# Небыль: давно и неправда

Юрий Богданов

В ночь, когда над селом барина Трипета появился таинственный летавец, закончилась тихая жизнь и начались несчастья.

Наводящие ужас существа стали преследовать его обитателей в поле, за околицей, в бане, в родных домах.

С разошедшейся нечистью и нежитью не всегда может сладить даже заезжий богатырь.

Благо, загадочный летавец не прочь дать отпор другим незваным гостям.

Вот только в чём его корысть?

Меж тем, среди дрягв и лесов, просыпается тот, кто пришёл на землю вместе с ним…

> © Богданов Юрий, 2025

> © Тимофеев Артемий, оформление, 2025

> © Т8 Издательские технологии, оформление, 2025

> Посвящается, моему хорошему другу Илье Ефимову, в разговоре с которым в декабре 2017 года родилась идея этой книги.


## Глава 1. Летавец

Дух летавец в народе завсегда недобрым считался. Как увидишь в ночном небе свет-камень летит да хвост за собой огненный тащит – быть беде. Значит, то нечистая сила гуляет: али шуликун, али аспид, а то и сам сгинувший, да все никак не упокоившийся Горыныч сходят с темных небес на сыру землю чинить дела недобрые.

Упадет такой камень на землю, повертится, погорит – обернется румяным, добрым и статным молодцем. Пойдет «молодец» по селу – заглянет к вдовушкам, к младым девушкам, неверным женушкам, учинит в светелках грехи сладострастные. Забава сладка, да плоды ее – гадки. Народятся с того действа уродцы жуткие, страшнее лешачьих детенышей: безруки, безноги и глаза на два, а то и на три больше обычного. Станут они выть по-звериному, есть просить. Только не едят они пищу человеческую: не молоко, а кровь сосут с груди матери, не ластятся к рукам, а в темный, паучий угол тянутся.

Заведется чудо страшное – полбеды. Потеплится с месяцок на свете белом, мать сживет и само сгниет. Так летавец-то один не приходит.

Увязаться за ним может другая гадина – Скотий Мор. Видом он как корова потлевшая, с косыми рогами, с иссохшими глазами. Ходит то чучело по деревням, по селам. В коровник заглянет – телята околеют, в конюшню – жеребятам ноги подкосит. А коль в курятник гнилое рыло воткнет – почернеют все яйца, переполнятся смрадом и ворванью, и окромя червей да ящериц никто из них на свет не народится.

Следом притопчется Бадзула-сирота. Начнем стенать-приговаривать, руками язвенными всплескивать, из глаз косых горьку слезу ронять. Кто не пожалеет – тому крышу проломит, сарай снесет, колодец затравит, а то и двор сожжет. Зато кто жалеть станет – тому и добро какое сделать дикий дух может. Но то еще бабка надвое сказала, сила-то все равно нечистая.

А могут и свои чуда коловерть поднять: зашумят ревом твари лесные, полезут из рек мавки – костяные спины, зашастают по земле заложные покойники. Вскружится воронье в стаю, пойдут по дворам лесные звери детей да скотину драть, а гады в поле урожай помнут.

Но всего хуже, коли распахнет врата свои страшный Калинов мост, сквозь который в мир уж совсем невиданная сила пробирается – змей многоглавый али еще какое чудище, что без дружины княжеской или меча богатырского вовек не совладать.

Но на сей раз обошлось легче. Загорелась звезда, пролетела над землею, замерла в ночном небе, боками огненными сверкая. Собрались у изб люди, со страхом глядят в темень, где завис – не падает огонь летающий. Подождал летавец-дух, повскипел: как заискрится-засветится, потянул во все стороны лучи корявые. Люди в ужасе по домам разбежались, а летавец напополам разорвался.

Одна половина, как смоль черная, пала в поле, близ имения барского, подняв вкруг себя черный столб огненный. Другая – в чащи дремучие, в болота зыбучие, за множество верст от первой, и вознесла вкруг себя белый столб огненный.

Тот огонь не жег, не горел, по земле прошел да затих.

Молчали птицы в лесах, сверчки в кустах, лягвы в прудах. И лишь по жилищам людским слышался тихий, испуганный шепот.

* * *

Барин Кузьму, прямо скажем, недолюбливал.

Как выдастся дело грязное – про все есть Кузьма. Отхожее место загрести – Кузьма, хлев свиной чистить – Кузьма, крапиву у сарая истребить – и то Кузьма.

Надоел барин Трипет Кузьме пуще смерти. Токма делать нечего, чай, челядь – не князь. Да и сам не из послушных числился: любил в барский погреб посредь ночи залезть, втихую бражничать. За пьянство Кузьму не раз костерили, били – что кулаками, что розгами. Доходило до того, что сам барин рукав закатывал. А кулак у барина Трипета крепок – мешок муки поднимал, что дите хворостину.

Только проку-то: рука у барина тяжелая, а голова у Кузьмы бестолковая. Пропойца был Кузьма и баламут, но все же держал его Трипет при себе – больно работник хорош. Да и грязи не боится, Ну как не боится – не любит. Чем барин хитро и пользовался.

Вот и теперь: стоит на крыльце барин Трипет Иванович, в тулуп от утреннего холода запутанный, щурит глаз на Кузьму, что со слишком уж хитрой рожей пред ним явился, да едва не пошатывался.

– Здраствуйте, батюшка Трипет Иванович! – шамкнул Кузьма сквозь зубы, вперив растерянный и помутненный взгляд в хозяина, который зачем-то велел подняться ни свет ни заря.

– И тебе не хворать, Кузьма, – ухмыльнулся Трипет, глядя на своего подопечного безо всякой злости, но с любопытством. – Лазил сей ночью в погреб, а?

– Не лазил! – браво отвечал мужик, суетясь немного в глазах.

– Врешь, собачье племя… – укоризненно вздохнул барин, опираясь рукой о деревянные перила крыльца.

Кузьма замялся, перешагнул с ноги на ногу и, ударив себя кулаком в грудь, выдал:

– Да чтобы я сквозь землю провалился, ежели вру!

– Зачем тебе проваливаться? – усмехнулся Трипет. – Ты и сам сейчас повалишься, коль подпорку не найдешь.

Замечание было верным: руки Кузьмы дрожали, ноги подкашивались, и он только о том и мечтал – как облокотится на что-нибудь да поскорее уснуть.

Проглотив обвинение, Кузьма подошел к крыльцу, встал супротив барина и вытянул было руку, чтоб о столб, навес перед барским домом держащий, опереться. Но малость попутал и пал прямо на ступеньки, развезясь там, как развозится по полу кисель, пролитый нерадивой хозяйкой.

Барин захохотал, сам чуть с крыльца не брякнулся, а после хотел поддать под ребра наглому выпивохе, но пожалел и лишь промолвил:

– Буслай ты гулящий, беспелюха!

– Ничуть… – едва слышно пробормотал Кузьма, не поднимая головы от ступени.

Затем крестьянин пересилил себя, оперся руками о крыльцо и, пошатываясь, встал перед барином.

– Вот так-то оно лучше, – все потешался Трипет, разглядывая взъерошенные волосы Кузьмы и отметив на его голове красное пятно, из которого в дальнейшем выйдет знатная шишка. – Значит, не пил?

Отпираться стало сложно, но Кузьма был упрям.

– Не пил, – повторил он.

– Брешешь, гадина. Али тебя березой угостить?

– Не угостить…

– Что сей ночью было, а?

Вопрос загнал Кузьму в тупик.

– Да что было, что было… – проговорил он вполслуха, суетливо подтягивая на портах съехавший гашник. – Амнам-ням… Мало ли чего не было!

– Не видал, значит… – проговорил барин, закатывая рукав, и крестьянин заметил, что в голосе хозяина сгущаются краски. – Ну то верно, с погреба много не посмотришь… – Трипет сделал решительный шаг вперед, от которого под сапогом всхлипнула половица, и грозно замахнулся на Кузьму. – Ух, я тебя щаз!

Обыкновенный крестьянин пал бы ниц, моля о пощаде, но Кузьма проходил это не раз и был, шельма, сноровистый. Традиционно пав на колени, он тут же увернулся от гнева барского и прям так, не вставая, ловко занырнул в заросли высокой травы, что значились вокруг барского терема, где и скрылся с головой.

Трипет немало удивился. Он колачивал на крыльце многих слуг, да и заросли были тут уж очень давно, но как-то соединить их никто не додумался. Впрочем, хитрец-Кузьма мог дойти и не до такого.

Барин опомнился, взревел как бык:

– Выпорю!!! Грязь такая, щенок, собака сутулая!!!

– Зачем браниться-то? – из травы послышался непривычно учтивый и ласковый голосок Кузьмы. – Я вам внимаю, батюшка.

– Вылазь, жаба! – рявкнул Трипет, намереваясь лезть за ним в траву.

– Не смею, батюшка, – еще тише проговорил голосок.

– Отчего же?

– Опасаюсь, батюшка.

– Ну и опасайся! – грозно выдохнул барин, понемногу успокаиваясь.

Трипет поглядел на заросли и неожиданно рассмеялся. Хоть и был скор на расправу барин, да никто от него так потешно и храбро не удирал, как умел чернорабочий Кузьма. Рябой старец Акимир нелепо пятился, закрываясь от хозяина руками, супруга Кузьмы – Фекла – лишь громко рыдала, а лохматый конюх Демьян глупо таращил глаза и силился уйти от беды ползком…

Скучно. Вот. Видать, и устраивал так часто Кузьме барин нагоняи, что токмо тем и развлекался.

– Так что ж ты делал-то вечор, валандай клятый? – спросил вновь Трипет, отводя взгляд от травы и щурясь на просыпающееся Солнце.

– Как что, батюшка… – проговорил спешно Кузьма, шевелясь в траве и чеша нос, силясь прогнать пытающийся заглянуть в ноздрю колос мятлика. – Работу все делал, что вы требовали. А как кончил – устал, умаялся да к Феклушеньке на полатья. А там и кемарил, пока не подняли.

– Так Повага сказывал, тебя в ракитнике сегодня сыскали…

Кузьма утих. Казалось бы – супротив честного слова ничего не вклинишь, но хитрый, впрочем, не больно-то дальновидный крестьянин испробовал свое любимое и наиболее простое средство.

Отрицание.

– Враки.

– Так что? – повернулся к траве барин. – Стало быть, Повагу хорошо бы розгами?

– Хорошо бы, – зашевелилась трава вместе с кивающей головой Кузьмы. – Давно пора!

– А там в чулан и на подумать?

– Стало быть, так.

– А коли встану?! – вскричал Трипет и стукнул кулаком по крыльцу.

Трава резко всколыхнулась, тень Кузьмы метнулась в сторону.

– Всем светлым и добрым! – забормотал он испуганно. – Всеми щурами-пращурами, Родом-Рожаницами, Еслиным Хвостом…

– Кем-кем? – переспросил удивленно барин. – Еслин… Искусом Крестом что ли?

– Вот-вот-вот-вот, точно им! – протараторил Кузьма, мигом подлизавшись. – Акий вы барин знающий!

– То-то, – довольно ухмыльнулся Трипет, славившийся своей ученостью на всю округу. – Так вот, козел-Кузька… Есть мне до тебя дело.

– А какое?

– Какое-какое… – передразнил барин, плюнул в сторону, да наморщил лоб. – Важное. Вчерась ночью, покамест ты с Феклой жамкался… али бутыль обнимал, – при этих словах заросли недовольно пошевелились. – К нам в поле звезда пала.

– Как пала? – переспросил растерянно Кузьма.

– Обыкновенно, с неба и пала, – утвердил барин.

– А разве можно… – проговорил себе под нос Кузька, припал к земле и помотал головой. – Ох, нет-нет-нет, нечистая сила…

– Чего ты там бормочешь? – прислушался Трипет.

– Да я, барин, знать хочу, – повысил голос Кузьма. – Чего от меня надо-то?

– От тебя? Твое дело нехитрое – сходи да проведай, что там да как.

– На месте, где пала? – потерянно вопросил чернорабочий.

– На месте, где пала.

– Помилуй, барин! А ежели сожрет?

– Ну, коли так дело встанет – то честь тебе и хвала!

– Честь-хвала… – пробормотал Кузьма, озлобляясь на барина. – Ну, то уж хренушки…

Трава перестала шевелиться и вовсе затихла.

Барин поглядел на то, подумал, поднялся с крыльца и как бы в сторону проговорил:

– Ну а кто туда сходит, да вернется… Того, не знаю даже… зеленым вином по самые зенки отпою!

Трава вихрем взметнулась, и над ней показался восторженный Кузьма, прямиком по пояс.

– Так мы на все согласные! – воскликнул он, с собачьей преданностью смотря на хозяина.

Ох и зря он из травы вылез… Махнул Трипет своей лапищей, едва мимо его кудрей перстами цепкими пронесся. Смекнул мигом Кузьма – дело худо, и нырнул обратно, только его и видели. Растерялся барин – хотел он холопа за власы на дорогу выволочь, по хребтине каблуками обдать, а вновь ни с чем остался.

Уж на сей раз не стерпел – загоготал барин, громко, раскатисто. Подбоченился он, почесал густую бороду, да задорно глянул на заросли.

– Смотри же, Кузька! – погрозил он пальцем траве. – Не обману на сей раз тебя, коли сдюжишь!

«Не обманет… – злобно думал Кузьма, отгоняя от рукава больно егозливого и надоедливого черного жука. – Уж если и поднесет старый хрыч чарочку, так и то скакать надобно, как через костер на Купалу…»

Но все ж призадумался.

Трипет постоял еще, поскалился, а затем думал перекрестить Кузьму, по только нарождающейся на Руси моде, но забыл как, и вместо того прицелился, где у Кузьмы должна была быть голова, и плюнул туда. Затем вновь расхохотался, поправил на плечах уже начинающий мешать тулуп и, грузно взобравшись на крыльцо, исчез в доме.

С минуту ничего не происходило, а затем заросли зашевелились, и на дорогу выполз Кузьма. Разогнувшись, он отряхнулся, утер с ланиты плевок барина и, оглянувшись для порядку, показал фигу раскрытой двери дома.

– Чтоб тебе, огузь, Морок приснился, – прошептал он, не разжимая зубов. – Чтоб пред тобою кол железный в поле вылез, да под пузо тебя насадил. Пополам бы твое брюхо на обеде лопнуло, да жену с отпрысками дрянью залило… Ух!

Он хотел было плюнуть на порог, но вовремя понял, что за это могут и выпороть, посему плюнул подле, развернулся и неспешным шагом побрел к себе.

Лишь отошел Кузьма пару шагов от дома – меж лопаток прилетел ему старый барский валенок, изношенный прошлой зимой, да донесся до ушей смех хозяина Трипета.

Не стерпел Кузьма, взвыл, бросился опрометью.

Вслед, как будто и не было ничего, окликнул его барин:

– Траву, как воротишься, повыдери – да Гнедой скорми! Уж день не евша.

«Не евша-евша, – злился Кузьма, улепетывая к сеновалу. – Я-то сколько уж не евший! Под афедрон тебе траву эту клятую!»

Добежав до сеновала, Кузьма спрятался за ним и почесал ушибленное место. Выглянув из-за угла, он погрозил сухим кулаком в сторону барской избы, помянул Трипета самым злым словом, какое знал, да и направился в свою избу – поднимать Феклу, собираться в поле, думать, как получше напакостить барину и навалять предателю Поваге.

Не чуя беды, дремал косматый конюх Демьян на сеновале. Как и Кузьма, не видал он страшного летавца, но если чернорабочий в погреб на свиданье с кружкой ходил, то Демьян – честным сном спал. Лежал он прямо на свежей копне сена, что скосил вчерась вечером, по приказу барина на корм коровам. Снес траву куда полагается, да так забегался, что пал прямо в нее и зарылся с головой, еще до сумерек. Всю ночь проспал он так – не чаял криков на улице, говора людского, топота ног, а пробудился только сейчас, заслышав ругань Кузьмы с барином.

Почесывая живот да пожевывая соломинку, Демьян лениво потянулся и перевернулся на другой бок. Чуток подумав, он аккуратно пошевелил пальцами обеих ног и, удостоверившись, что все они на месте, облегченно вздохнул. Дворовый дух был в хозяйстве злющий, прям под стать барину, и такие наглые ночевки на своей территории вряд ли оставил бы безнаказанными – пооткусывал бы, сволочь, все персты до единого. Да видать, пожалел дедушка-дворовой трудягу Демьяна. А может, и не уследил разиня, как его поймешь?

Но не понравился лохматому конюху шум за сеновалом, ох как не понравился… Духи, конечно, преимущественно ночью бродят, поскольку не любят людского глаза – то всякому известно; но дворовой не нечисть и не нежить – может на свет выползти. Приподнявшись на локтях, осмотрел Демьян все углы сеновала, что на свет выходили, и ничего подозрительного не приметив, стал дальше вслушиваться. Наконец, сообразив, что шорохи те за стенкой происходят, вновь облегченно выдохнул, да решил притаиться на всякий случай – вдруг пристанут?

«Если это барин или барыня, – думал Демьян, – так надо непременно сейчас вставать, делать вид, что я что-то делаю. Ну а ежели не они – так закопаться еще с головой, чтоб доспать окончательно».

Но планам не суждено было сбыться.

Кузьма, что находился все это время за сеновалом и издавал те самые подозрительные шорохи, решил обойти строение кругом и, дойдя до входного проема, замер подле него, поворотившись спиной.

«Ах, это друг Кузьма… – подумал весело Демьян, разглядывая знакомую спину. – Ну ничего, мы тебя сейчас испугаем…»

Демьян тоже ловким и хитрым был. Чуть неуклюжее да глупее Кузьмы, а так – чисто он.

Тихо сбросив покрывавшее его сено, Демьян опустился подле копны на четвереньки, кувыркнулся вперед, подскочил чуть ли не до самого потолка и звонко шлепнул ладонями Кузьму по спине.

Кузьма, не ждавший такого коварного нападения, перепугано взвыл и пал наземь, а Демьян лишь покатывался со смеху.

– Ты?! – крикнул Кузьма. – Что ж вы все до плеч моих сегодня хотите, нелюди? Ну, погоди, репей поганый! Я тебя проучу сейчас! – и как был на четвереньках – кинулся на Демьяна.

Демьян, хохоча, бросился удирать, да случайно задел пяткой стоявшую в углу косу, которую сам же туда и определил на ночь. Коса дрогнула, завертелась и начала падать. Кузьма только и успел заметить, как что-то белое пред ним проносится, а уж в следующий миг древко лежало поперек ступней Демьяна. Коса никого не задела – упав, она угодила клювом в сено, а стержнем легла поперек входа. Был бы Кузьма чуть порасторопнее в своей погоне – перерезало бы ему шею.

– Ты чего? – пролепетал он испуганно, переводя взгляд с косы на Демьяна и обратно. – Совсем ополоумел? Убить меня надумал?

– Да что ты, Кузьма, – проговорил не менее перепуганный Демьян. – То случай был… Чес слово – не вру!

По глазам Демьяновым понял Кузьма, что конюх не врет.

– Ладно, случай, – хмыкнул Кузьма, вставая с колен и отряхивая руки. – Ты что тут, а?

– Да заснул вчера, – виновато признался Демьян и согнулся, чтобы поднять косу.

– Погоди-ка… – предупредил его Кузьма, забирая из рук инструмент. – Дай я поставлю!

Ловко вертанув ее в руках, так, что Демьян на миг зажмурился, Кузьма поставил косу в тот же угол, правда, уперев ее обухом в край стены сеновала, а концом древка – в широкий выступ входного косяка.

– Так оно понадежнее будет… – проговорил Кузьма, глядя на инструмент. – А когда заснул, значит?

– Вечером.

– И летавца не видел?

– Чего? – выпучил глаза конюх.

– Захухря ты серая, вот чего, – проговорил со вздохом Кузьма и благосклонно пояснил: – Вчера ночью, когда я в… то есть, когда дома уже был – в небе явился летавец.

– И что он?

