёрого, знающего толк в жизни удава, с той лишь единственной, колоссальной, всё меняющей разницей, что ощущение этой добровольной, сладкой беспомощности было ему чертовски, непередаваемо приятно, и ему отчаянно, до спазма в горле, хотелось, чтобы она продолжала говорить с ним, чтобы этот низкий, обволакивающий, бархатный голос струился дальше, окутывая его уставшее, измученное дневными передрягами сознание, словно густой, душистый, тягучий липовый мёд.

Антон, сделавшись вдруг непривычно, неестественно покладистым, напрочь лишённым своей обычной брони цинизма, словно примерный, нашкодивший и прощённый ученик воскресной школы при старом приходе, молча, без единого слова протеста, взял в руки блюдце с десертом и горячую, исходящую ароматным паром чашку чая, услужливо выставленную на край стойки, и на ватных, непослушных ногах пересёк зал, усаживаясь за маленький, шаткий столик у самого, от пола до потолка, окна, за которым кипела вечерняя жизнь.

Он физически, кожей, затылком, каждым волоском на руках ощущал спиной её пристальный, внимательный, всё подмечающий взгляд, но ощущение это, вопреки всякой логике и его привычкам, странным, почти мистическим образом дарило глубокий, всеобъемлющий покой, а не привычное раздражение от нарушения личных границ.

Устроившись на неудобном, венском стуле, он взял десертную ложечку из потускневшего, благородного серебра и медленно, словно совершая некий торжественный, сакральный ритуал, отломил ею кусочек десерта; глянцевая, блестящая, туго натянутая поверхность алой глазури с тихим, едва различимым, печальным треском поддалась давлению, обнажив под собой нежнейшую, дрожащую, словно живое существо, воздушную мякоть мусса, и ложечка погрузилась глубже, в самую сердцевину, зачерпывая тёмную, почти чёрную, пропитанную ароматным алкоголем и сиропом вишню, истекающую густым, вязким, похожим на венозную кровь рубиновым соком. Вкус, этот знакомый до мельчайших нюансов вкус, взорвался на языке многогранным, многослойным фейерверком, но сегодня, в этот особенный, переломный вечер, он ощущался совершенно, принципиально иначе, разблокируя где-то там, в тёмных, пыльных, давно запертых на амбарный замок подвалах души, то давно забытое, тщательно погребённое под тонной макулатуры квартальных отчётов, строительных смет, накладных и актов, чему он, человек рациональный, даже затруднился бы подобрать точное, внятное определение.

Он ел мучительно медленно, осознанно смакуя текстуру каждой крошки рассыпчатого, тающего на языке бисквита, благородную, ласкающую нёбо прохладу мусса и яркую, пьянящую, как глоток запретного ликёра, сладость вишни, и впервые за неопределимо долгое, серое, монотонное время смотрел в окно, действительно смотрел, а не скользил по поверхности невидящим взглядом.

За стеклом, отделявшим его уютное, пряное убежище от внешнего хаоса, текла своя, тихая, ни на секунду не останавливающаяся вечерняя жизнь Потаповского переулка: по блестящему, влажному после дождя асфальту тротуаров целеустремлённо спешили усталые, замотанные прохожие с озабоченными, отрешёнными лицами, какая-то немолодая, грузная женщина с комичным, почти клоунским упорством тащила за собой на натянутом красном поводке упирающегося, маленького, толстого мопса, а в окнах старого, тёмно-кирпичного дома напротив, в окнах, расположенных на разной высоте и светящихся по-разному, одно за другим, словно по чьему-то невидимому сигналу, зажигались квадраты тёплого, янтарного, успокаивающего света, обещая за каждым из них свою, отдельную, непохожую на другие маленькую жизнь.

В этом обыденном, до предела заурядном, тысячу раз виденном и не замечаемом городском пейзаже, в этой копеечной, непритязательной картинке из окна Антону вдруг открылась какая-то новая, глубинная, щемящая, пронзительная до слёз красота, простая и великая в своей абсолютной, не требующей доказательств подлинности.