– Что-что, – отговорился Кузьма. – Ну, полетал да пал в нашем поле. А меня, – он сделал горделивую интонацию, – сам барин Трипет послал выведать, не вытворил ли он у нас чего неладного.

– Дела… – почесал затылок Демьян. – И собираешься идти?

– Собираюсь, да. Только вот взять бы чего… – Кузьма глянул на косу.

– Я мигом! – потянулся к инструменту Демьян.

Кузьма остановил его жестом.

– Обожди, я сам, – он вытащил косу и взял ее в правую руку. – Вот хорошо.

– А мне с тобой? – спросил неохотно Демьян.

– Весомо со мной.

Вздохнул Демьян – да уж делать нечего – пошел следом.

Зашагали они к Кузьме. Кузьма – весело спереди, Демьян – понуро сзади.

– А каков он хоть?

– Кто?

– Да летавец твой.

– У Феклы спросишь, – отмахнулся Кузьма. – Невмоготу рассказывать.

Изба Кузьмы и Феклы стояла на самом краю деревни, возле того самого проклятого поля, куда ночью пал летавец. С виду она была добротная – стены крепкие, ровные, настил на крыше густой, да почти всегда свежий. Следил хозяин за своим домом, ухаживал – и хозяюшка нигде не отставала. Хоть печь была в доме старая, глинобитная и топили ее по-черному, в доме нигде нельзя было найти и пятнышка сажи. Потолок, даже вкруг волокового оконца – и тот чист был. Ну а что уж до пыли и сора, так тех и в помине не было никогда. Феклуша была работящая, целый день на трудах у барина Трипета: и гусей пасла, и коров доила, и в поле работала, да и как барыня утомится – с барычатами возилась. В избу придет: пол подметет, печь затопит, есть сготовит, да сажу въедливую протрет. Сама она была небольшая, тонкая что соломинка, да робкая ко всем и ласковая. Всем, кроме Кузьмы. Его-то, ежели он, гадюка, напьется – могла так ухватом или скалкой обходить, что никакой уж Трипет рядом не стоял, репу не чесал. Все село на то дивилось, а в особенности сам Кузьма: и откуда только бралась сила в руках? Впрочем, бралась, и ничего тут не попишешь.

Вот и сейчас, подходя к избе, заприметил Кузьма издали, у самых дверей, свою супружницу. Пробежала по телу дрожь, сердце екнуло. Уж больно спокойно она на него глядела, а его всю ночь не было. Беда.

«Значит, бить будет, – подумал Кузьма и тут же замедлил шаг. – Ой, ведьма-а…»

– Здравствуй, Феклушка, свет очей моих! – крикнул он, насильно улыбаясь и с едва скрываемой боязнью глядя на жену.

– Приплелся, мухомор, – проговорила озлобленно Фекла и оперлась правой рукой о дверной косяк.

Левая рука была отведена.

«Ага, там ухват…» – мигом смекнул Кузьма.

И был прав. Готовилась Феклуша встретить мужа.

– Демьян, может, ты вперед пойдешь? – прошептал конюху Кузьма, подходя к крыльцу и не отводя взгляда от жены.

– Отчего?

– От беды подальше… – пролепетал он и тут же прыгнул товарищу за спину, так как почуяла Фекла подвох, да, выставив вперед рогатину, бросилась на муженька своего сизоносого.

Задрожал лохматый Демьян и только слышит жалобный Кузькин крик позади:

– Заслони!

– Я тебе заслоню, анчутка ты болотная! – злобно вскинулась Фекла, но, подбежав к Демьяну, тут же поменялась в лице и ласково, как она говорила обычно со всеми, попросила: – Демьянушка Боянович, посторонись, будь добр!

– Не могу, Фекла, – прикрывал дрожащего всем телом Кузьму Демьян. – Убей – не могу!

– А ведь убьет, шишига… – прошептал ему вполголоса Кузьма и хихикнул.

– Ты как меня, гриб этакий, назвал? – сменила интонацию Фекла, но, заметив валяющуюся на земле косу, поинтересовалась: – А куда это вы так снарядились?

– Вот ты прежде, чем ухватом гнать, расспросила бы, что да как… – проговорил обиженно Кузьма, уж думая, что он в безопасности, и нагнулся за косой.

Но тут же получил чугунным рогом по черепу от Феклуши. Крякнув, он сел на землю, а та, поставив инструмент, кивнула:

– Теперича сказывай!

Держась за голову, уже в неисчислимый раз обиженный и униженный за это утро, Кузьма намеревался проучить жену – в те времена семейное насилие было в порядке вещей, но Демьян остановил разбушевавшихся супругов.

– Хватит вам, нехорошо это! – наконец выдавил он. – Нам дело дали, а вы с побоями!

– Какое еще дело? – вопросила Фекла, которая уже сама пряталась за Демьяна, как до этого хоронился от нее Кузьма.

– Да барин Трипет муженьку твоему драгоценному задание дал…

– Да что ж сразу не сказали? – перебила Фекла.

– Да тебе скажешь… – злобно фыркнул Кузьма.

– А что за задание?

– Сходить в поле, да…

– Как в поле? – вновь перебила конюха Фекла. – Там же летавец!

– Так за ним и послали! – ответил Кузьма, выходя из-за спины Демьяна окончательно.

Фекла остолбенела и, казалось, хотела сказать что-то вроде «Не пущу!». Затем желание возразить заменилось тягой воскликнуть: «Да хоть бы ты там сгинул!», но и оно быстро угасло, перейдя в тяжелый вздох.

– Пойдемте, – кратко ответила она. – И Повагу позвать надобно…

– Вот его-то мне, черта старого, и надо! – согласно хмыкнул Кузьма, направляясь вслед за женой.

«Нашел кого помянуть, дурень…» – угрюмо подумал Демьян, поднимая брошенную товарищем косу.

Он поглядел вслед удаляющейся чете и, приложив ладонь к глазам, глянул вдаль, туда, где за Кузькиной хатой начиналось черное, до того обыденное, но теперь хранившее в себе жуткую тайну, поле. Все на нем было спокойно и привычно – колыхалась вокруг убранной земли луговая трава, стрекотали кузнечики, да светило ярко Солнце, согревая лучами Русь, да и всю землю по миру распростершуюся.

Но скверное что-то зарождалось в мыслях при взгляде на это странное, неестественное спокойствие, после всего того ужаса, что разразился этой ночью.

Пусть летавца Демьян еще и не видел, но отчетливо понимал, что не к добру это все и быть беде великой, а затишье это – лишь затишье перед бурей.

Уже переступив порог дома, позабыла Фекла об обидах, за какие хотела проучить Кузьму, и теперь с обычной говорливостью стала сказывать про весь тот страх, что пережила она за ночь, пока супруг ее, крепко напившись, дремал под пышным ракитовым деревцем.

Кузьма слушал, да все более мимо ушей пропускал, попутно пополняя свой опустевший желудок тем, что складывала на стол его супружница. Тут же на лавке сидел и Демьян, скромно, но все же весьма уверенно уплетал все то, что не успевал примять оголодавший хозяин. Кушанье было по крестьянским требованиям весьма обильным и недурным: зеленый лук, пареная со вчера репа, пустые лепешки, немного каши-глазухи (а попросту – ячменной каши, которая Фекле удавалась крайне хорошо) да шмат врученного за особые труды самой барыней сала, начавшего уже твердеть от неподходящих условий хранения. Также на стол был поставлен хлебный квас, к которому никто так и не притронулся, до того самого момента, как в дом не наведался Повага.

Всю ту брань да раздор, что произвели они с Кузьмой, мы лучше опустим, и лишь упомянем, что от драки их спас все тот же грозный ухват Феклы, одним холостым взмахом которого были усмирены оба спорщика.

Усевшись рядом с Кузьмой, еще не старый, но уже седеющий в висках известный ябедник и кляузник Повага молча стал уплетать хозяйское кушанье, совершенно игнорируя, что всего-то пару часов назад самолично доносил барину Трипету на хозяина дома.

Был Повага противен и сварлив, да и внешне неказист: невысок, пухл, с мелкими поросячьими глазками, да каким-то облезшим прыщом над правым глазом. Работник был худой: все из рук валилось да делать ленилось. Лишь три неоспоримых достоинства имелось у Поваги: уши большие, глаза внимательные, да язык болтливый – за что его Трипет и держал на короткой ноге, назначив деревенским старостой.

Окончив трапезу, четверо поднялись из-за стола и направились в поле, дабы исполнить наконец поручение барина. Поскольку русичи завсегда были народом до чудных природных явлений и потусторонних сил суеверным и осмотрительным, каждый вооружился как мог. Кузьма ухватил все ту же косу, Фекла взяла мотыгу, Демьян принес из сеней валявшийся там топор, а славившийся своей отвагой и доблестью Повага просто незаметно хряпнул браги из хозяйских закромов, пока все остальные участники отряда ходили за «оружием».

Уже на подходе к полю крестьяне почувствовали чтото неладное. То было весьма неприятное и напряженное ощущение множества глаз, смотрящих со всех сторон, но не мистических, а самых обыкновенных людских. К полю тянулись люди со всей деревни – ими двигало чувство любопытства. Но еще одно чувство, чувство неподконтрольного, суеверного страха перед неизвестным, останавливало их в нерешительности.

Беременная молодуха Акулина и девка Сорока сидели на завалинке подле бани, с напряжением и интересом глядя на выдвигающуюся в поле процессию. Старец Акимир замер посреди дороги, будто позабыв, куда направлялся, и тоже смотрел на четверку храбрецов, в нерешительности замерших у края поля. И только дети, не скрывающие своего любопытства, собрались целой гурьбой и крупными кучками прятались за края изб, бани, выглядывали из-за плетеней или же просто стояли посреди кривой деревенской улочки. Где-то совсем вдали был виден богатый барский терем, повернутый задом к полю, а возле забора пестрел халат самого Трипета. Даже он почувствовал смутное волнение, охватившее его крестьян.

Кузьма, шедший впереди отряда, замер, в нерешительности глядя на собравшихся близ поля односельчан. Всем им было интересно пойти поглядеть «Что же там такого ночью грянулось?», но все боялись и ждали, пока кто-нибудь выдвинется вперед них. Кузьма пробежал взглядом по напряженно молчавшим соседям, глянул на растерянного Демьяна, нервно поправляющую платок Феклу, ничего не понимающего Повагу, и с его дрогнувших губ упало одно-единственное слово:

– Идем…

Это слово оживило крестьян. Некая невидимая волна поползла между ними, сняв с плеч холодные когти страха. Оцепенение рассеялось, люди стали медленно, но решительно подходить к группке Кузьмы, и сердце того замедлило судорожный ход, наполняясь уверенностью и спокойствием. Демьян с надеждой оглядывал вновь прибывших, Фекла успокоилась и уверенно держалась на ногах.

Кузьма оценил свое окружение: тут собралась добрая часть деревни – мужики, бабы, парни, девки и скоп детей. У некоторых были в руках косы, мотыги… Хорошо.

Ряды роптали, и надо было быстро брать командование в свои руки.

– Пойдемте! – воскликнул Кузьма, бравируя, и взмахнул рукой.

Но недобро ответил мир на сей смелый жест. Зашевелилось поле, заколыхалось – взмыла в небо темная стая птиц. Черный вихрь поднялся над голой землей: тяжело хлопали крыльями крупные враны, хрипло орали вороны, пронзительно кричали суетливые галки.

Народ дрогнул, отпрянул. Несколько малых детишек с криками бросились наутек, и молча за ними пустились две молодые девки, из наиболее боязливых. Их проводили тяжелым взглядом, не сказав ни слова. Всем было страшно, и с трепетом смотрели люди на кружащийся в небе хоровод птиц, устроивших здесь столь неожиданный и сверхъестественный сбор, сидя на поле без единого звука. Покуда сюда не ступили люди.

Кузьма замер, рассматривая эту чарующую картину и наблюдая полет невесть откуда взявшихся пернатых, явно не предвещающих чего-то хорошего. Через секунду он пришел в себя и, оторвавшись от странного видения, оглядел толпу. Все вперили взгляд в птичий круговорот – кто переговаривался, не отводя глаз, кто поминал богов, а кто просто молчал, боязливо оторопев.

– Да-а… – проговорил едва слышно стоящий рядом Демьян, – дела…

– Сварог-батюшка, сохрани, – бормотала рядом Фекла. – Мокошь-матушка, защити… Перун…

– Пошли! – вновь воскликнул Кузьма, понимая, что люди начинают терять самообладание от страха, и, едва собрав остатки своего, уверенно зашагал вперед.

Люди очнулись и неуверенно потянулись следом. Кто-то намеренно отстал, а затем и вовсе незаметно ушел, Кузьма чувствовал это спиной – сам бывал из таких. Вот только теперь так делать нельзя. Бросься он назад – за ним опрометью кинутся остальные. «Ведь если у собаки убежит голова – значит, за ней же потащится хвост», – думал он, бодрясь из последних сил и поправляя косу на плече.

Попутно Кузьма вспоминал все, что слыхал о летавцах и нечисти в общем. Зря помянул о собаках – на ум сразу пришли псоглавцы, которые, если верить сказаниям, водились где-то на самом краю Руси, временами совершая свои жуткие набеги на людские поселения. А впрочем, говорят, их давно перебили.

«Тьфу, нечисть… – думал, успокаивая себя, чернорабочий. – Раздумал тут о чудищах… Птицы не трогают – и то радость».

Птицы действительно присмирели. Покружив в небе, они снова стали усаживаться на землю – правда, подальше от людей. Они неподвижно застыли на своих местах, с опаской глядя на шествие внимательными черными глазами и шустро отскакивая при нежелательном приближении.

Из головы Кузьмы не выходили страсти. Поговаривали, что летавец – сам Змей Горыныч, которого хитрые богатыри все-таки изловчились сгубить телесно, только вот напасть – малость не доконали духовно. Змей сгинул, но теперь неспокойная сущность его обрела новый вид и уже в нем блуждает по свету, пугая честных людей и совращая неверных жен. Многие, правда, сомневались, что гадина погибла – никто так и не видел змеище мертвым. Однако мало кто замечал его и живым. Свидетелей своих налетов Горыныч оставлял редко – обычно они принимали вид истлевших угольков или же попросту исчезали в одной из трех его бездонных глоток. Впрочем, и без того хватало ужасов, рассказанных счастливыми очевидцами. Сказывали, что одним ударом хвоста чудище разносило избы в щепы, а движением острого когтя – легко распарывало коровье брюхо. Кузьма дрогнул от такой мысли и тут же потешился, представляя себе эту громаду, которой, видать, и на поле было бы тесно, пытающейся улечься в ту небольшую выбоину, что оставил после своего падения камень-летавец. Как Горыныч переминается на громадных лапах, пытаясь свернуться, словно муромский калач, свить свои длинные шеи, сложить кожистые крылья, подмять под брюхо вытянутый хвост…

Нет, это точно был не Змей.

А вот и показалась проклятая выбоина – глубокая, черная, словно погреб, да и запах оттуда шел похожий… В глубине ее мерно покачивалась водянистая муть, на которой не отражались блики Солнца. И не было Солнца. Небо стало затягиваться тучами, и вдали уже громыхало, задевая раскатистым звуком трепещущие на ветру верхушки темнеющих в поле за лесом елей.

«Я и не заметил… – подумал Кузьма, бегло оглядывая чернеющее небо. – Так быстро».

Он всеми силами пытался отвлечь себя от грозной ямы.

Но та была уже совсем близко – и пятидесяти шагов не хватит.

«Ну не Змей, хорошо. Ладно. Но может быть вешница. Ее от обычной старухи отличить просто – у ней, говорят, волосы медные, а пальцы железные, И смотрит она не прямо, а вкось».

Тридцать шагов.

«А того хуже, ежели там засядет длинномордый зверь ендарь, про которого рассказывал как-то старик Акимир, сам прознав о нем у богатыря Чурилы. Весь он заросший шерстью и имеет лишний глаз во лбу… Нет».

Десять шагов.

«А вот что всего хуже – так это лужа цвета зорьки. Она сама чуть живая. Как подойдешь к ней, надобно палкой кинуть и перстами не марать, а иначе…»

Три шага.

Все.

Встали.

Кузьма перевел дух. Он не хотел опускать взгляда в яму и все еще щерился глазами по небу, будто выискивая там причину своего страха. Сзади слышалось роптание и перешептывание подходящих. Все замерли, немного не дойдя до выбоины… и стихли.

Тишина. Полная тишина.

Кузьма закрыл глаза, стоя на краю загадочной ямы. Как он хотел оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда, у себя дома, а уж лучше – в погребе барина Трипета. Да уж, пожалуй, даже на барском крыльце с повинной он чувствовал бы куда меньше страху, чем здесь. Теперь он уже боялся что-либо видеть в той проклятой выбоине и просто ждал, что скажут подошедшие люди.

– Пуста… – послышались переговоры вокруг. – Пуста?

– Пуста!

Кузьма с усилием приоткрыл глаза и осторожно глянул в яму. Жирная, черная земля, торчащая неровными комьями по бокам выбоины, казалась вывернутой из свежей могилы. Жижа, не вода, а именно непонятная водянистая жижа, скопившаяся на дне ее, переливалась серебристыми оттенками, словно тонким-тонким слоем краски покрывая эту плотную муть. Жижи было много. Казалось, провались ты в эту ямину – уйдешь в нее по самое темя.

«Пустая-то пустая, это да… – думал Кузьма, вглядываясь в густые разводы на поверхности лужи. – Так это по первому взгляду. А что там под нею – под жижей – совсем неизвестно… А может, и сама эта дрянь чем опасна? Провалишься еще – переварит…»

Он вглядывался все упорнее и, кажется, заметил. Под серебряными пятнами, там, где жидкость была менее плотна, он смог разглядеть нечто белое, вытянутое, похожее на человеческий силуэт и совершенно неподвижное.

Кузьма выдохнул и протер рукавом глаза:

«Почудилось?»

Нет. Таинственные белые контуры выступали на серебре все также четко.

Чернорабочий замер, не в силах произнести и слова. Он хотел поворотиться к людям и указать на загадочное видение, но тело не слушалось его: ноги онемели, а шея застыла, словно связки и мышцы в ней окаменели.

В небе кривой стрелой пролетела молния, раскатисто грянул гром, а комья земли предательски расползлись под ногами Кузьмы, увлекая его в яму. И пискнуть не успел бедолага, как полетел вниз.

Кузьма-то пискнуть не успел, но отчаянно заголосили вокруг люди. Кто-то вскрикнул, какой-то дурак рассмеялся. Замешкались и Демьян с Повагой. Только Фекла, моментально переборов испуг за свою жизнь испугом за гибель мужа, подобралась к самому краю выбоины и протянула туда древко своей тяпки.

Кузьма, побарахтавшись в жиже, стал вставать на ноги. Тело окутала противная, леденящая влага – но несмотря на то, что внешне она казалась густой, как кисель, на деле не липла и спокойно проходила мимо тела, как обыкновенная вода. Опершись рукой о край ямы, Кузьма поднялся и встал на ноги, упершись лаптями в днище. Оказалось не так уж глубоко – вода доходила ему только до пояса.

Но вот, чрез мгновение, наткнулся край обувки на что-то живое, твердое, но податливое, и нечто потянулось в воде, начало подниматься.

Увидев, что рядом что-то всплывает, Кузьма сдавленно крикнул и бросился к краю ямы, пытаясь выкарабкаться по черной липкой земле. Даже в такой страшной ситуации, когда все невольно отступили от края выбоины, а в самой ней что-то зашевелилось, Фекла нашла секунду для подсознательного ироничного вздоха, глядя на не замечающего протянутую мотыгу супруга, и ткнула древком ему в плечо. Тот испуганно дернулся, едва не повалившись на спину от внезапного прикосновения, но тут же оглянулся и вцепился в мотыгу.

Фекла потянула инструмент, и совсем уж увязший в серебряном болоте Кузьма сделал шаг, другой и наконец нащупал нужный выступ под ногами. В один скачок вылетел он из ямы, забрызгав столпившихся односельчан, и оказался рядом с женой. Забрызганные бросились от Кузьмы в стороны, вытирая по дороге следы подозрительной жидкости, запятнавшей их одежку, а сам Кузьма кинулся к женушке. Подбежав к ней, он сцепил ее плечи твердыми пальцами, сжав их накрепко, отчего Фекле даже захотелось вскрикнуть, а затем быстро прижался к ее смуглому лбу обветренными губами и пробормотал скороговоркой:

– Пойдем, Феклушка, нече нам тут делать! – и поволок ее в глубь толпы.

Делал он это столь стремительно и поспешно, что даже позабыл жинкину мотыгу у самого края ямы, на что Фекла не решилась намекнуть, видя столь редкое у мужа взволнованное состояние духа.

– Разошлись, мать ваша курица! – хрипло выкрикнул он, и толпа испуганно расступилась, пропуская супругов меж собой.

Испуг мужа передался и жене – молчала Фекла, ведомая крепкими руками Кузьмы, который пер напролом, словно озверев и навивая такой отговор:

– Родом-Рожаницами, Хорсом-Даждьбогом, Сварогом могучим, Искусом Крестом…

А тем временем все прочие глядели на воду. Там действительно творилось что-то удивительное.

Под перепуганные возгласы из серебряной мути стало проступать человеческое лицо. Подумали – череп, но нет. При ближайшем рассмотрении можно было без труда увидеть на лике бледную-бледную, почти белоснежную и казавшуюся очень тонкой кожу. Она была странной – почти совершенно белой и лежащей на костях в обтяг, да так, что на лице не было ни одной кости черепа, которую нельзя было бы видеть. Скулы, нос, челюсти – все казалось лишь едва покрытым скелетом. Неудивительно, что находку изначально приняли за остов.

Такими же костлявыми оказались и плечи существа. По всему телу, казалось, почти лишенному плоти, плелась замысловатая паутина кровеносных сосудов, во многих местах вполне различимых сквозь кожу и, что удивительно – даже не синих, как вены, а полностью черных. У существа совершенно не было волос – шевелюры не наблюдалось, бороды и усов – также. Да даже самых обыкновенных ресниц и бровей – и тех не было. Его веки и рот были плотно сомкнуты.

И оно не дышало.

– Кто это? – слышались разговоры в толпе.

– Гляди, лыс… Без хвоста же?

– Это упырь?

– Водяной?

– Дура, упырь – черный! И света боится!

– Да чего он в поле позабыл?

– Две руки? Или нет?

– Чего водяной в поле забыл?

– Полевик разве?

– Не-ет… Полевики гаже.

– А он живой вообще?

– Куда гаже…

– Вот так летавец…

– Вдарь палкой!

– Может, пьянчуга какой?

– Смотри-смотри, в воде же! Ну как не водяной…

– Хотя…

– Да вытолкните же его!

– Или нет. Жердяй?

– Жрать охота…

– Косу дай!

– Да слазьте, бесы…

– Надо за барином!

– А он в воде дышит или как?

– Отойди, не видать же!

– Все, я сейчас полезу… Или нет…

– Ой!

– Перуном-громовержцем… Елгузом Кустом…

– Мавка! Точно она! Только мужик-мавка!

– Умрун все-таки…

– Тьфу! – не выдержал наконец косматый конюх Демьян и думал спуститься в яму, чтобы достать завалившееся туда чудо.

Но одернул его наглый Повага, чуть оттащив от края. Демьян повернулся и грозно взглянул на старосту, на что тот лишь хитро сверкнул поросячьими глазками, кивая на брошенную Феклой мотыгу.

«Ага-а-а…» – быстро понял его Демьян и, как бы невзначай задев конец мотыги, подцепил ее лаптем и свалил в яму.

Народ мигом замолк – чересчур заметно все произошло.

Мотыга, сползая, чуть врылась острием в землю и ударила рукояткой по грудине существа.

Оно дрогнуло и моментально подняло свои белые веки, под которыми оказались ярко-голубые, небесного цвета глаза, пусто уставившиеся вверх.

Крестьяне с интересом и трепетом смотрели на лежащее в яме создание, но тут оно зашевелилось, отчего наиболее пугливые – а таковых было, почитай, половина – отступили подальше. Лежавший разлепил тонкие серые губы и шумно потянул воздух, притом издавая звук, какой издают, нагнетаясь, кузнецкие меха. Словно железо зашуршало внутри пришельца.

Он повторил вдох. Еще.

Теперь отмерли и медленно зашевелились зрачки. Плавно перешли они с неба на толпу, пробежались по ней, замерли на водянистой мути и резко переметнулись к тому месту, где покоилась рука существа. Его плечо качнулось, и неторопливо, словно отгибаемая ветка, стала подниматься из жижи бледная-бледная кисть.

«Пятипалая, – с облегчением заметил Демьян. – Значит, человек, наверное…»

Существо с интересом разглядывало свои длинные пальцы с выступающими острыми костяшками. Несколько раз согнуло-разогнуло их, сжало ладонь в кулак.

Народ снова зашептался и заговорил над ямой, и тут лежащий, быстро и резко, как хищная птица, повернул к крестьянам свой восковой череп и уперся в них пронзительным, немигающим взглядом. Все поспешно смолкли, почтенно отступив от края еще на пару шагов. Кто-то покрепче сжал косу в руках. Существо же, согнув в коленях столь же тощие ноги и колыхнув телом лужу, начало подниматься.

Паника.

Кто-то, окончательно потеряв терпение, бросился наутек, кто-то вскрикнул и спрятался за соседние спины, а подавляющая масса просто заколыхалась и сплотилась между собой, сжимая плечами ряды.

Отступить не успел лишь Демьян, оказавшись таким образом между толпой и ямой с загадочным летавцем. Теперь лежавший в жиже встал в полный рост, достигавший чуть ли не двух метров, а в глазах перепуганных людей – едва ли не косой сажени. Секунду диво стояло неподвижно, но затем потянуло костлявые руки к краю ямы и стало неуклюже карабкаться наверх. На его неловкие попытки народ глядел уже не с тем ажиотажем, с каким наблюдал за барахтаньем Кузьмы. В толпе теперь не слышалось хохота – его сменили перепуганные переговоры, но оно и понятно – выползец из ямы явно был существом более неординарным, чем пьяница-чернорабочий.

Между тем сам выползец никак не мог покинуть своего вместилища. Он старательно пытался ухватиться за выступы, но лишь больше измазался в грязи. На бледном лице его появилось замешательство – существо отпрянуло от края выбоины и сделало шаг назад, омывая испачканные ладони в серебристой жиже.

По толпе прошлась странная усмешка, мол: «Летавец-то сознательный!»

Среагировав на звук, существо подняло голову и направило странный, осмысленный взгляд на людей. Оно стояло так несколько секунд, но никто из толпы даже не пошевелился – все испытывали какую-то непреодолимую опасливость при виде пришельца.

Лишь Демьян, внутренне переборов себя, посмотрев на этого неказистого и угловатого человека, нуждающегося в помощи, и пожалев его, сделал шаг вперед, громко сплюнув через левое плечо. Мгновение он колебался, но затем подал ему свою сухую и крепкую руку.

Создание отпрянуло.

«Боится, что ли?» – пронеслось у Демьяна в голове, но уже через секунду существо протянуло навстречу костлявую пятерню.

Хватка оказалась крепкой и невероятно холодной, и последнее – не только из-за влаги на ладонях летавца, но и оттого, что даже само тело его было морозно, как снег.

«Как у покойника… – подумал испуганно конюх, вытаскивая существо из ямы. – Еще как вцепится зубами в шею…»

Но не вцепилось. Его лицо лишь дрогнуло в уголках рта, пытаясь сотворить неловкую улыбку, а глаза нисколько не выражали зла.

Встав у края ямы, оно замерло в растерянности, глядя на собравшихся вокруг людей.

Демьян усмехнулся.

– Да не пугайтесь вы! – крикнул он соседям. – Он смирный! – И как бы в подтверждение сказанного, Демьян легонько хлопнул летавца по спине.

Летавец лишь дрогнул и еще раз попытался улыбнуться, на сей раз более удачно.

Люди, перебарывая жуть, стали подходить ближе.

Летавец оказался не страшным. Он, видимо, был человеком, вот только, в отличие от остальных, рослым и тощим. Невероятно тощим.

– Сколько же он дней не ел… – бормотала полная баба Агафья. – Вон весь как остов!

– Остов и есть! – согласился из толпы кузнец Гаврила, не забыв добавить: – И длинный, как коромысло…

– Всю хребтину видать. Смотри, как торчат!

– Срам бы ему чем прикрыть… – заметил кто-то благоразумно. – Вон и девки от стыда воротятся.

– И то верно, – вздохнул Демьян, скидывая рубаху и повязывая ее вокруг пояса существа на манер юбки.

Люди подсуетились, и чью-то рубаху надели на пришельца, и теперь он был в более-менее подобающем виде.

– Ну, – заметил Демьян, осматривая летавца и подбирая с земли топор. – Теперь можно и к барину!

Процессия бодро зашагала назад. Впереди с гордостью шел Демьян, таща за руку туго соображающую находку, все оглядывающуюся по сторонам и спотыкающуюся о каждую колдобину на дороге.

Птицы исчезли – на обратном пути крестьяне не встретили ни одной. Все они куда-то пропали, пока шла возня с летавцем и ямой, да никто этого и не заметил.

Но тучи никуда не ушли. Все собиравшийся дождь наконец грянул, застав шествие на полпути к терему барина, посему большая часть разбежалась по избам, и всего трое, включая Демьяна и самого летавца, достигли крыльца Трипета.

– Барин! – с порога возопил Демьян. – Барин Трипет Иванович!

На крыльцо вышла прислужная старуха Марфа, занимавшаяся в доме Трипета мелкими домашними делами. Выглянув из-за двери и заметив только Демьяна и кузнеца Гаврилу, она разозлилась и прошипела:

– Чего приперлись-то?! Барин с барыней почивать легли минуту назад!

– Пусти, мать, – проговорил Демьян, придерживая пальцами дверь. – Дело есть.

– Вот и катись со своим делом! – фыркнула старуха, потянув дверь на себя. – Сейчас за твое дело и мне попадет!

Демьян тяжело вздохнул:

– Мы летавца привели.

За дверью все смолкло, она начала медленно растворяться. В проеме показалось дряхлое морщинистое лицо Марфы с по-рыбьи выпученными глазами.

– Это вот этот вот? – ткнула она кривоватым перстом в найденного.

Найденный поднял на нее безмятежные голубые глаза и попытался улыбнуться, да так, что даже оскалился, чем очень напугал старуху.

Гаврила рассмеялся, Марфа забормотала:

– Родом-Рожаницами…

– Да не боится он их, – махнул рукой Демьян, усмехнувшись.

– Как не боится, если нечисть? – еще больше испугалась Марфа.

– Ну так, значит, не нечисть! – объяснил старухе Демьян.

– Точно не нечисть-то? – все не верила Марфа.

Демьян хотел уж проявить наглость и втолкнуть надоедливую прислужную в дом, но тут заметил над порогом подкову.

– Так давай проверим! – ответил он спокойно и повернулся к стоявшим на улице летавцу и кузнецу: – Проходите, чего встали-то! Найденный вперед.

Найденный стоял, бессмысленно перя непонимающий взгляд на конюха, но Гаврила легонько подтолкнул его в спину и указал направление. Летавец неловко поднялся по ступеням, чуть не растянувшись на третьей или четвертой, как это сделал утром Кузьма.

Когда он проходил мимо Марфы, та даже отпрянула, вжавшись в перила крыльца, а Демьян внимательно следил за подковой.

Летавец спокойно прошел в дверной проем, а подкова не упала, даже не пошевелилась.

– Видишь? – обратился конюх к прислужной. – Не нежить, человек!

Старуха снова фыркнула и, посторонив с прохода Демьяна, с гордым видом вошла в дом, будто ничего и не произошло. Демьян же тягостно подумал, что порой даже старые полуживые кобылы чем-то умнее некоторых старых полуживых людей…

Сени у барина были светлые и просторные, устройство позволяло иметь здесь пару окон, затянутых слюдой, тогда как в обычных крестьянских домах на то шел рыбий или бычий пузырь. Окна стояли на диво большие, отчего в сенях было особо яркое освещение, и худощавый летавец замер, вглядываясь в замысловатые молочные разводы на рамах. Гаврила сидел тут же, на лавочке.

Демьян заметил, что дверь в конце сеней распахнута, а оттуда доносится басистый говор барина:

– Что ты говоришь, коряга старая? Какого приперли?

В той комнате послышались лопотания Марфы и приближающиеся тяжелые шаги Трипета. Барин вышел в одной ситцевой рубахе и пояске. Потягиваясь и зевая, он шагнул вперед, не заметив летавца, тем временем занятого разглядыванием сеней…

Конюх и кузнец обернулись на крик.

Барин стоял с выпученными глазами и вжимался назад, в комнату, задом проталкивая обратно высунувшуюся было на вопль Марфу.

Летавец отшатнулся, отступая на своих длинных ногах и прикрываясь бледными ладонями.

– Барин… – позвал из своего угла Демьян.

– А? – обернулся барин и облегченно выдохнул: – А… конюх… Это ты его привел, Демьян?

– Ну я… – проговорил Демьян, еще не зная, чего ожидать от хозяина.

– Этот тот, что сегодня ночью…

– Да, в яме летавцевой нашли.

– Нечисть?

– Родом-Рожаницами, – устало повторил конюх, обращаясь к летавцу. Тот ничего не ответил и не предпринял, даже не изменившись в лице. – Вот, видите?

– Да? – Барин расслабился, но все ж таки повернулся и крикнул в комнату: – Марфа, тащи полынь!

В комнате что-то зашуршало, и через полминуты в руках барина был зеленый ссохшийся веник. Подойдя к нежданному гостю, барин потряс травой у него перед лицом, чуть задел щеки и провел крест-накрест – от бока до бока и от головы до пупа.

– А все же… – усмехнулся барин и снова обратился к конюху: – Человек, что ли?

Демьян пожал плечами:

– Похоже на то.

– А точно не наш? – сощурился барин.

– Да как можно! – даже несколько возмутился Демьян. – Такого у нас отродясь не было! Да и в соседних деревнях тоже.

– Хорошо… А звать как?

– Не знаем, – неожиданно подал голос Гаврила. – Не говорящий он.

– Разве не говорящий? – удивился Трипет. Он положил руку на костлявое плечо летавца и усадил его на лавку: – Ну-ка, скажи что-нибудь, друг…

Тот посмотрел на барина вдумчивым сосредоточенным взглядом и постарался раскрыть губы. Изо рта его вышел какой-то сипловатый свист.

– О, пытается! – порадовался Трипет. – Давай-давай…

Летавец вновь попытался – вдохнул, заскрипел горлом, и оттуда вырвалось что-то наподобие змеиного шипения:

– К-с-с-ш-э… – Существо вновь затянуло воздух и засипело: – Кош-ш-ш-ей…

– Косэй? – не понял барин, вслушиваясь в странный звук. – Кос-с-эй… – Он поморщил лоб. – Кощей? Ну все! Будешь теперь Кощеем! – Он хлопнул найденыша по плечу: – Пусть будет Кощеем! А по батюшке тебя как?

Новоназванный Кощей задумался, повертел своими голубыми глазами и пожал плечами. Дескать – не знаю.

– Так будешь Трипетович! – ухмыльнулся барин. – По моему имени! Отцовского нет, так хоть хозяйское поноси!

Барин рассмеялся, да и Кощей Трипетович попытался улыбнуться, нелепо оскалился и сам загоготал странным смехом, от которого у всех присутствующих пробежал легкий холодок по коже.

Какое-то время в сенях стояла тишина.

– А куда ж его подселить? – неожиданно заметил барин, поглядывая на Демьяна. – Ты же… ах да.

Конюх собственного дома не имел, был холост и спал наверху конюшни, где хранили сено на прокорм лошадям.

Он перевел взгляд на кузнеца, но тут тоже было не гладко: четверо ребятишек, старшая дочь, сын с невесткой – все в одной избе, да чуть ли не на одних полатьях. Неудобно.

– А где Кузьма? – вдруг опомнился он. – Я же Кузьму за ним посылал!

– А он… – начали было хором конюх и кузнец.

– Понятно, – срезал их ответ барин, поглядел на своего нового подопечного и довольно ухмыльнулся, представляя отвисшую челюсть чернорабочего. – Кощей, я знаю, где ты будешь жить!

## Глава 2. Симарглов камень

Вторая часть летавца, пролетев десятки верст, упала в чаще дремучего леса, недалеко от болот. Вдарившись в землю, она прочертила за собой порядочную борозду, сминая и смешивая на своем пути юные деревца, скудную почву и топкую водяную тину. Наконец, остановившись, она завертелась, блистая искрящимися боками, и, подняв над собой белый огненный столб, замерла в черной воронке. Вкруг нее недолго полыхало нежгучее пламя, даже перекинувшись на стволы поваленных летавцем молодых сосен, оно тлело считанные секунды, не принеся древесине никакого вреда.

Падение привело лес в суматоху. Испуганно закричали разбуженные птахи, взлетели прикорнувшие в кустарнике тетерева, дернулось впотьмах оленье стадо.

Проснулась в своем логове рысь. Лениво потянувшись, лесная кошка вылезла из чрева старого дуба и, осторожно переступая на мягких лапах, побежала по темной чаще.

Вскоре она заприметила вдали белое сияние. Оказавшись у ямы, рысь забралась на ствол одной из сосен, поваленных ударом звездного гостя, и заглянула в оставленную им черную выбоину. В яме что-то поблескивало красноватым, и рысь заинтересованно всматривалась во мрак, ища источник света. Рысь пригляделась и увидела в яме странноватый силуэт, чрезвычайно похожий на человеческий, сжимающий в руках камень.

Красный камень.

Уши рыси поднялись, кисточки встали торчком, усы навострились, а глаза засияли радостным блеском. Легко прыгнув, она оказалась возле самой ямы и уже протянула мохнатую лапу к человеческой длани, но…

Валежник рядом с ямой зашевелился, рысь осторожно отпрянула от источника подозрительного звука. Прижав острые уши к голове, оскалив пасть и утробно заурчав, рысь припала к земле, чтобы набросится на противника, который явно покушался на волшебный камень.

Долго ждать не пришлось: из бурелома поднялась высокая рогатая фигура, казавшаяся слегка мешковатой из-за накинутой на нее звериной шкуры. Обыкновенная рысь, завидев такую махину, скорее всего, отступила бы в страхе, опасаясь столкновения с крупным хищником, но эта была куда умнее своих собратьев и легко догадалась, что под массивным покровом скрывается самая обычная человеческая плоть. Кстати, весьма приятная на вкус.

С насмешливым упреком посмотрев на шкуру, рысь хмыкнула сквозь усы и уже выпустила свои крепкие когти из подушечек пальцев, как вдруг под шкурой что-то завозилось, и в отведенной от нее руке показался деревянный шест с человеческим черепом на конце.

Рысь замерла, в недоумении смотря на диковинный набалдашник. Череп был старый, гладкий, почти беззубый и черный, как копоть, видимо, в силу своей древности. А может, и не потому. В пустоте глазниц забрезжил тусклый огненный свет, усиливающийся с каждым мгновением, и вскоре внутри черепа заполыхал колдовской огонь. Две белых точки показались в этом пламени зрачками. Точки направились на рысь, и животное, в недоумении прижав уши и поджав хвост, стало пятиться назад, в чащу, не отводя настороженного взгляда от пугала.

Черепу не было никакого дела до перепуганной кошки. Снова сверкнув огненными глазницами, он выпустил из них две небольшие искры. Они засияли, загорелись, как светляки, и, медленно кружась, легли на тот самый красный камень, что сжимал в своей ладони странный человек, павший летавцем на землю в эту темную ночь. В камне произошли изменения: он ярче налился цветом, словно кровь закипела внутри него. Искры, прошедшие сквозь минерал, загорелись в центре еще сильнее, ударились друг об друга и подняли в небо красный огненный столб. Рысь в ужасе отскочила, а столб колыхнулся, разламываясь надвое, и обернулся крылами огненного волка Симаргла.