Вероятно, именно это редкое, ускользающее, почти забытое чувство, этот разлитый в груди покой, и принято называть мимолётным счастьем — тихим, ровным, лишённым остроты и лихорадки профессионального успеха и оглушительности, разрушительности любовной страсти, напоминающим низкий, успокаивающий, басовитый гул в идеально настроенном, дорогом музыкальном инструменте.

Он смаковал сейчас не только десерт, он смаковал, пробовал на вкус эту неожиданную, подаренную ему судьбой паузу, и горячая, почти до спазма, волна благодарности к этой странной, непонятной, загадочной женщине с именем античной богини вдруг накрыла его с головой, затопила целиком, без остатка смывая с души накопившуюся за день грязь, желчь и горечь поражения.

За этим медитативным, почти гипнотическим занятием Антон, как это всегда и случается в моменты истинного покоя, напрочь, абсолютно потерял счёт времени, растворившись в секундах.

Чашка чая давно опустела, оставив на дне лишь горьковатую, влажную заварку, от вишенки на донышке стеклянного стаканчика осталась лишь одна-единственная, одинокая, медленно подсыхающая алая капля сока, и он, с трудом вынырнув из этого блаженного забытья, поднял взгляд, возвращаясь в реальность.

Аглая стояла в отдалении, в расслабленной, почти ленивой позе, небрежно облокотившись бедром о край стойки и медленно, задумчиво, круговыми движениями протирая белую пенку с металлического рожка кофемашины. На Антона она в этот момент не смотрела, казалась полностью, самозабвенно поглощённой своим нехитрым, монотонным занятием, но в её осанке, в гордом, лебедином повороте головы, в линии плеч и в самом ритме её дыхания чувствовалось такое глубинное, почти кошачье, мурлыкающее удовлетворение, словно она с блеском, с триумфом реализовала некий коварный, давно задуманный план, который он, сам того не подозревая, только что помог ей осуществить.

Антону вдруг сделалось до ужаса, до деревянной скованности в суставах неловко за своё только что пережитое, обнажённое блаженство, и он ощутил почти непреодолимую, физическую потребность высказаться, как-то вербализовать переполнявшую его благодарность, отблагодарить её словами не только за этот волшебный десерт, но и за этот невербальный, молчаливый, но предельно доходчивый урок осознанной остановки, преподанный ему с такой обескураживающей, царственной лёгкостью, без единого нравоучения. Подойдя к стойке на всё ещё нетвёрдых ногах и вынимая из кармана пиджака чёрную, матовую банковскую карту, он произнёс севшим, внезапно охрипшим голосом, старательно маскируя внутреннюю, позорную дрожь под маской светской, ни к чему не обязывающей непринужденности: «Спасибо вам, Аглая. Это было… крайне своевременно. И волшебно».

Она медленно, словно нехотя, повернула голову на этот его голос и посмотрела на него долгим, спокойным, всё тем же оценивающим взглядом, и на её губах снова проступила та непроницаемая, загадочная, сводящая с ума полуулыбка, в которой сквозило глубокое, всеобъемлющее, немного печальное знание жизни. «Мне почему-то показалось, что вам это по-настоящему нужно.

Больше, чем кому бы то ни было сегодня», — просто, без тени рисовки ответила она, и в интонациях её низкого, ровного голоса полностью, абсолютно отсутствовал какой бы то ни было намёк на кокетство, заигрывание, желание продлить беседу или получить комплимент в ответ, что для Антона, привыкшего к определённым паттернам женского поведения, было чистейшей, обескураживающей констатацией факта, задевшей его куда глубже и сильнее откровенного равнодушия или вежливой отстранённости. Она не выказывала ровным счётом никакой потребности в его благодарности, не искала его одобрения или оценки, она просто, методично и вдохновенно делала своё странное, маленькое, почти незаметное миру дело — возвращала заблудшим, оглохшим от шума мегаполиса душам утраченный, забытый вкус к жизни с помощью одного-единственного, правильно поданного пирожного.