Переминаясь с лапы на лапу, Симаргл замер возле своего камня и тут же заметил возящуюся недалеко рысь. Огненный волк грозно посмотрел на нее и сверкнул пылающими глазами. В этом свете озарилась морда рыси, став на миг похожей на человеческое лицо, но тут же угасла и вновь приобрела звериные черты. Увидев это, Симаргл грозно зарычал, скрежеща клыками, и из его пасти вылетела стая огненных искр. Словно потревоженные осы стали они впиваться в пятнистую шкуру рыси, и зверь, напуганный и сбитый с толку, с растерянным криком бросился в чащу и больше не появлялся.

Увидев, что враг бежит, Симаргл победно взвыл, отчего по лесу прокатилась яркая волна света, и каждый его уголок засверкал сам собою, и вокруг стало светло, как днем.

Но вот искры стали затухать, поблек и исчез Симаргл, а вместе с ним ушел и колдовской свет.

Глазницы черепа начали затухать и вскоре совсем перестали светиться.

Лес снова погрузился во мрак, а затем и в тишину, и лишь кто-то осторожно повесил лохматую шкуру над черной воронкой летавца.

* * *

Летавец проснулся в глубокой черной яме и долго лежал, свернувшись комком и прислушиваясь к тому, что делается в лесу. Вокруг было спокойно, сквозь ветви деревьев скользили солнечные лучи, в чаще щебетали ранние птицы и завершали свою ночную песнь последние сверчки. В лесу были лишь тишь и умиротворение.

Он лежал так долго, еще не осознавая, где находится и кто такой, медленно приходя в себя, словно постепенно вливаясь в этот новый для него мир. Пролежав пару часов, летавец попытался встать, чтобы выбраться из ямы. Упершись рукой в почву, он ощутил под ладонью нечто острое и тут же поднял с земли ярко-красный, еще немного сверкающий после ночного происшествия, камень. Тогда он еще крепко спал: не видел ни рыси, ни черепа, ни Симаргла, и знать ничего не знал о чудных свойствах находки. Но все же, повинуясь какому-то странному чувству, шедшему изнутри, он догадался взять загадочный предмет с собой. Так, на всякий случай.

Выбравшись из ямы, он отряхнулся от прилипших к нему грязи, листьев, странного тканого пепла, покрывающего почти все тело, и огляделся. Да-а… дела были так себе: он стоял посреди леса, не помня где он, кто он, как он сюда попал, без никого и совершенно голый.

К счастью, хотя бы последняя проблема разрешилась за считанные секунды. Недалеко от ямы, на сосновой ветке, висела добротная звериная шкура, судя по рогам, когдато принадлежавшая благородному оленю. Одним аккуратным движением сняв шкуру с ветвей, человек накинул ее на плечи, потеплее закутался и побрел по чаще, слегка пригибаясь под особо низкими ветвями хвойных деревьев и распинывая шишки и сучки на своем пути.

Куда он шел? Зачем? Он и сам этого не знал.

Неуклюже ковыляя меж вековых деревьев, то и дело отнимая шкуру у кустарников, летавец оглядывался по сторонам и вспоминал названия окружающих его предметов, всплывающие в голове.

Вокруг к земле низко гнулись «ветви», которые у некоторых деревьев, называвшихся «елями», также именовались «лапами», точно как «конечности» того «зверька» под названием «белка», скачущего по тем самым «ветвям» – и так далее.

Очень скоро он вспомнил достаточное количество слов, чтобы осознать, что он находится в «лесу», над головой светит «Солнце» и даже дойти до осознания того, что он – «человек». Но вот ни своего имени, ни причины пребывания здесь он вспомнить никак не мог. В голове зарождалась важная и нужная мысль, что ситуацию может прояснить встреча с себе подобным, то есть с другим «человеком», но она все никак не могла полностью оформиться в его сознании, и он все брел и брел дальше, толком не разбирая, куда он, собственно, бредет.

Вскоре он услышал журчанье «воды» и уже через несколько минут оказался у небольшого, но стойкого потока, метров пять в ширину и чуть менее метра в глубину.

– Река… – сказал он сам себе немного сипловатым, но все же ровным голосом.

Подобрав шкуру до колен, полусогнувшись, он перешел речку, чувствуя пятками прикосновения липкого ила, и выбрался на противоположный берег. Немного походив по колючему и не менее липкому песку, он уселся на вывернутую с корнями корягу, лежавшую в зарослях высокой и тонкой, неизвестной ему травы. Река бежала спокойным и тихим потоком, шум которого приводил человека в умиротворение, и тот даже начал, незаметно для себя, зевать и прикрывать глаза. Над зарослями бесшумно порхали разноцветные бабочки, в пущах поскрипывали кузнечики, и душистые травы испускали пряный аромат свежести и чистоты.

Зевая, летавец крепче впутался в шкуру и повалился на траву.

Проспал он так до самого вечера. Лишь прошелестевшая в ближних зарослях птица-кулик привела его в чувства, и он, потягиваясь, встал со своего травяного ложа. Поведя плечами и протяжно зевнув, человек протер глаза и осмотрелся. Солнце садилось за лесом, темнеющим на этом берегу, и небо розовело, расплываясь в закате.

Путник задумался, где бы ему лучше остановиться на ночлег. Внутренний опыт настойчиво подсказывал, что в лесу ночью делать нечего, но почему-то и река, темнеющая в сумеречном свете, казалась небезопасным местом и отталкивала своим непоколебимым мертвенным спокойствием.

Он засмотрелся на черные водовороты на волнах потока, взбивающие пену у обкатанных валунов, заслушался только начинающейся долгой вечерней песней лягушек.

Речной берег всё еще не внушал должного доверия, но по сравнению с темнеющим вдали угрюмым лесом казался куда более привлекательным и надежным местом для ночлега. Да и настил из прибрежной травы мнился более уютным, чем грубый чащобный валежник.

Задумавшись, летавец снова сел на корягу, поправил шкуру на плечах и почесал правой, свободной от камня рукой, рыжеватую бороду.

– Что делать… – проговорил он, раздумывая, оставаться ли здесь или же тащиться вслед за Солнцем в чащобу.

На другом берегу раздался всплеск.

Звук вырвал летавца из мысли. Повинуясь осторожности, он перескочил дряхлую корягу, спрятавшись в высокой траве.

Послышался тихий шелест, словно что-то крупное забралось в речку. Через пару мгновений в середине потока показалась черноватая кочка, от которой в разные стороны, словно тонкие-тонкие змеи, расходились жидковатые стебли водорослей. Возле кочки всплыли два крупных воздушных пузыря, и она начала подниматься над водой.

Человек, наблюдавший за происходящим из-за шершавого ствола коряги, как зачарованный смотрел на воду. Кочка оказалась человеческой головой, а отходившие от нее водоросли были черными распущенными волосами юной и достаточно красивой девушки. Ее аккуратное личико с большими светлыми глазами, не выражающими никакого зла, внимательно глядело на летавца.

«Женщина, – подумал он. – Человек…»

Наконец-то он нашел кого-то, кто сможет ему помочь!

Девушка тем временем сделала пару осторожных движений в сторону берега, не спуская взгляда с летавца.

Тот всполошился, не зная, как заговорить с неожиданно появившейся незнакомкой, но та быстро взяла инициативу на себя.

– Здравствуй, – сказала она ласковым голосом и улыбнулась растерянному собеседнику.

– Привет, – с небольшим опозданием ответил летавец.

Девушка застыла, ничего не отвечая, и лишь улыбаясь смотрела на него в упор. Кажется, он сказал что-то не то.

– Здравствуй, – решил поправиться человек, ответно улыбаясь ей.

Девушка снова приятно улыбнулась и еще немного приблизилась.

– Что ты тут делаешь? – спросила она, не отводя взгляда своих чарующих глаз.

– Я-я… – замялся летавец, не зная, что ответить.

– Ты путник? – догадалась девушка.

– Ну-у, можно и так…

– Куда же путь держишь?

– Не знаю, – честно ответил тот.

– Заблудился? – участливо спросила девушка, звонко всплеснув бледными и тонкими руками по воде.

– Да, – уловив сочувствие, обрадовался летавец. – И я ищу кого-нибудь, кто мог бы подсказать…

Но встречная словно не слышала его.

– Потерялся, бедненький… – перебила она летавца жалостливым голосом. – Еще и одежку отобрали, совсем нагой…

Тут он вспомнил, что из одежды на нем лишь оленья шкура, которая, к тому же, прикрывала не все нужные места. Человек быстро встал на ноги и, поправив на себе шкуру, стыдливо отвел взгляд.

– Я… – хотел было он оправдаться.

Девушка звонко рассмеялась и поспешно перебила его:

– Чего срамиться-то?

Взгляд ее выражал уже нечто большее, чем простую заинтересованность. Летавец еще больше растерялся, но чарующие глаза незнакомки приковывали его. Все тело онемело, словно став каменным, а девушка тем временем медленно выходила из реки.

Поднялась голова с милым насмешливым личиком, за ней из воды потянулись длинные распущенные волосы, оседающие на плечах, с коих сбегали маленькие ручейки. Дрогнула небольшая, красивая и аккуратная грудь, показался впалый бледный живот и, наконец, белые округлые бедра. Непонятным, сверхъестественным и неживым холодом тянуло от нее, но ноги мужчины не могли сделать и шага в сторону.

Девушка раздвинула прибрежные заросли и, подойдя к нему, странно усмехнулась, проведя кончиком темного языка по бледной бескровной губе.

Она приблизилась к летавцу, и воздух от слов ее ложился морозом на кожу.

– Ну что, путник, почеломкаемся?

В безвольном и бессильном отупении смотрел он в эти бездонные, потусторонние и нечеловеческие глаза, погружавшие его в странное забытье, лишающее разума и рассудка.

Она приближалась к нему шаг за шагом.

Еще.

Ближе.

Девушка встала перед ним и победно ухмыльнулась, видя полное подчинение своей воле. Летавец замер, чувствуя, как холодный пот скатывается по его спине, но сделать ничего не мог. Незнакомка подошла к нему вплотную и, прикрыв глаза, приблизилась к его уху:

– Идем, – едва слышно прошептала она, одним движением пальцев стягивая с него шкуру.

Он слышал, как грузно пало на землю одеяние, но даже не почувствовал, как сделал первый шаг навстречу девушке. Ноги сами шли вслед за ней, не обращая внимания на путающуюся под стопами зелень и колющую гальку. Девушка отступала спиной к воде, маня за собой, и в глазах ее рождалось странное, ложное и коварное чувство.

– Идем, идем…

Пятки ее уже коснулись воды, а расстояние меж ними было шага три – не более. Под ногами летавца уже появился мягкий прибрежный ил, настойчиво прилипающий к ступням, и вместе с шумом близкой реки отчетливо, словно чеканя, стучало на пределе своем страшащееся сердце.

– Идем, – послышался колдовской голос, бьющийся вместе с кровью в жилах ушей и разливающийся вместе с ней по плененному разуму, оплетая его паутиной полусна.

Он сделал еще один робкий шаг, и вот темная вода ласково лизнула кончики пальцев ног.

Пропали и голос, и стук сердца, и шум реки, и песнь лягушек.

Были лишь глаза. Бездонные и томные глаза, поглощающие его невольный взор, как ночная тьма поглощает последний закатный свет.

Они приближались.

Холодное, как просинцев снег, и бледное, словно озерный лед, лицо незнакомки прильнуло к нему. Робкие тонкие уста едва коснулись его дрожащих губ, обдав их чем-то сладостно-сахарным, с едва заметным привкусом тины.

Уста их сплелись в кратком, но страстном поцелуе.

Окончив, она отпрянула и, бегло осмотрев невинным взглядом его лицо из-под длинных густых ресниц, тихо прошептала:

– Пойдешь со мной?

Язык летавца лениво зашевелился во рту без всякой его воли и странным, словно чужим голосом ответил:

– Да.

Девушка довольно улыбнулась и хищно сверкнула глазами, убивая последнюю надежду спастись от чего-то ужасного и неминуемого, что, как он чувствовал, вот-вот, уже через мгновение, через секунду должно было произойти.

Она протянула ему навстречу ладони с тонкими белыми пальцами и загробным голосом прошелестела:

– Дай мне руку…

Взгляд ее почти перестал теплиться поддельной лаской, в нем пробудился твердый и уверенный приказ, а глаза начали плотоядно мертветь.

Он замялся, но с ужасом понял, что левая рука тянется к ней, а она все дальше и дальше уходит в реку, уж скрывшись в ней почти что по колено. И ноги его вслед за ней сделали последний шаг в воду.

Она довольно и звонко рассмеялась, протягивая тонкие персты все ближе и ближе к его кистям…

– Руку! – заливалась она темным смехом и игриво, словно кошка на мышь, смотрела в его глаза. – Дай же мне руку!

Левая рука человека снова дрогнула и потянулась к ней, расправляя длань, устремляясь навстречу речной обольстительнице, которая уже ничуть не сомневалась в своей победе…

«Утащит, – пронеслось в голове. – В воду утащит…»

Но тут красный камень, который все это время летавец сжимал в ладони, соприкоснувшись с плотью девушки, вспыхнул.

Камень не причинил вреда летавцу, но речная гостья отскочила от него с отчаянным воплем, совсем не похожим на человеческий.

Летавец отшатнулся, а девушка повалилась в реку, встав на четвереньки и окунув поврежденную руку по плечо в воду. И тут он заметил, что спина у нее непростая: вдоль всего хребта, от начала шеи до самого копчика, тянулся крупный твердый нарост цвета кости. Он не был особо широк и сильно не выпячивал. Его нельзя было заприметить, глядя на девушку спереди, но он очень отчетливо виднелся сзади.

«Вот почему она отступала спиной к воде…» – подумал человек, тут же заметив, что чары, наведенные речной красавицей, пали.

Да и не такая уж она красавица, какой показалась на первый взгляд… Вдобавок к костяной спине существо имело явные животные повадки. Вот и теперь, усевшись в реке, оно скулило, силясь зализать пальцы, обугленные волшебным камнем практически до костей.

Надо уходить.

Летавец сделал пару шагов назад, но тварь, услышав неосторожный звук, резко повернулась в сторону не пойманной добычи. Мгновенно ее маленький и аккуратный рот, служивший пару минут назад страстному лобзанию, перекосился вниз, продлевая свою щель чуть ли не до ушей. Он превратился в разверзнутую хищную пасть, полную острых, плотно прилегающих друг к другу зубов, выстроенных в два ряда и ходящих ходуном вслед за движением мощной челюсти. Сверкнув лентовидным тонким языком, недавнее робкое и прекрасное создание, обернувшееся чудовищем, кинулось в атаку, поджимая обожженную руку к своей небольшой аккуратной груди.

Она за миг сократила расстояние до метра, но летавец не растерялся и протянул вперед кулак с зажатым в нем красным камнем.

Защита не заставила себя ждать. Камень испустил короткую, но мощную вспышку, не такую сильную, как предыдущая, но все же способную отпугнуть назойливое страшилище.

Тварь вскрикнула женщиной, но сорвалась на ядовитое шипение. Одним прыжком она нырнула обратно в реку и на миг задержалась на поверхности воды. Черты ее лица сгладились, вновь приняв милые очертания, которые теперь выражали лишь обиду и укор по отношению к наглому путнику, так коварно и неожиданно обманувшему ее надежды.

На какой-то момент летавец почувствовал острое сострадание к твари, но быстро разгадал обманку остаточных чар. Он помотал головой и, когда вновь взглянул на воду, то увидел там лишь покачивающиеся водяные круги. Нежить пропала.

Человек еще пару секунд стоял, ошарашено глядя на спокойное течение речушки, а затем, не отворачиваясь от воды, стал пятиться назад, к коряге, где существо скинуло с него оленью шкуру. На ощупь найдя свою накидку, он водрузил ее на плечи и, только перепрыгнув через корягу, крепко сжимая в руке таинственный камень, отвернулся от реки и со всех ног бросился в лес.

* * *

Бег постепенно сменился шагом, дыхание стало выравниваться, и сердце успокоилось в груди. Расцарапанные ветками лицо и руки почти не болели, но бессильно заплетались ноги, и шкура падала уже столь бессчетное количество раз, что лишь спустившийся на землю вечерний холод удерживал путника от заманчивой мысли бросить ее на землю.

Стремительно темнело, последние лучи Солнца исчезали в черном переплетении древесных крон, и на лесную чащу наступала мгла.

Летавец не знал, что делать. Очередное воспоминание подсказывало ему, что надо бы развести «костер», хотя он даже не мог вспомнить, что это такое. Человек знал лишь, как его сделать.

Бросив на землю мешавшую шкуру, он стал сволакивать к центру прогалины, находившейся под большим дубом, все, что только могло гореть.

Вскоре на месте будущего кострища лежали старые ветки, поломанные трухлявые коряги, счищенные с них мох и кора… Куча росла стремительно.

Когда летавец закончил, в небе золотились последние лучи давно закатившегося за горизонт Солнца, и в далекой синеве появлялись невидимые из-за множества плотно переплетенных ветвей белые огоньки звезд.

Он выдохнул, с приятным чувством созерцая колоссальный валежник, и замер в раздумье.

Теперь надо поджечь…

И снова неизвестно как.

Огонь-огонь-огонь…

Тепло?

Тепло. Как добыть тепло?

Вспомнилась встреча с речной тварью получасовой давности. Ее отпугнул камень, да и не просто отпугнул – ошпарил.

Значит, он может быть горячим?

Летавец поглядел на свою левую длань, где по-прежнему был зажат минерал. Он повертел его в руках, поднес к лицу, разглядел, все надеясь найти какое-нибудь определенное место, откуда испускается огонь, и, не обнаружив такового, просто выставил вперед ладонь с зажатым в ней камнем.

– Давай работай… – проговорил он, сильнее сжимая колдовской предмет.

Но тот не слушался и не спешил пособлять новому хозяину. Камень лишь странно мутился изнутри, переливаясь всеми оттенками красного – от алого до багряного, и испускал странное гудение, не слышимое уху, но ощутимое кожей ладони.

Так он мучился с полчаса: елозил камень в дланях, вертел в перстах, бросал прямо так на сухую кучу, просил, молил, ругался, но все без толку.

– Эх, бесполезно! – выдохнул он, махнув рукой на валежник.

Рассекая воздух, камень неожиданно взвыл и ярко сверкнул изнутри.

– Ага, – отметил это летавец и со всей силой махнул камнем.

Тот звякнул и выпустил из себя сноп искр. Те, словно мелкие мушки, сели на кострище, протлели и мигом погасли.

Человек разочарованно взглянул на колдовской предмет, но тут каждая мушка вновь вспыхнула, засветилась изнутри и стала выплескивать из себя новых таких же мушек, за несколько секунд облепив кучу, сделав ее похожей на гигантский огненный муравейник. Рыжие точки собрались в вереницу, потянувшись тонкими линиями к маковке, и на вершине кострища завис небольшой огненный шар. Парил он в воздухе мгновение, после чего ярко вспыхнул, вырвавшись вверх громадным огненным столбом. Колдовской огонь поднялся выше верхушек могучих деревьев, и сделал это так быстро, что даже не успел поджечь их, а попросту испепелил мешавшие его стремительному взлету раскидистые ветви. Верхом своим он вспыхнул в вечернем небе, словно проснувшийся вулкан, и с испуганным криком поднялись в воздух дремавшие на ближних ветвях птичьи стаи. Прогремела еще одна мощная вспышка, уже там, высоко в небе, но столь скоропостижно она рассеялась, что ни одна веточка дерева, ни одно перо в страхе спасающейся птицы задето им не было, и лес уберегся от пожара.

С перекошенной и перепуганной ухмылкой стоял внизу летавец, весь серый от опавшего на него дождя древесной золы, и любовался аккуратным, маленьким, но веселым костерком, с резвым аппетитом поглощающим трещащий хворост. К тому же куча вдвойне уменьшилась: половину натасканного расщепил в себе бесследно исчезнувший в воздухе столб.

Летавец сделал пару шагов к костерку, опасаясь, не выкинул бы тот еще чего, но огонь показался ему вполне мирным. Он подошел еще ближе, протянул на пробу руку, подождал и уселся на корточках рядом, вертя в руках чудесный камень.

Да-а… мощная, однако, вещица!

«Не привлечь бы кого лишнего…» – подумал он с опаской, вспоминая встречу у реки.

И вот, не прогадал. Привлек.

В чащобе послышался треск и ровный топот. Причем с нескольких сторон.

Летавец вскочил, выхватив из огня горящую ветвь, и вгляделся в синеватый мрак впереди. Там, меж деревьев, неслась приземистая, почти круглая тень с небольшим горбом посередине. Несмотря на явную массивность, существо во мгле бежало быстро и уверенно, ловко огибая деревья и шумно сминая небольшие кустарнички, попадающиеся на пути. Заметив стоящего в полный рост летавца, горбик на спине существа вдруг издал звонкий, улюлюкающий клич, чем-то напоминающий крик человека, и в темноте махнула маленькая, будто детская рука.

Человек замер в недоумении, но тут из-за спины донесся ответный клич.

Совсем рядом.

Летавец одним движением развернулся и чуть не упал от неожиданности.

Прямо на него неслась такая же клиновидная тень с четырьмя мелкими блестящими точками двумя побольше – внизу, двумя поменьше – на горбике.

Увидев, что человек развернулся, тень резко затормозила и встала в нескольких шагах от него. Летавец даже почувствовал накатившую на него воздушную волну, вызванную быстрым торможением нападающего, недовольно фыркающего и перебирающего копытами по лесной подстилке в трех-четырех метрах от него. Впрочем, его уже можно было разглядеть в свете костра: вытянутая морда с крупным черным пятаком, два больших желтоватых клыка по ее бокам, злобные маленькие глазки, щетина.

«Кабан», – смекнул летавец, рассмотрев стоявшее в темноте животное, встряхивающее острыми ушами и недовольно поводящее головой, видя в руках человека факел.

Да, не будь у летавца горящей ветви, зверь налетел бы на него с разгону и либо насадил на клыки, либо поддал мордой и закинул прямиком в костер. Благо, летавец вовремя успел повернуться к противнику.

Но не так необычайна встреча в ночном лесу с диким кабаном, это дело не столь уж редкое, как столкновение с кабаном ездовым. А тем более с его всадником.

Морда зверя была оплетена простенькой паутиной кожаных и берестяных ремней наподобие конской уздечки. В том едва заметном месте, где крепкая и короткая кабанья шея переходила в мощное тело, было небольшое плетеное седло, в котором сидело необыкновенное существо. Оно было небольшого роста, по колено летавцу, с маленькими глазами-бусинками, носом с горбинкой и растопыренными розовыми ушами, в общем-то человеческими, но заостренными. Поверх мохнатого тельца была накинута одежка из мха, включавшая в себя даже небольшой капюшон. Создание было настроено явно недружелюбно и угрюмо глядело на человека своими мелкими, светящимися во тьме глазками.

Оно что-то выкрикнуло, и ему вторили несколько точно таких же голосов. Летавец обернулся и тут же заметил еще одного ездового кабана, подкрадывающегося к нему с левого бока и уже приоткрывшего пасть, чтобы в этот самый бок вцепиться.

– Ага! – воскликнул человек и пронес горящую ветку у самого свиного рыла.

Кабан взвизгнул, отступил.

Вокруг раздавался тихий шепот. Летавец осторожно оглянулся и увидел, что его костер окружили немногим меньше десяти кабаньих наездников.

Все из них крепко сидели на своих приземистых скакунах и неподвижным, светящимся взглядом смотрели прямо на летавца.

– Кто вы? – выкрикнул он, оглядывая диковинное окружение.

Существа ничего не ответили, лишь некоторые свиньи раздраженно попятились от громкого выкрика.

– Кто вы?! – вновь безуспешно вопросил он, поспешно добавив: – Я пойду!

Он приглядел небольшой проем между двумя всадниками, стоящими прямо перед ним, и спокойным ровным шагом направился туда. Однако карлики едва заметно дернули за уздцы, и вепри встали почти что бок о бок, грозно наклонив свои клыкастые морды, угрожающе засопели.

Летавец растерянно смотрел на существ, неизвестно чего хотящих от него, и уже думал в отчаянии броситься на них с огнем…

А там будь что будет! Но…

– Сю-да! – воскликнул голос, похожий ни то на бас, ни то на пищание.

Это слово летавец знал. Оно являлось вполне человеческим, хоть и было произнесено с ударением на первый слог.

Он оглянулся и увидел воскликнувшего. Это было одно из этих созданий, явно мужского пола. От прочих оно отличалось лишь наличием короткой седой бороды, а также мохнатыми белыми бровями, похожими на маленькие сугробы. Выделялся и его ездовой зверь: то был старый могучий секач с густой гривой, мощными бивнями и парой больших шрамов на морде, говорящих о славных былых сражениях с другими кабанами и прочими зверьми.

– Сюда! – настойчиво повторил важный карлик и легонько стукнул о землю завитым посошком, сделанным из ветви какого-то диковинного дерева.

Делать нечего. Летавец повиновался, переложил камень в правую руку и правым же боком повернулся к костру. Левую руку, где теперь была горящая ветка, он отвел в сторону окруживших его существ. Кабаны недовольно фыркнули, и в свете огня заблестели их оскаленные пасти и мокрые пятаки, а наездники лишь слегка дернули уздцы, отводя своих скакунов назад. Сделав это, следуя примеру своего предводителя, они покинули седла и встали рядом с кабанами. Каждый из них держал в лапе по небольшому, но очень крепкому и острому копью, более походящему на маленькую сулицу или уж слишком громадный дротик. Их небольшие, словно старческие лица, чем-то напоминающие мордочки грызунов, имели одинаковое холодно-каменное выражение. Опасливо и строго глядели из-под низких сморщенных лбов глазки-бусинки, крепко сжимали древки копий мозолистые мохнатые лапки. Казалось, сделай летавец лишь неверный шаг в сторону, поднеси слишком близко факел, мигом ринутся в атаку, попутно подстегнув по щетинистым бокам своих кабанов, и уж верно ничем не уступят им в ярости.

Все они сдерживали боевое спокойствие. Лишь один, самый юный, еще детеныш, никак не мог смирить свой воинственный дух. Скаля острые мелкие зубы, прижимая ушки к голове и хищно щуря глаза, звереныш рвался в бой на человека, размахивая громадным листом лопуха, чуть ли не превышающим его собственные размеры. Завидев врага, он злобно и пронзительно заверещал и попытался кинуться, но его мигом одернула цепкая лапа карлика-отца, с суровым видом стоявшего позади беснующегося чада. Летавец на то не обиделся, даже захотел рассмеяться, но не сделал этого, а лишь весело усмехнулся и даже подмигнул пушистому драчуну.

Вот еще два шага – и летавец оказался перед старейшиной этих существ.

В свете костра на сморщенном лице карлика, вокруг крупного горбатого носа и поблекших уставших глаз, виделись то ли колдовские рисунки, то ли боевая раскраска.

Существо отпустило уздцы секача, и тот слегка посторонился, отступая перед человеком. Летавец встал рядом с подозвавшим его вождем, и предводитель лесного народца протянул ему маленькую морщинистую лапку. Человек ответно протянул свою длань и дал обхватить пару перстов. Потянув за пальцы, старый карлик повлек летавца за собой, стараясь семенить побыстрее, поскольку каждый шаг человека покрывал несколько его.

Они направились к могучему дубу, что стоял в центре поляны. Дуб был огромен – в несколько обхватов, а кора его на вид была прочна как сталь. Аки змеи впивались в почву его толстые спутанные корни и выдерни их достигли бы у поверхности, должно быть, такой длины, что могли бы питаться соком из самого центра земли. Не уступала ничуть и раскидистая крона лесного великана: многочисленные ветви могли бы вместить в себе тысячи птичьих гнезд, служа домом даже самой Стратим-птице, а то и вовсе быть прямой лестницей в Ирий.

Может, оно так и было, а быть может, так токмо казалось.

Одно было ясно: несмотря на то, что костер находился практически под дубом, и огненный столб вставал аккурат под его могучей кроной, ни один листочек, ни одна веточка или сучок не обгорели в страшном пламени. Даже далекие ели стояли очерненные золой, и находящиеся рядом березки торчали обглоданные злобным пламенем.

Но дуб был невредим.

Летавец подивился такому чуду, да так засмотрелся на раскидистые ветви, что совсем не заметил, как оставила его рука лесного карлика, отступившего назад, к своему отряду.

Тьма едва слышно заскрипела, и от ствола отделилась тень. Ровно и не спеша выступала она из мрака, сверкая зелеными глазами, приближаясь в свете костра. Именно в нем почудилось человеку, что бредет к нему необыкновенного вида создание, в человеческий рост и человеческого же облика, но со странной, словно из древесной коры, кожей. Кора та была крепкая, с множеством шероховатостей и неровностей, отчего на лице существа, казалось, было много морщин. Волосы и борода у него словно сделаны из какого-то меха, а то и ваты, но отдаленно напоминающие человеческие. Средь них пестрели поросли лишайников и мха.

Существо глядело на летавца, не мигая и не меняясь в лице. Хотя нет, меняясь. С каждым шагом кора на его теле разглаживалась, превращаясь в человеческую кожу, и вскоре предстал перед незваным гостем добродушного вида старичок, запахнутый в кожух наизнанку и подпоясанный красным кушаком. Лишь в последний момент, когда выставил перед собой старик руку с посохом, сделанным из того же тайного древа, что и посошок карлика, увидал летавец, как корявая деревянная лапа с иссушенными пальцами-сучками распухла, наполняясь людской плотью и кровью, и вмиг стала похожа на мозолистую руку обыкновенного деревенского деда.

– Какими судьбами? – спросил старик с добродушной усмешкой, и в голосе его послышался отголосок скрипа, какой можно услышать в еловом лесу во время сильного ветра.

– Я, дедушка, заблудился… – проговорил нерешительно летавец.

– Заблудился, значит… – проговорил дед, щуря зеленые очи. – Заплутал…

– Заплутал, – согласно кивнул на то летавец и продолжал: – Я сегодня в лесу проснулся.

– А как уснул, помнишь? – поинтересовался дед.

– Нет. Лишь как проснулся. А больше ничегошеньки не помню. Хожу по лесу, ищу человека…

– Что ж, – хмыкнул дед. – Искал бы на здоровье. А костер зачем разводить, а? Так тем паче под самим Стародубом?

– Стародубом? – переспросил растерянно летавец.

Старец кивнул на стоящее позади него дерево:

– Стародуб. Главный дуб этого леса. Хранитель его.

– Так он и не погорел… – заметил на то человек.

– Дам я ему погореть, как же! – усмехнулся лесной дед и так тряхнул бородой, что оттуда вылетела маленькая птаха. – Это же мой дуб. Да не простой – колдовской мощью защищенный, силой да камнем самого Велеса!

– А вы, дедушка, кто, стало быть?

Старик усмехнулся и с веселым упреком посмотрел на путника:

– Який ты, сынка, недогадливый! Али тебя в детстве с яслей роняли? Известно кто – сам Лесной Хозяин!

– Леший, значит! – догадался радостно летавец, но мигом смутился.

Седые брови старца насупились, снова обернувшись зеленым лесным мхом, глаза недобро блеснули, а рот уж было открылся, дабы сделать замечание, но тут его перебил клич:

– Как же ты его так обижаешь, челядь серая? Ты лучше, братка, именуй нашего знакомого дедушкой! Ведь ни домовой, ни лешак не любят, когда их по роду величают. Верно я говорю, дедушка?

Леший поморщился, и волосы на его голове зашелестели, словно березовые листья.

– Верно, Добрынюшка, верно… – проскрипел он, оборачиваясь и недобро смотря летавцу за спину.

Да и другие лесные создания забеспокоились, почуяв чужаков возле дуба. Настороженно и неприветливо глядели карлики и их скакуны на странную пару, стоявшую на поляне. Первый оказался человеком, да не больно-то простым – рост его был на полголовы выше летавского и лишь чутка ниже лешачьего. В плечах он также имел большую ширину, да и сам казался весьма складным и могучим молодцем недюжинной силы. В руке была серьезная, пудовая – уж никак не меньше – палица, а из-за спины виднелся кожаный колчан со стрелами да лук из орешника, мирно покоящийся на плече. К крепкому пояску были прилажены расписные, восточного типа ножны, отобранные, что точно, в честном бою, и из них же торчала чудная витая рукоятка булатного клинка, на ручке своей украшенная красным хазарским камнем. Однако, несмотря на такой грозный набор оружия, лицо молодца было тихим и спокойным. По-доброму смотрели синие глаза из-под высокого строгого лба, увитого белыми кудрями, и не было в этом человеке, казалось, никакого зла. Напрасного зла.

Куда любопытнее был другой встречный. Серый зверь, собака… не собака…

«Волк», – узнал животное летавец.

И точно, волк. Самый что ни на есть лесной волк. Только вот смотрел он как-то по-особенному, больно внимательно и осмысленно. Держался зверь аккурат рядом с Добрыней, да был увит, как скаковые кабаны, странной паутиной ремешков и подтяжек, только не на морде, а по бокам и на спине.

«Не ездовой ли?» – с недоумением глядел на волка летавец.

Но нет, присмотревшись, он понял, что спутник война скорее не ездовой, а вьючный зверь – на боках волка висели маленькие кожаные мешочки, видимо, с продовольствием и прочими нужными в пути предметами. Лесной хищник держался ровно, высоко подняв голову, не обращая внимания на неприятельское хрюканье осторожно отстранившихся от него кабанов, наблюдавших за волком своими маленькими свирепыми глазками. В зубах своих он держал увесистую темную тушку, и, приглядевшись, летавец опознал еще одно знакомое существо…

«Заяц», – подумал он. И то был заяц.

Голос Добрыни вывел его из ступора:

– Чего же ты, дедушка, – обратился он к лешему, – человека зазря аужаешь… али он чем не угодил тебе?

– Не угодил, – сухо отвечал леший, и человеческая кожа на миг снова стала древесной корой. – Видишь, Добрынюшка, костер жжет, паршивец, под самим Стародубом! Придется его…

Глаза лешего недобро сверкнули, а в ухмыляющемся рту летавец заметил ряд острых зубов.

Карлики и кабаны пошевелились, подступили несколько ближе.

– Эй-гей-гей, какие вы на расправу скорые! – усмехнулся богатырь, слегка перехватив в перстах свою палицу и качнув ею в воздухе. Не сильно, но так, чтоб заметили.

Волк, следуя его примеру, как бы невзначай потянулся всем своим телом и спокойным, внимательным взглядом обвел лесное войско.

Силы, впрочем, были не вполне равны. Одним ударом палицы Добрыня мог бы разнести в щепы эту дряхлую корягу, но не стоило забывать верных лешачьих слуг. Да и так ли прост сей дикий дух, если хорошо оснащенный воин не горит желанием вступить с ним в поединок?

Летавец бегло осмотрел окружавших его наездников и остановился взглядом на морде секача, принадлежавшего предводителю карликов. Зверь настороженно прижал уши к голове и, казалось, в любую секунду был готов кинуться на противников, применив против них все – от острых клыков до крепких копыт. Внимательнее всех вепрь следил за волком, перебегающий взгляд которого, впрочем, также чаще останавливался на мощном теле секача, но тут же быстро отходил, словно соскальзывая с него и вовсе не следя, а так, случайно цепляя.

«На кабана идешь – гроб теши…» – неожиданно вспомнил какую-то старую поговорку летавец и снова перевел взгляд с вепря на волка, глаза которого казались летавцу чуть ли не человеческими.

– Ты, дедушка, зря паренька-то зажимаешь, – разбавил наконец напряженную тишину Добрыня. – Не спалил же он твоего Стародуба!

– Не спалил, но какой ценой!

Леший поднял и показал богатырю левую руку – все сучки обгорели на ней вплоть до последнего.

– Хм… – отвечал Добрыня, почесывая светлую бороду. – Так я же тебя, дедушка, знаю – у тебя по весне все новое отрастет!

– То верно, – не потерялся леший. – Но только по весне.

– Ну, не велика беда! Вон, нашему брату, коли что отрубят, так и на том свете не возместят! А паренька ты отдай нам. Вон, гляди, неместный он. Совсем ничего не соображает.

– Так кострища жжет… Шкура вон на нем оленья…

– Шкуре, поди, не первый день, не в твоем лесу олень бегал, – не сдавался Добрыня. – А кострище не на том месте он по глупости пожег, да больше, дедушка, не будет. Не будешь же? – усмехнулся богатырь, подмигивая летавцу.

– Н-не буду, – сбивчиво отвечал тот.

– Не будет… – хмыкнул недоверчиво леший.

– Ну и отлично, – потер руки богатырь. – Да и ты, дедушка, чай, не нечисть какая, чтоб невинные души губить!

Леший усмехнулся. Любят и домовики, и лешие, когда их с нечистью не роднят – ибо и не родня они, да и ни полыни, ни чертополоха, ни заветного слова не боятся.

– А за персты… за персты… – подумал Добрыня, подойдя к волку, и снял с его бока мешочек. – Угостись коврижки кусочком! Супруга моя, Настасья Микулишна, сама пекла!

Леший укоризненно посмотрел на богатыря.

– Шучу, дедушка, шучу! – улыбнулся Добрыня. – Знаюзнаю, не любишь ты ни муки, ни теста. Тогда… – Он легонько постучал волка по боку. – Ну-ка, Серый! Положи косого.

Волк вздохнул, повел плечами и пошел к лешему.

Лесной Хозяин довольно хмыкнул, видя приближение разумного хищника:

– Смотрите-ка, волколаки и нам изволят кланяться!

По рядам карликов пробежали противные сдавленные смешки.

Волк спокойно поднес к ногам лешего зайца, аккуратно положил его и, подняв голову, неожиданно возразил:

– Из меня, дедушка, волколак, как из тебя – китоврас.

Леший на то ничего не ответил, лишь подняв с земли левой рукой заячью тушку.

Волк обернулся и пошел назад.

Летавец как завороженный смотрел на говорящего зверя, даже не заметив, как сзади подошел Добрыня.

– Что, дивно? – хлопнул он по плечу встречного. – Ты погоди, он еще и не такое может!

Леший тем временем уложил мертвого зайца на обожженную культю и стал водить над ним своим посохом, нашептывая под нос какие-то только ему известные слова.

Через пару мгновений шерстяной комочек зашевелился, задрожал носом и раскрыл глаза. Леший мягко усмехнулся, глядя на ожившего зайца, и аккуратно посадил зверька на землю. Животина быстро оклемалась, окинула взглядом близстоящих существ и, завидев рядом волка, поджала уши и бросилась в чащобу во всю заячью прыть.

Леший, Добрыня и даже летавец невольно усмехнулись. Карлики откровенно хохотали.

Лишь волк с сожалением посмотрел вслед косому, голодно облизнулся и мрачно проговорил:

– Пропал наш ужин…

Короткое веселье скоро сменилось на прежний, суровый лад.

– Так мы можем идти, дедушка? – вновь спросил у лешего Добрыня.

– Ступайте, ступайте, – согласился леший и обернулся к летавцу: – Под Стародубом костра больше не жечь. Второй раз не прощу.

– Не пожжет, – отвечал вместо перепуганного летавца Добрыня. – Я за него ручаюсь!

– За себя отвечать надо… – проговорил угрюмо леший и повернулся к костру, задумчиво глядя на него.

– Убрать? – поинтересовался Добрыня. – Так и то можно! – Он склонился к земле за горсткой. – Серый, пособи засыпать!

Волк уже повернулся задом к костру, готовясь закидать его по-собачьи, но леший остановил их.

– Не стоит, – прошелестел он, легонько ударив посохом о землю.

Огонь моментально исчез.

В темноте послышалась возня и говор: карлики вскакивали на кабанов и с веселым улюлюканьем пускались дальше по лесу.

– Спасибо, дедушка, – сказал напоследок Добрыня.

– Всегда рад, – без всякой радости ответил леший, поворачиваясь во мраке.

В темноте он принял свой истинный облик: кора затянула человечью кожу, руки и ноги стали похожи на древесные коряги. Леший начал увеличиваться в размерах, к чему их вид, как и к уменьшению, даже без всяких колдовских способностей, имел уменье от рождения. Леший-то и так обыкновенно выше человека. А может принять обличье и вовсе громадное. Теперь с высоты древесных крон смотрели на путников ярко-зеленые глаза, словно два светляка-переростка, горящие в лесной мгле.

Леший постоял еще мгновенье, затем, кряхтя и треща, как старое полено, побрел в чащу, нагоняя свое войско и пригибаясь под низкими еловыми лапами. Опирался он на все тот же посох, который так же, как и его хозяин, вытянулся в несколько раз.

Еще долго можно было наблюдать меж темных стволов его фигуру, удаляющуюся во мрак.

– Тьфу, дубинюще… – сплюнул сквозь зубы волк.

– Да, приятного мало, – проговорил Добрыня и повернулся к летавцу. – Ну, мил друг, у лешего мы тебя выпросили, теперь сказывай – откуда добыл огонь?

– Да столько, что мы за версту увидели! – усмехнулся волк.

* * *

Добрыня ступал впереди, неся в руке факел, а в другой вертел камень, от которого факел зажжен и был.

– Так что, говоришь, не помнишь, откуда он? – окликнул летавца Добрыня, не оборачиваясь.

– Не помню, – признался летавец.

– Он сам-то не помнит, откуда он, – напомнил трусящий рядом волк и заметил Добрыне: – За огнем следи, за огнем! Второй встречи нам не хватало…

– Знаю я, знаю, – спокойно отвечал Добрыня, заслоняя ладонью факел и не отрывая взгляда от камня. – А дядюшка такой, в красной одежке и с огненной бородой, не появлялся перед тобой?

– Нет.

– А волк с пылающими крыльями?

– Нет, не было. Только дева одна.

– Какая дева? – обернулся Добрыня.

– Бледная такая, у реки была.

– За собой звала?

– Звала.

– А спина у ней костяная?

– Да, хребет с наростом.

– Все ясно, мавка… – пробормотал волк. – Камень тут ни при чем.

– А где ты ее встретил? – поинтересовался Добрыня.

– Вон, у реки.

– Сейчас выйдем, покажешь.

Через пару минут они подошли к реке, и летавец указал спутникам место.

– Гляди-ка! – сказал волк богатырю, указывая на человеческие следы на песке, явно принадлежавшие летавцу.

Следы уходили прямиком в воду и вели обратно от нее.

– Так докуда она тебя дотащила? – с сомнением глядя на найденыша, спросил Добрыня.

– До воды. Потом я убег.

– Как же убег?

– Камень ее испугал, – сказал летавец, указывая на ладонь богатыря. – Вот этот.

– Обожди, – перебил волк. – Она тебя полобзать успела?

Летавец запнулся и ответил тихо:

– Было дело.

Добрыня усмехнулся.

– Дела… Поздравляю, теперь не потонешь!

## Глава 3. Стены дышат

Кузьма недолго собирал челюсть с пола и, застав на пороге своего дома образину из ямы, послал пришедших далеко и надолго. Вернее, послала всех Фекла. Сам Кузьма спрятался на полатях и не казал носа.

Демьян снова пустился объяснять, что летавец не является нечистью, помянул пару раз Рода-Рожениц, предложил обряд очистки чертополохом-полынью или же провести гостя под подковой… Но гораздо проще все решил кузнец Гаврила, сказав, что, ежели приказ барина будет не выполнен, далеко и надолго пошлют всех присутствующих, и совсем неясно, вернутся ли они обратно целыми. Пораскинув мозгами да поняв, что кузнец дело говорит, Фекла вздохнула, приказала ждать и ушла в хату, откуда доносилось недовольное ворчание Кузьмы.

Через минуту она вернулась на порог, держа в руках косу. С серьезным видом Фекла пошла на ничего не понимающего летавца, заградившегося рукой от страха, но лишь плюнула и приказала:

– Рукав закатывай!

Барин Трипет сообразил дать своему новому слуге не только имя, но и одежку: рубаху, простые холщовые штаны, лапти.

Фекла приложила к Кощеевой коже железный наконечник косы и сказала не дергаться, на что летавец отреагировал спокойно и послушно. Она по виду летавца понимала, что колдун из этого простофили никакой, оборотень, должно быть, тоже. Оставался один опасливый вариант – нежить. Существо могло оказаться чаргавом или костомахом, а как известно, мертвяки железо не любят. Уж не так, что плавятся от него в жутких муках, как врут лжесвидетели, но все же сторонятся, как живой человек крапивы.

Отняв железо от руки испытуемого, Фекла внимательно осмотрела ее на наличие повреждений и, убедившись, что летавец нежитью не является, поинтересовалась у Демьяна:

– Имя-то у него есть?

– А как же! К…

– Кощей, – ответил вместо него летавец.

– Забавное прозвище… – задумалась Фекла. – А кто, стало быть, именовал?

– Барин Трипет и именовал, – отвечал Гаврила.

– Тогда неудивительно… Что ж, заходите!

В светелке все было так же, как по первому приходу Демьяна. Только еда со стола была убрана, да стояли в сенях наготове мотыга и коса. Взглянув на измазанную грязью мотыгу, на миг вспомнил Демьян, что проворонил в барском доме Кузькин топор, поставив его к стеночке, покамест наряжал вместе с барином и Марфой новоиспеченного соседа Кощея. Вспомнил, молча посетовал, да позабыл.

Любопытное зрелище представлял друг Кузьма. Лежал он на полатях, завернувшись накрепко в старые простыни, и с интересом глядел на пришедших. Заметив среди них летавца, он округлил свои глаза аккурат до размеров столовых блюд, на каких по большим праздникам подавали поросят и осетров, и выразил свои мысли максимально четко и кратко:

– Уводите.

– Не глупи, брат Кузьма, – упрашивал его измотанный конюх. – Не нечистая это сила!

– То верно, Кузь, – подметила Фекла. – Богов не боится, железо его не жжет. Слезай, костеря, не морочь нас!

– Полынь как? – поинтересовался Кузьма, выглядывая с полатей.

– К полыни равнодушен, – заверил товарища Демьян. – То Трипет с бабой Марфой проверяли, будь покоен.

– Ну раз так… – Кузьма соскочил на пол и направился к новому сожителю.

Кощей стоял, слабо соображая, что происходит вокруг, и по привычке рассеянно моргал глазами. Кузьма подошел к нему вплотную и потянулся рукой к носу. Кощей отпрянул.

– Да не бойся ты! – то ли приказал, то ли попросил Кузьма.

Кощей услышал и более не противился, даже подставлял свое лицо на ощупь. Кузьма потянул найденыша за нос, покрутил уши, щелкнул по высокому лбу, все легонько и вполсилы, чтобы только проверить собственным опытом, не наваждение ли перед ним. Со стороны это, должно быть, смотрелось весьма потешно: мелкий крепенький мужичок что-то выискивает на тулове высоченного, как жердь, и тощего, бледного, аки сама Мара, детины, который на то лишь раскосо лыбился да хихикал, когда неосторожным движением делали ему щекотно.

– А что, – усмехнулся Кузьма деловито. – Славный малый! Как тебя, говоришь, звать… Косеем?

– Кощеем, – поправил тот, снова добродушно улыбнувшись.

А вот голос у Кощея был странный, даже описать сложно. Не бас, ни сипение, ни змеиное шипение. Кажется, всего понемногу, но ровно в таком сочетании, чтобы получился ровный человеческий говор – в общем-то вполне естественный, но столь сложный и неповторимый, что сыграть его не смогли бы и самые умелые ярмарочные пересмешники.

– Так что, будет у вас теперь жить! – завершил на том Демьян, видя, что Кощей Кузьме явно нравится.

– Так мы и не против! – просто ответила Фекла. – Лишние руки в хозяйстве никогда не поме…

– Как жить? – быстро обернулся к конюху чернорабочий и растерянно-испуганно захлопал глазами. – Нетнет, погоди… Как жить?!

– Приказ барина Трипета, – развел руками Демьян, понемногу пятясь к выходу. – Что поделать…

– Нет, – все так же потерянно подходил к нему Кузьма. – Нет-нет-нет… Обожди! Ну а другим нельзя? Ты-то ладно, конюшня… – махнул он рукой. – А прочие? Вот хоть Гаврила! – И тут же убоялся своих слов.

Но Гаврила ответил мирно и весьма деловито:

– У меня ребятишек – полон двор! Мал мала меньше. Да и невестка моя разродится со дня на день. Нет, брат, никак не могу. А вам хорошо – изба большая, да вы бездетные.

– И то верно, – с согласием и отчасти сожалением кивнула Фекла.

– Нет, куда! – возмутился в последний раз Кузьма.

Гости ушли.

– Эх, – тяжко вздохнул Кузьма и поглядел на задумчивую Феклу.

Гаврила верно подметил – не было у Кузьмы и Феклы детей, хоть и жили они не первый год вместе. И все бы ничего, семья порядочная – муж-трудяга да жена-хозяюшка. А детей нет как нет. Вот и была тихой скорбью для всего села сия неувязка. Жалели их, конечно, как кто только мог.

Даже барыня с барином были к сей проблеме участны и давали поблажки своим подопечным. Первая позволяла Фекле нянчить и лелеять своих чад, к чему Фекла относилась с большим умением и довольствием, за что барычата ее очень любили. Второй же старался на ней лишний раз злость не вымещать и просто так не поколачивать, однако данное послабление ничуть не касалось Кузьмы, а как раз обходило его каждый новый день.

Летавец молча стоял посреди избы, скромно разглядывая своих новых соседей.

– Кощей, значит? – хмыкнул, отходя, Кузьма. – Ну что ж…

Оставшийся день прошел глухо и слепо. Погода была все такой же противной. Кощей вел себя странно.

Неподвижно, словно греющаяся на солнце ящерица, он сидел на месте, периодически переползая с лавки к печи, от печи на пол, когда его туда сгоняла суетящаяся по хозяйству Фекла, и замирал снова.

Кузьма спал на полатях. Сон его был беспокоен, но вместе с тем умело игнорировал все звуки извне. Его отчего-то схватил то ли жар, то ли озноб, и он, свернувшись клубочком, лежал, уткнувшись носом в темный угол, да рассматривал полуприкрытыми глазами все неровности и шероховатости на деревянной стенке.

В какой-то момент в дом ввалилась барская семья: это Кузьма сообразил по воплям барычат и гулкому голосу барыни, которая, кстати, была даже шире и тяжелее самого Трипета, своей внешностью более напоминая дородного волота.

– Ах, это вы, барыня? – устало, но радостно приветствовала незваное сборище Фекла.

– Я, Фекла, я, – противно отвечала барыня.

«Уф, чтоб вы все повымерли…» – мысленно проскрипел Кузьма, но ничего не сказал. Губы и язык его словно ссохлись. Барычата побежали вглубь избы, к тому углу, где восседал в своем мертвенном спокойствии Кощей.

Скрипнул порог, и замасленный, душный слух Кузьмы разрезал радостный крик барина:

– А-а-а! Нашли-таки? Ну, глядите-глядите, ребятишки, какого летавца папкины холопы с поля привели!

«Трипет, скотина…» – болезненно зашуршали мысли в голове у Кузьмы.

Было жарко. Ужасно жарко. Словно огонь разгорался в груди чернорабочего и палил прямиком по простыням, по ветхой вшивой перинке.

Огонь. Огонь.

Жар.

«Помру, наверное…» – подумал мимоходом Кузьма, снова стараясь залезть в сон, как в тягучий болотный омут, как в пыльную чердачную паутину…

– А где там Кузьма? – с совершенно пустым намерением спросил барин.

– Он на полатях, батюшка Трипет… – послышался встревоженный голос Феклы. – Не будите вы его, нездоровится ему…

– Нездоровится? – рассмеялся барин, наклоняясь к лежащим в углу поленьям и выбирая какое потяжелее. – Ну-ка!

Плоско и больно ударило по ребрам Кузьмы. Он скрутился и ударился лбом в стену, но не издал и звука, хотя захотелось взвыть. Барин рассмеялся, а Кузьма лежал и перебирал в своей голове все злые слова, какие только знал его ум.

– Не надо, батюшка Трипет Иванович! – возопила Фекла. Не надо!!!

– Молчи, дура, не то сама получишь! – выкрикнул Трипет, нанося еще один удар по сплетению белья, в котором прятался от него больной слуга.

Кузьма все-таки не утерпел, взвыл, растянулся во всю длину и замер, как мертвый.

– Гляди-ка, живой еще! – снова хохотнул барин и бросил полено. – Ладно, так и быть, ладно…

Подозвал барин детей и жену, уже наглядевшихся на Кощея вдоволь, и сказал:

– За то, что ты, Кузьма, струсил и выполнить мое приказание не смог, тебе эти два удара поленом! Уж делаю из милости своей в учтение того, что страху ты натерпелся великого, да не буду тебя пороть. Но и зелена вина ты не получишь, сучара! А коли еще засеку в подвале Гавриле прикажу – и не минуешь розог!

– Батька-то тебя, вошь такую, выпорет! – пропищал меньшой Михалко.

– Во! – потряс большим розовым пальцем барин и усмехнулся в густую бороду. – И то верно, не врет малец! Смотри, Кузьма, не сносить тебе тогда головы!

Вывернулся-таки напоследок Кузьма, да посмотрел красным глазом в спину барину.

– Ничего, – шептал он сквозь зубы. – Я тебе отомщу, собаке…

И отомстил. Только ночь опустилась на село, едва потемнело в барском тереме и в крестьянских избах погасли лучины, пополз вдоль заборов и плетней чернорабочий Кузьма.

Легко скинув старый проржавевший замок незамысловатой отмычкой, нащупав в подвальной тьме приставную лестницу, злобно ухмыльнулся Кузьма, предвкушая противно-горький, но вместе с тем дурманящий вкус барской браги…

«Не даст мне, – хмыкнул он мысленно. – Кто ж его спросит?!»

Он нашел ступени, осторожно поставил ногу и полез вниз, но…

Что-то резко обмоталось вокруг шеи – крепкое, извивающееся, как петля удавки.

Кузьма не на шутку перепугался и чуть не вскрикнул, но почти инстинктивно сообразил, что любой громкий звук погубит сие и без того опасное предприятие, и еще сильнее вцепившись в лестницу правой, отнимая левой рукой от шеи неизвестного душителя.

Пальцы задели нечто сегментное, чешуйчатое и звонко шелестящее под ладонью.

«Чеснок», – мигом сообразил Кузьма, ощупывая препятствие.

Да, то была обыкновенная связка чеснока.

Кузька облегченно выдохнул, но случайно качнулся и почувствовал, как лестница уходит из-под ног. Глаза закатились под веки, язык вышел дальше зубов, но верно подействовала рука: пятерня вцепилась мертвой хваткой в тонкую веревку, связующую головки чеснока, и резко дернула вниз.

Веревка лопнула, чернорабочий полетел вниз. Падение оказалось более чем удачным: Кузьма закатился вбок, шлепнувшись между катками квашенной капусты и прошлогодними мочеными яблоками, от которых уже тянулся несвежий душок.

Эх, нет у славянских предков добрых божеств, связанных с хмелем! Вон у заморских соседей: и Дионис, и Пан козлоногий, и Квасир премудрый. А у нас, окромя гадливого Зеленого змия, да аккурат такого же цвета чертей с бражничающими товарищами никто и не водится. И, видимо, неспроста.

Впрочем, иногда вяжут в эту компанию сиротку Бадзулу, но то будет не в сии времена, а, пожалуй, лет этак через двести – двести пятьдесят. И то поминать ее будут чуть севернее, в краю болот и густых березовых рощ. Да и слухи те напрасные: много чего напакостила за свой век лукавая сиротка, а к чему-чему, а к браге относилась весьма спокойно.

Впрочем, про нее разговор отдельный. А пока воротимся к Кузьме.

Посему Кузьма попросту похвали в уме своем всех, кого знал: и Сварога могучего, и Рода-Рожаниц, и Хорса-Даждьбога, и Перуна-воителя. Не забыл Кузька и Белобога-человекозаступника, да чуть было не помянул загробника Велеса, да самого темного Чернобога, но вовремя опомнился и умолк, благодарный всем помянутым за удачное падение, словно они лично собирались под ним да на ладошки ловили.

Затем он поднес к лицу чесночную связку, из-за дремучей подвальной темени совсем невидимую, но зато прекрасно осязаемую и весьма резко пахнущую.

Супротив нечистой силы метод. Западный, закарпатский. Самим Чурилой-богатырем рассказанный.

«Никак Марфа повесила, – хмыкнул Кузьма, ощупывая шелуху чесночных головок да перебирая их пальцами, аки греческие четки. – Летавца небось ловят… От суеверные!»

Впрочем, он быстро позабыл о бабьей ловушке, так как пятка его уперлась в бочку с заветным напитком…

– Бражечка, значит, – потер мозолистые ладони Кузьма, злобно ухмыляясь воображаемой роже барина Трипета. – Не можно, значит…

На вылазку Кузьма подался к середине ночи. Пока же он был дома, Фекла постелила им на полатях, Кощею – на лавке, да со спокойной совестью, погладив по больному боку ненаглядного супруга, отошла ко сну.

Только не спящий Кузьма смекнул, что женушка его отправилась в гулянье по сонному царству, соскользнул он на пол да ловко, как уж болотный, скрылся за сенными дверьми, отправляясь в ночь, на дела свои темные.

Кощею тоже не спалось. Ходил он весь день медленно, соображал туго, говорил неохотно. А как ночь наступила, совсем обездвижился. Спит – не спит, бдит – не бдит. Словно налился лед в его конечности, да затянулся ум железной сеткою – не двигались члены нового обитателя крестьянского дома, не варил котелок.

Но вот пошевелилось что-то во тьме, шмыгнул за дверь Кузьма, и распахнул бельма свои бледный летавец. Медленно двигались очи в глазницах, тесно ползали мысли в костистой голове.

Видит Кощей, лежит на полатях Фекла, но нет рядом Кузьмы.

Медленно проворачивался глаз вкруг оси: усмотрел приоткрытую дверь, глинобитную печку, старенький тяжелый ухват, горшки на полке, лавку, что супротив его лежбища стояла… И заприметил на той лавке странную муть.

– Куз-зьма-а… – пошевелил тяжелым языком Кощей, глядя прямиком на сидящего.

Но не Кузьма это был, да и не человек вовсе.

Окна в крестьянских избах были небольшие и узкие, едва две руки пролезут или воробей пролетит. Посему темнота в избах ночами стояла кромешная. Но то ли ночь тогда была светлая, то ли какие чары на Кощеев ум воздействовали, да только углядел он во мраке избы странное видение.

Супротив него, на лавке, сидел, сложив локти на коленях да согнув спину, черный человек. Черный-черный, как ворон, как копоть, как сажа печная: Весь он был словно из дыма соткан, из темного тумана, какой встает над зыбучими гнилыми болотами. Глаз у создания не было, лишь впадины, глубокие бесконечные впадины, стлавшиеся черною бездной сами себя, в свою даль уходя в какие-то мрачные дебри бредовых холерных кошмаров, что в последних судорогах видит больной человек на смертном одре.

Что-то шептала эта неспокойная сущность, всматриваясь своими бездонными глазами в Кощея, вздымаясь и расплываясь всем телом, заново собираясь в единое целое и сызнова растворяясь само в себе.

Холодный пот выступил на спине Кощеевой, к горлу подобрался ком, отнялись ноги.

– С-с-с-сшь… те… н… дыш-ш-ш-ш… – прошипело существо. И исчезло.

Кощей выдохнул, но тут же насторожился. Резко потяжелело в ногах, немота стала подниматься от ступней к лодыжкам и выше, тугой петлей обвивая колено. Взгляд Кощея испуганно дрогнул и медленно поднялся к ногам. Дымчатая тварь была там. Она сидела, давя его своим весом. Голова духа содрогалась, словно у видения начался приступ падучей. Не разжимая несуществующих губ, звенящим звуком, похожим одновременно на тихий писк, гулкое мычание и пронзительный вой, оно проникло в его сознание.

Слияние звуков захлестнуло ум Кощея, дико и испуганно ожививший, ускорившийся в десятки, в сотни, в тысячи раз, и переполнившийся непереносимой болью, бившей и давившей на него изнутри, словно каждая жилка, каждая капелька крови и всякий нервный пучок теперь весили пуд, а то и значительно больше.

Незваное существо не отставало: оно все испускало и испускало свои жуткие крики, приносившие нестерпимую головную и телесную боли.

Да так громко… Отчего Фекла не слышит? Где Кузьма?

Кощей хотел закричать, но лишь сдавленно захрипел.

Существо, не переставая дрожать, повернуло к нему дымчатый лик с бездонными темными глазами, и Кощей почувствовал страшное шипение:

– Тиш-ше…

В избе и так было тихо. Не слышно было ни сонного сопения Феклы, ни ночной трели сверчков, ни каких-либо других звуков, способных возвратить Кощея в реальный мир из этого больного, затянувшегося сна, спасти его от воли кошмара…

Повинуясь пленителю, Кощей оставил свои потуги высвободиться и стал вглядываться в бездну его глаз, слыша лишь, как с натугой бьется в тощей груди перепуганное сердце.

Видя подчинение, создание неестественно изогнулось и оказалось возле самого лица Кощея.

– Слыш-шиш-шь? – протянуло оно, и загадочное видение снова раскатилось клубами черного дыма. – С-с-стены… Дыш-ш-ш-ша-а-ат…

Кощей едва разобрал слова духа и обомлел. Холодный пот скатился по его плечам, на секунду облегчив бремя лихорадочного жара. Колючий ком прополз по глотке и провалился дальше, карябая горло.

Стены и вправду дышали.

Старая древесина, из которой были сделаны стены избы, размягчилась, став похожей на пористую плоть гриба. Каждая ее ворсинка, каждое чернеющее склизкой дырой устьице, все ужасно, жарко, тяжело и гнойно дышало, шумно впитывая в себя затхлый воздух крестьянской избы. Что-то стучало внутри этих стен – какая-то ворвань бежала между пластов древесного сала уверенной, полужидкой струйкой. – и Кощей со страхом сообразил, что бежит это растительный сок, смола, давно затвердевшие в мертвом массиве многолетнего дома. Но теперь, сжиженная и чемто разбавленная, неслась она по вновь нарощенным сосудам этого колоссального чудовища, бывшего всего секунды назад обыкновенным крестьянским жилищем, где все еще дремал один из его обитателей.

Ощущая стук ядовитой крови в теле зародившегося ужаса, видя сползающую со стен грязную слизь, более напоминающую загустевшую мокроту, слыша, как сокращается натянутый бычий пузырь на окне, превращенный в уродливую перепонку, захотел Кощей закричать, разбудить этим криком ничего не подозревающую Феклу и кинуться с нею бежать из этого проклятого дома, уводя за собой вслед всю мирно дремлющую деревеньку…

Но кошмар не отпускал его.

Кощей почувствовал новый прилив тяжести в ногах и посмотрел на них. На ступнях все сидело дымное чучело, но теперь тряска его головы стала настолько буйной, что контуры черепа полностью расплылись в черном тумане, а жуткий вой перешел на столь низкий и пронзительный звон, что из ушей Кощеевых, казалось, вот-вот хлынет кровь.

Мычание и писк исчезли, взамен них появилось странное, корявое стрекотание и раскатистый хохотливый лай, сквозь который можно было четко расслышать хриплый человеческий смех.

– Сш-ш-шь, сте-е-е-е… – все сипело и сипело оно.

И стены дышали. Содрогаясь, сокращаясь и расслабляясь, шумно вдыхая и выдыхая воздух каждой своей порой, наполняя избу лихорадочной жарой и тухлой вонью болота и погреба.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Скрежет по стене. Удар по груди.

Что-то похожее на огромного паука соскочило со стены и вырвало Кощея в реальный мир. Существо прыгнуло, надавив на низ живота, и помогло выдохнуть. А вместе с выдохом послышался отчаянный перепуганный крик.

Кощей грохнулся с лавки на пол и растянулся там, тяжело дыша и осматриваясь по сторонам. Стены вновь стали деревянными, замерев без жизни и движения. Страшный дух пропал, рассеявшись вместе со сном, а вместо него, уже на груди, сидело другое существо – маленькое, мохнатое, напоминающее большую крысу. Неведомый спаситель моргнул красными глазками, шмыгнул горбатым человеческим носом и, спрыгнув с Кощея, клубком укатился к печке.

– Что это? – послышался испуганный голос Феклы, разбуженной криком и вглядывающейся во тьму.

– Да Кощей с лавки шлепнулся… – ответил Кузьма, только вошедший в избу.

Он услышал лишь вскрик и звук падения; паука-крысу он заметить не успел.

– Это ты, Кузьма? – дрогнула Фекла, всматриваясь в темную фигуру супруга.

– Я-я, Феклуша… Я.

– Быстро ж ты с полатей соскочил!

– Стараюсь, – хмыкнул Кузьма, пяткой незаметно прикрывая сенную дверь.

Подойдя к Кощею, он ловко подхватил его под микитки и усадил на лавку. Тот не противился, не мог от перепуга.

– Фекла! Слушай, больно у него сердце бьется…

Да и в поту он весь… в холодном. Не падучая ли?

– Как знать? – заинтересованно ответила Фекла. – А мож, нечистые? Трясовицы там…

– Ага, трясовицы. Его уже столько за сегодня этой полынью околесили, да Родом помянули, что сам Чернобог без боя не возьмет!

Фекла хихикнула и соскочила на пол:

– Ладно, кто ж знает… Где лучина?

– Зачем зазря жечь? – остановил ее Кузьма.

– Ну-ка! – Он провел ладонью по губам Кощея, отчего тот отбрыкнулся и поморщился. – Пены нет, значит, не падучая! Э, брат, как ты дико дышишь… Давай тебя на воздух!

– А чем это от тебя пахнет? – поинтересовалась Фекла, подошедшая к Кузьме поближе.

– На воздух-на воздух! – будто не слышал Кузьма, он ухватил Кощея за плечо и поволочил следом за собой на улицу.

Ночь стояла хорошая, звездная. Спокойно спали люди в избах, дремала за холмами могучая река Днепр, неторопливо неся свои воды к далекому Понтийскому морю, да колыхал полевые травы гуляющий там теплый ветер. А на востоке уже зеленело небо.

Кузьма обвел Кощея вкруг дома, остановившись возле небольшого дровяного сарая, неказистым флигелем приклеенного к крестьянской избе. Замка на дверце не было, его защищала лишь нехитрая задвижка, открываемая двумя пальцами. Впрочем, обороняться было не от кого: в деревушке все друг друга знали, да и воровать в дровяном сарае было в общем-то нечего.

– Погоди, – сказал Кузьма Кощею, убежав за дом.

Скоро он вернулся с копной сена.

– Вот тут сегодня будешь спать! Ладно?

Кощей вгляделся в темноту пристройки, на всякий случай даже пощупав стену – кабы не живая?

Не живая. Хорошо все.

– Ладно, – кратко согласился он, забирая копну и уходя в черноту сарая.

Кузьма с подозрением посмотрел ему вслед, даже подумав накинуть задвижку на дверь.

«Скотина он, что ли, какая?» – воспротивился разум и велел оставить дверцу открытой. Гость все ж таки, пусть и на неопределенное время, а уж, почитай, член семьи.

Тем паче шли сейчас на ум Кузьме шальные мысли. Выпитая брага взбаламутила кровь, да и перепуганная происшествием Фекла вряд ли сможет скоро заснуть. Так чего ночи пропадать? Тем более что Кощей уже загнан в сарай, да ничего лишнего не углядит…

С такими мыслями поспешил Кузьма в избу, а Кощей повалился на сено, ушел в задумчивость.

Что это за тварь была? Как она его морочила – наяву, во сне ли? Что за существо его спасло?

Мысли плавали в голове все медленнее и медленнее, веки тяжелели, а куча заготовленных на зиму дров у головы теперь казалась не такой уж и твердой.

Кощей зевнул, небрежно прикрывая рот бледной ладонью.

– Надо поспать… – прошептал он себе, устраиваясь поудобнее на мягком сене.

В сарае было тихо. Из избы слышалась едва заметная возня, на которую Кощей не обращал никакого внимания. С поля доносилась ночная песнь сверчков, ароматно пахли усыпанные росой травы, где-то вдалеке, ближе к реке, трещали великим хором многочисленные лягушки…

Запахи и звуки плавно сливались с терпким лесным духом, стоявшим в сарайчике из-за сложенных здесь поленьев, и смешивался с благовонием сена, в которое с головой укутался Кощей.

Было хорошо. Особенно после такого кошмара.

Он сам не заметил, как уснул…

…зато отчетливо запомнил, как проснулся.

Дверь в дровяной сарай тихо скрипнула, притворившись шире. Кощей оторвал голову от сена и приподнялся на локтях.

– Кто там? – полушепотом спросил он.

Ответа не последовало.

– Фекла, Кузьма?

– Нет, – прошептал незнакомый голос.

Женский, молодой голос.

Кощей вгляделся в дверной проем и заметил невысокий силуэт. Он стоял ровно и неподвижно, но какая-то робость чувствовалась в этом человеке.

– Для начала сам представься, – шепотом попросила она.

– Хорошо. Кощей я.

– Кощей? – В голосе девушки проскользнули облегчение и радость. – Чудесно, я Сорока!

– Сорока? – сомнительно проговорил Кощей, смерив взглядом вошедшую.

Весь прошедший день он практически ничего не говорил и не делал, но не значит, что не слушал. Слово «сорока» уже крепко вязалось в его памяти с птицей – одной их разновидностью, что заполняли собой то поле, откуда, собственно, и родилась, и пошла его память. Там ее название помянули пугливо переговаривающиеся бабы.

Но чтобы девушка была сорокой?

– Это имя мое, – видя его смятение, поспешила объясниться Сорока.

– Ага… – смекнул Кощей, садясь на сене и подпирая коленом локоть, а локтем подбородок. – И зачем ты ко мне наведалась?

Сорока ничего не ответила, лишь приблизилась к Кощею и склонилась, ставя перед ним плетеный кузовок:

– Это вам.

– Садись, – кивнул он.

Сорока села.

– Вопрос не забыт, – припомнил Кощей, впрочем, уже переводя взгляд с ее лика на содержимое корзинки.

Видел он во тьме не столь умело, как кошка или сова, но все же острее человека. В кузовке лежало съестное: небольшой ломоть ржаного каравая и горсть ягод разных размеров и форм.

Кощей заинтересованно подвинулся к дарам, протягивая к ним бледные длинные пальцы с выпирающими костяшками. Не заметив настороженного взгляда Сороки, он выудил одну ягодку и положил ее в рот. Та оказалась тверда кожурой и кисла водянистым соком.

Кощею вкус показался незнакомым, но он, сам того не ожидая, спросил:

– Смородина?

Его пальцы потянулись за новой ягодой, а оживленная вопросом Сорока, которую словно толкнули посреди дремы, скороговоркой протараторила:

– Да-да, черная смородина! А эта, – она указала на маленькую ягодку, которую сжимали персты Кощея, – земляника!

Кощей изучающе посмотрел на нее и по-доброму усмехнулся, заметив мимолетный блеск в глазах девушки. Кажется, ему раскрылась причина ее прихода.

«Любопытство. Обычное, девичье. Летавец все-таки!»

Впрочем, вполне вероятно, он был не прав, но винить его не за что. Разум и чувства Кощея только-только оттаивали от того комка снега, из которого пыталась выбиться на свободу его память.

Он положил ягоду на язык, но теперь уже ощутил не кислоту и не горечь, а слабую, едва заметную и чрезвычайно разбавленную водой сладость сахара, скопленную в этой ягодке вместе с соком в последние дни умирающего лета.

– Вкусно, – не без удовольствия кивнул Кощей.

– Благодарю, – с неожиданной застенчивостью отвела взгляд Сорока.

– И то верно, – согласился Кощей, разобрав ее ответ по слогам.

Он снова перевел взгляд на ее лицо, на сей раз разглядев его несколько лучше. Было нечто в этих бархатных бровях, поднимающимися черными холмиками, что-то в длинных, мягких ресницах. То, на что Кощей пока не обращал внимания.

– Ты сама чья будешь? – спросил он, отламывая кусок от чуть черствого каравая.

– Я? – Девушка побаивалась летавца, правда уже меньше. – Я дочь кузнеца Гаврилы.

– Кузнеца? – задумался Кощей, поджимая губу. – Эва как…

– Да, суровый он, – кивнула расторопно Сорока, суетясь взглядом. – Вы уж, наверное, заметили…

– Так, – пожал костистыми плечами Кощей, запихивая за впалую щеку новый кусок и не переставая при этом говорить. – Положим, что так. А мать?

– Мать? – екнула Сорока, вновь потупя взгляд. – Померла моя матушка Ауда несколько зим назад…

Кощей на мгновенье прекратил жевать. Словно малая иголка кольнула его, ко всему хладнокровную душу.

– Жаль, – проронил он, сводя взгляд с Сороки, чтобы не тяготить ее.

– Жаль… – вторила она, в печальной задумчивости глядя на свою плетеную корзиночку. – Уж сколько мы с отцом…

– Сама готовила? – намеренно прервал ее Кощей, показывая зажатый в пальцах последний кусок каравая.

– А? – дрогнула Сорока, обратила свой взгляд на остаток краюхи и смутно улыбнулась: – Да, сама. Впрочем, у нас еще есть кому печь.

– Разве? – Кощей силился вспомнить услышанный им сегодняшний разговор в избе. – Я знаю, у вас весь дом в ребятишках…

– Да-да, – подхватила Сорока. – Так и есть. Дияна, До дола, Збышка, Голуб, – перечисляла она имена младших сестер и брата. – Да еще мой братка Влас, старший. Он теперь в нашем доме с невесткой живет – Акулиной. Она тоже печет.

– Гоняет тебя? – сощурился Кощей.

– Когда как, – вздохнула Сорока.

– Значит, да, – ответно вздохнул Кощей, блаженно заваливаясь на сено.

Краюху он дожевал и теперь, насыпав себе горсть ягод в ладонь, лакомился ими. Сорока на то промолчала.

– Бьет же? – Глаза летавца сверкнули во тьме.

– Побивает…

– Как совсем осточертеет – зови! – с долей бахвальской гордости сказал Кощей, махнув в воздухе костлявой пятерней.

Сорока усмехнулась его игривому бравированию и со смешанным чувством печали и радости взглянула на Кощея. Будь на его месте обычный деревенский парень, она б только грустно хмыкнула, а больно дерзкому могла ответить и язвительной шуткой. За ее обидчицей, как-никак, стоял муж – пусть он и брат Сороке, но вступается за нее в семейных раздорах очень редко, а то и сам являлся заглавным виновником ее синяков. Впрочем, найдись даже такой молодец, что смог бы намять бока Власу – все же Влас не богатырь, – за того бы встал отец Гаврила. А вот Гавриле уже никто на селе не перечил. Сила в руках кузнеца была неимоверная – не без пота, но мог поднять Гаврила даже груженую телегу, а в молодости, как поговаривают, забил на зимней облаве матерого шатуна одними кулаками.

Однако в Кощее было нечто такое, что заставляло дрожать поголовно всех, даже не сильно боязливых и суеверных, пребывая в уважительной осторожности. Хоть на вид он был нескладен и чахл, но чувствовалась в нем неведомая, потусторонняя и опасная мощь, перед которой гасла сила грубых кулаков, как гаснет свечной язычок перед штормовым ветром бурного моря.

Пусть он не боится имени светлых богов, полыни, железа и осины, пусть он не нечистая сила, но народ его уже страшился и подсознательно уважал. Так даже таинственнее, ведь разговор с упырем или мавкой был бы куда проще и кратче. А здесь…

– Так все же, – прервал ее размышления Кощей. – Зачем ты пришла?

Теперь он не отводил заинтересованного взгляда от Сороки ни на мгновенье, все стараясь заглянуть ей в глаза, тогда как она опасалась его взгляда и всякий раз отводила свой, коль они встречались.

Сорока стала ему интересна. Кощей рассматривал каждую мелочь в ней – от кончиков пальцев до заплаток на стареньком сарафане. С его зрением это было не сложно.

– Не знаю, – наконец ответила Сорока, не поднимая взгляда.

– Приходи еще, – попросил Кощей, и голубые глаза его снова загадочно блеснули в предрассветном мраке.

Сорока улыбнулась и осмелилась взглянуть на него. Во взгляде ее читалось радостное тепло.

– Обязательно.

Где-то недалеко раздался протяжный, раскатистый крик, несомненно принадлежащий птице. Кощей приподнялся на локтях и с подозрением уставился в сторону звука.

– Это петух, – улыбнулась Сорока.

– А-а… – протянул Кощей, еще не знавший, что такое петух, и завалился назад на сено. – Ясно.

Он хотел сказать что-нибудь еще, но Сорока торопливо прервала его.

– Мне пора, – объяснила она, поднимая корзинку и вставая сама.

– Почему? – удивился и даже несколько расстроился Кощей. – Светает. Скоро все встанут – меня на месте не увидят… Ладно, – отрывисто цокнул он.

– Вот, погоди. – Сквозь торопящийся и серьезный лик Сороки промелькнула улыбка. Она пересыпала ягоды из кузовка к себе в ладонь и протянула ее Кощею. – На!

Тот протянул навстречу холодную длань. Девушка бережно отсыпала ягод Кощею, но по неосторожности коснулась кончика его белого пальца. Случилось странное. Он как будто обжегся, она словно дотронулась до льда. Сорока ойкнула, Кощей тихо зашипел, и оба стремительно отвели руки друг от друга. Несколько ягод черной смородины упало с Кощеевой ладони и запуталось в золотых клочьях соломы, словно в родном кустарнике. Их взгляды вновь встретились и теперь уже замерли на несколько мгновений, со странным дурманным помутнением разглядывая друг друга. Сердце Кощея екнуло и словно ускорилось в своем биении на самую малую толику. Чего уж говорить о Сороке!

Наконец он моргнул, встряхивая головой как лошадь, и повторил:

– Приходи завтра.

– Хорошо. – Сорока оттаивала чуть медленнее, но снова засуетилась. – Приду. Жди!

– Жду, – ответил Кощей, видя, как она притворила за собой дверь и слыша тихие-тихие осторожные шаги по устланной росой траве.

На востоке поднималось Солнце заливая небо розовой краской, а Кощей все никак не мог заснуть. Он сидел на сене, упершись взглядом в темный угол сарая, и думал. Спать совершенно не хотелось. Через какое-то время он все же почувствовал приятную тяжесть в спине, на него напала зевота.

– О-ох… – протяжно вздохнул он всей грудью и откинулся навзничь. – Ночка…

Кощей вновь зарылся в сено, стараясь заснуть. И это ему удалось. Скоро он преспокойно кемарил, подложив руки под голову.

Но тут снова: та темнота, то марево. Стены колыхнулись, зашевелились живыми волнами, и голос таинственной твари уже хотел завести свою мерзкую песнь…

– Кощей! – неожиданно раздался крик Кузьмы.

Кощей дрогнул всем телом и поднялся на ноги. Меж его лопаток прокатилась капелька холодного пота. Дверь привычно скрипнула, открыв Кощею окно в бдящий утренний мир, от нахлынувшего света которого тот попятился, как дикий зверь, загнанный в ловушку.

– О, Трипетович! послышался сонноватый, но веселый глас Кузьмы. – Уже на ногах? Чудно. – Он почесал нос правым рукавом рубахи. – Тебя там барин требует!

## Глава 4. Крепость

Волк оказался не просто говорящим, а весьма болтливым.

– Так, – спрашивал он, не отводя сверкающих во тьме желтых глаз от летавца, – вот как ты от мавки вырвался, куда побежал?

– Ну-у… в лес и побежал.

– Натаскал сучьев, развел костер камнем, поднял огненный столб… – зверь мысленно восстанавливал последовательность событий, – и на тебя вышел леший?

– Дедушка, – поправил через плечо Добрыня.

– Да-да, – кашлянул волк, – и на тебя вышел дедушка, верно?

– Зачем вы его дедушкой называете? – поинтересовался летавец аккуратно. – Он вам родственник?

– Еще бы спросил, отчего люди по земле ходят, а не по небу! – хохотнул волк, по-собачьи помахав серым хвостом.

– Оттого, – пропустил реплику спутника Добрыня, – что он в лесу хозяин и никогда не знаешь, где он может быть. Ежели мы его не уважим, может нас заморочить и заплутать, да так, что вовек дороги не сыщем. Может в чащу увести, в болото или выгнать на нас вол…

Волк нахмурился и кашлянул.

– Медведя, например. Или чудище какое-нибудь.

– Впрочем, разбираться с чудищами как раз по нашей части, – с мимолетной горделивостью заметил волк и снова махнул серым хвостом.

– А кто вы?

– Мы, если угодно… – Волк снова хотел было говорить, но был перебит Добрыней:

– Погоди, Серый, не точи зазря лясы. Он уже и наши имена знает, а своего так и не сказал.

– Я не знаю своего имени, – признался летавец.

– Имени не знает, откуда пришел – не ведает… – вздохнул волк. – Деревня, село?

– Что это?

– О как.

– И камень колдовской у него… – подметил Добрыня, хотя сейчас камень был как раз таки у него.

Волк подозрительно сощурился и перевел взгляд с летавца на Добрыню:

– Ты думаешь, это Алат…?

– Тс! – цыкнул Добрыня.

Шипение было пронзительным – волк прижал уши, а летавец, не способный на такое, почувствовал, что его уши заложило.

Однако не оно, а нечто, какое-то слово, важное и значимое, чуть не сорвавшееся с волчьего языка, скользнуло над водой и раздалось шумом, переползшим речушку. Звук прошелестел ветром по чаще и аукнулся вглубь, откуда в свое время пришел летавец. Совсем рядом от того места неожиданно раздался громкий, раскатистый рев, столь необычный, что при всем желании сложно было присвоить его человеку или какому-нибудь зверю.

– Возможно, что он… – ответил Добрыня, с подозрением косясь в сторону леса на противоположной стороне речушки. – И, как видишь, за ним уже не только мы охотимся.

– Погоди, – вставил слово волк. – А он, часом, не летавец?

– Кто? – удивленно спросил летавец. – С Симаргловым камнем-то летавец? – усмехнулся Добрыня. – Что же он тогда, как мавка, не обжигается?

Из чащи вновь раздался гулкий рык, на этот раз ближе. Спутники переглянулись.

– Сварогом могучим, Родом-Рожаницами, – скороговоркой протараторил Добрыня, глядя в глаза летавца.

– Чего? – удивленно спросил тот.

– Вот видишь? – обратился воин к волку. – Даже не поморщился! А теперь пойдем. Быстро. Серый, веди нас.

Он бросил дотлевающий факел в реку и спрятал камень за пазуху. Теперь единственным светом для них было мерцание рассыпанных в небе звезд. Однако волк! несмотря на всю свою человечность, обладал вполне волчьим зрением. Перескочив ствол поваленной ели, закрывающей проход на неприметную лесную тропку, зверь побежал вперед, разведывая дорогу, а люди последовали за ним.

Летавец шел позади Добрыни, на всякий случай держа его за руку. Оба были роста немалого и пригибались низко, почти до самой земли. Да что уж там – в иных местах даже волку к земле припадать приходилось. Серый шуршал лапами по опавшей листве, плутая меж колючих кустов и разметая хвостом дорогу спутникам. Добрыня шел тяжело – дыхание его было редким и глубоким, руки то и дело отводили ветви от лица, а предательские ножны и колчан цеплялись за все вокруг хуже репея или кабацкого пьяницы. Летавец, тащившийся позади, ухитрялся не только уворачиваться от отпущенных Добрыней веток, но и поправлять его все норовящее разбежаться вооружение, хотя и ничего не видел в этой дремучей чаще.

– Эй! окликнул их волк, и летавец увидел впереди отблеск его желтых глаз. – Как вы там?

– Сдюжим пока, – отвечал Добрыня, одной рукой отводя очередную еловую лапищу, а другой поправляя пояс с ножнами.

– Сдюжим, – буркнул под нос летавец, совсем не уверенный в этом, потирая расцарапанное хвоей лицо.

– Недолго осталось, – утешил волк. – Но здесь что-то неладное…

И это неладное приближалось. Летавец и так чувствовал, как взгляды множества невидимых глаз пронзают его из переплетения черных стволов и бурелома, оседают на спине и плечах. Но теперь эти взгляды обрели живую основу – тело, которое карабкалось к ним через лес. Явно с недобрыми намерениями.

Летавец слышал, как нечто ползло по чаще, словно громадная кобра, то шурша в кронах деревьев, шумно расправляя кожистый капюшон, то волочась у самой лесной подстилки, протаскивая длинное узловатое тело. Взгляд волка тревожно бегал по мгле, выискивая врага, но никак не мог сообразить, откуда тот приближается, а между тем треск ломающихся веток раздавался все ближе и ближе. Летавец почувствовал, как ощетинился Серый и как сжал крепче палицу Добрыня.

В следующее мгновение ветки, окружающие лицо летавца, окрепли, задвигались и впились, словно когти, в чело и ланиты. Летавец испуганно вскрикнул, и рот тут же закрыла одна из веток, а множество пальцев лесного чудовища поволокли его в чащу.

Но услышали тот клич его товарищи – зарычал злобно волк и замахнулся палицей Добрыня.

– Оберегись! – крикнул богатырь, нападая на гадину.

Схватившее летавца страшилище настороженно зашуршало, уронив его на землю, и протащило по листве за собой на целую сажень. Но все ж таки не промахнулся Добрыня – раздался в ночном лесу громкий треск и потекла на лицо схваченного густая древесная смола.

Чудище закричало, но оказалось крепким и, даже истекая «кровью», не отпустило свою жертву. Оно еще сильнее вцепилось в волосы и кожу летавца сучковатыми культями и начало подминать его под себя. Перепуганный до смерти пленник раскрыл было рот, чтобы вновь закричать, но тут же между губ полезли прелые листья, дождевая грязь, гнилой мох и, кажется, даже один рыхлый заспанный слизняк. Наглотавшийся дряни летавец хотел было ее выплюнуть, но каким-то краешком сознания смекнул, что если разомкнет уста, станет только хуже, и взялся терпеть.

Еловые опахала с треском ломались от укусов разъяренного волка, деревянное туловище трещало под ударами палицы Добрыни, но летавцу, лежащему в душных объятиях, от этого не легчало. Нёбо щекотали тухлые листья, травяная плесень серой мокротой заливалась под язык, по которому, вычерчивая белую жировую дорожку, к глотке полз рябой слизень. Глаза летавца закатились под и без того закрытыми веками.

«Вырвет», – подумал испуганно он, борясь с тошнотой. И ведь действительно страшно – захлебнется собственной рвотой в темном лесу, под брюхом какой-то нечисти, хуже последнего тартыги…

Лицо измазано землей, расцарапанные щеки кровоточили, вывороченные листва и мох заползли в нос и уши, а слизняк уже был у самого корня языка, щекоча рожками язычок нёбный.

Последний удар, треск, звук расколотого пополам дерева, и в следующее мгновение чудище было сброшено с летавца крепкими руками Добрыни и с ревом отлетело на несколько метров, шумно повалившись в чащу. Несколько нижних лап его, чем-то похожих на корни, пролетели прямо над головой освобожденного и хлестнули его по лицу, как скользкие крысиные хвосты. Летавец лежал на земле, с ужасом глядя в ночное небо, едва заметное среди качающихся верхушек деревьев и походящее на натянутое поверх них сотканное искусной ткачихой полотно с двумя единственными прорехами в виде маленьких серебряных звезд. Руки и ноги его ходили ходуном, тряслись, а пустой живот судорожно поджимался чуть ли не к груди. Среди лесного мрака он разглядел темный овал Добрыниной головы.

– Поднимайся, – прошептал он, протягивая лежачему потную ладонь.

Летавец с усилием оперся о землю и тут же упал на нее от жуткого звука. Это болезненно взвыло поверженное чудовище, беспомощно валявшееся возле ствола упавшего в прошлую зиму клена.

Волк злобно зарычал, а Добрыня вновь выхватил из-за пояса палицу и приготовился к бою.

Но умудренное горьким опытом страшилище не помышляло нападать снова.

Летавец опять попытался подняться, но смог лишь встать на четвереньки. Голова кружилась, и изо рта полилась густая желчь, вымывая с собой листья, плесень и того треклятого жирного слизня, все-таки ухитрившегося провалиться в глотку.

– Давай, сплевывай… – легонько похлопывал его по плечу Добрыня. – Это дело нужное…

Воин стоял полусогнувшись, не отводя взгляда от поверженного врага, и держал наготове оружие.

Летавец отвел мутный взгляд и увидел, что в нескольких метрах от них сверкают два громадных, как столовые блюда, рыжих глаза, более всего похожих на совиные. Вокруг них шевелилась черная, сродни шишачьей, чешуя, а на условном месте «головы» колыхалось что-то наподобие дубовых листьев.

«Ну и образина, – подумал с ужасом и отвращением летавец. – И такая б меня погрызла…»

Словно прочитав его мысли, чудище слабо заурчало и пошевелилось. В свете его глаз был виден смоляной подтек, напоминающий слезу. Хотя нечисть редко плачет, а уж на людях тем более. Видимо, это была всего лишь стекающая со «лба» запекшаяся «кровь». Во всяком случае, летавец бы этому не удивился.

Видя, что гадина еще шевелится, волк думал наброситься на нее, но лишь он сделал пару шагов, как чудище вскинуло свои лапы-корни, замершие перед зверем, готовые к обороне, словно потревоженные в своем логове змеи.

– Оставь, – осадил волка Добрыня. – Сейчас в лес уползет, сам помрет. Сучья-то я обломал, да и ты его неплохо потрепал.

Серый согласился и отошел от чудища. Летавец что-то невнятно промямлил, кивая в сторону твари.

– Чего-чего? – участливо спросил волк, подошедший ближе и склонивший голову к земле.

Летавец мучительно поглядел на волка и попытался что-то ответить, но снова заплевал желчью.

– Бедолага… – проговорил волк печально. Он перевел взгляд с летавца на чудовище, и голос его наполнился обидой и злобою: – Вот за такими следить надобно, а не за нами!

– Да-а… – протянул Добрыня, нагибаясь к земле и ища сук побольше. – Проворонил что-то дедушка… Ну ничего, я свое мнение о нем выскажу, как домой доберемся!

Он схватил большой раздвоенный сук, похожий на рогатину, и замахнулся им на чудище.

– Убирайся, давай!

Гадина пронзительно заскулила и, прикрыв свои пылающие глаза, полностью слилась с окружающими ее деревьями. Затем она выкинула несколько корней назад и, подтягиваясь на них, как на щупальцах, гораздо медленнее, чем напала, уползла в чащобу.

Добрыня проследил, когда она устранится достаточно далеко, и оглянулся на спутников. Они несколько переменили позу – теперь найденыш сидел на коленях, выковыривая пальцами из-за щеки забившиеся туда листья, а волк с сочувствием и любопытством заглядывал ему в рот, словно птенец, ожидающий подаяния от кормящей матери. Добрыня даже усмехнулся такой забавной схожести.

– Натерпелся-то… – причитал волк, смотря на страдания уже почти пришедшего в себя летавца. – Простой люд ведь, а вынес! Для такого и живой воды не жалко налить!

– Ишь ты, простой люд! – усмехнулся Добрыня. – Сложение-то у него, между прочим, богатырское. Ловкость, что правда, хромает… – Он присел рядом с летавцем и положил ему руку на плечо: – Ну ничего, друже! С мавкой поцеловался – не помер. Так считай, теперь и с боровиком почеломкался!

– Боровик… – промямлил летавец, извлекая изо рта последний прелый лист. – Это гриб, что ли?

– Нет, ты маленько попутал. Это – чудище лесное, которое в народе боровиком называют. Хотя, может, он грибам кем и приходится… Боровик, знаешь, на дедушку чем-то похож, но не родня ему. С дедушкой еще договориться можно, а у боровика повадки звериные.

– Хорошо, они нечасто встречаются, – подметил волк, проныривая подмышку летавцу и помогая тому встать.

– И то верно, – кашлянул летавец.

Идти оставалось недолго. Снова они зашагали сквозь густые лесные заросли, разводя их руками и приминая ногами. Впереди замелькал тусклый огонек.

– Ну, дошли наконец-то! – выдохнул волк, и хвост его завилял из стороны в сторону, как у простой собаки.

– Да, – кивнул Добрыня. – Добрались.

Летавец, вышедший из лесу последним, остановился в недоумении. На прогалине, окруженная со всех сторон лесом, стояла громадная деревянная крепость. Она высилась – темная, в три человеческих роста, с тыном из вековых, уж никак не меньше, деревьев. По бокам ее возвышались четыре башни-костра, направленные каждая на одну из сторон света.

Летавец как зачарованный подходил к ней, как вдруг его окликнул Добрыня:

– Под ноги гляди!

Летавец кинул взгляд вниз – и очень вовремя. Всего в десяти шагах начинался крепостной ров, шириной в три, а глубиной в два человеческих роста, ощетинившийся несколькими кривыми рядами осиновых кольев: старых и подгнивших, и новых – крепких и заточенных. На дне ямы была мокроватая грязь – видать, недавно прошли большие дожди.

Летавец сделал несколько шагов вправо и подошел к тому месту у рва, супротив которого стояли большие арочные ворота. Над воротами висели три зубастых плоских черепа – старых, уже почерневших, напоминающих остовы ящериц или лягв, но только больше лошадиных раза в два. Над центральным черепом висел дубовый щит с изображением трехголового дракона – с двумя крыльями, завитыми шеями и остроконечным хвостом.

– Здорово, правда? – усмехнулся волк, видя удивление летавца.

– Впечатляет… – только и смог проговорить тот, не отводя взгляда от крепостной стены.

– Ива-ан! – прокричал Добрыня, прикладывая ладонь ко рту. Сверху что-то зашевелилось, и через мгновение, под шеломом костра, возникла человеческая тень.

– Кто? – спросил сонным голосом невысокий молодец, опершись руками о бревно.

– Свои! – крикнул ему Добрыня.

– Дрыхнешь на посту, а? – предъявил с поддельной строгостью волк, грозно топнув по земле лапой.

Молодец на стене хмыкнул.

– Уговор до темноты был, – заметил он и крикнул куда-то за стену: – Опускайте ворота!

– Служба не дружба, – заметил на то Добрыня. – А нечисть не тетка.

– Погодите… – Иван перегнулся через крепостную стену, вглядываясь в темноту возле товарищей. – А это кто там?

– А, этот! – Добрыня обхватил летавца за плечо и притянул к себе. – Он с нами!

– Мы его сегодня выручили дважды, – заметил волк. – Он нам родня почти что!

– Ну, смотрите, – задумчиво ответил Иван. – Быковичу сами объясняться будете…

– А он и не возразит! – махнул рукой Добрыня.

Пока они говорили, медленно опускался деревянный мост, скрипя на длинных цепях. Наконец, он качнулся над самой землей, дернулся и лег через ров. Люди и волк перешли на другую сторону и оказались внутри крепости.

– Поднимайте! – крикнул Иван, и мост медленно пополз вверх.

Внутри крепостных стен места было немного, но для проживающего здесь люда достаточно. Жилые комнаты располагались в четырех башнях, у их основания. Кое-кто обжился и на втором уровне башен, но в основном располагались там оборонительные точки и смотровые посты. За крепостными стенами, внутри них, располагалось еще две небольшие постройки – кузница и конюшня.

Правда, летавец еще не успел разглядеть этого. Пока его внимание привлек небольшой костерок, приветливо пылающий под присмотром нескольких сидящих вокруг людей, скамьями которым служили обтесанные бревна.

То были двое женщин и мужчина. Кажется, они расположились здесь совсем недавно и ожидали окончания готовки ужина, варящегося в черном котелке. Ближе всех сидел мужчина – был он крепок и смугловат. Его длинные волосы, в иных местах уже посеребренные сединой, были собраны в короткий пучок, конским хвостом свисающий с головы. Лицо обрамляла недлинная, но густая борода. Он был уже в возрасте и видел не столь хорошо, так тем более – в тусклом свете костра. Поэтому летавцу его прищуренный взгляд изначально показался подозрительным и не слишком доброжелательным.

– Здрав будь, человече, – басисто сказал мужик, обращаясь к вошедшему.

– Здравы будьте и вы, дядя, – кивнул на то несколько растерявшийся летавец.

На строгом лице мужика проскользнула смешливая улыбка.

– Чудной… – Он поглядел летавцу за спину и кликнул: – Добрыня!

– А?

– Где нашли?

– В лесу был.

– Сейчас все расскажем, – откликнулся волк, семеня к костру. – Там целая история.

Следом за ним из темноты выступил Добрыня в сопровождении трех молодцев. Одного из них летавец признал – то был страж на стене, оказавшийся парнем лет тринадцати, не более. Двое других, видимо, стояли на подъеме моста.

– Ну что, – сказал парень. – Меня Иваном звать. – Он протянул ему руку и улыбнулся. – А ты кем будешь?

– Э-э… – замялся летавец.

– Он имени своего не знает, – ответил на то волк. – Где живет – тоже.

– Да и в шкуре вон оленьей, – заметил мужик. – Дикий, что ли?

– Вы вот, дядюшка Михей, лохматый, но не дикий же, – усмехнулся Иван. – Да к тому же говорит, значит, точно не лесной!

– Язык твой, Ванька, остер, а ум порой короток, – вздохнул мужик без обиды и подвинулся на бревне. – Садись, мил человек, – обратился он к летавцу. – Только передник мой не задень.

Летавец пригляделся и заметил рядом с мужиком крепкий кожаный фартук, аккуратным свертком лежащий на бревне.

«Эге, – подумал летавец. – Кузнец он, что ли?» После чего аккуратно подвинул сверток и сел рядом.

Добрыня тем временем присел к женщинам. Он кивнул той, что помоложе, обнял ту, что была постарше, и устроился с ней рядом. Меж ними завязался едва слышный разговор, состоящий из коротких, судя по интонациям – ласковых фраз.

Волк подошел к тому месту, где пристроился Иван, и лег у его ног. Рядом же расположились двое незнакомых еще летавцу стражей крепостных ворот.

Молодая девушка, сидящая рядом с Добрыней и его спутницей, встала и подошла к котелку. Она зачерпнула большой деревянной ложкой наваристого супу, попробовала на вкус и осталась довольна.

– Давай пособлю тебе, Марья, – сказал дядька Михей.

Он зашел в одну из башен и вернулся через пару минут, прижимая к груди несколько деревянных плошек, в верхнюю из которых было сложено восемь ложек.

Только теперь летавец разглядел, что у Михея нет правой руки. Он держал плошки, аккуратно прижимая их к животу культей, лишенной кисти. Иван поднялся помогать, и вскоре они втроем разлили всем собравшимся по плошке теплого вкусного супа, и это была первая еда, которую съел летавец за все время пребывания в этом мире. Он помнил, что это суп, но по вкусу никак не мог определить – щи или уха.

– Так что же у вас было, Добрыня? – поинтересовался Иван, поглядывая на воина, лицо которого в пределах крепости и в отсутствии опасности потеряло свою боевую строгость, обретя спокойствие и благодушие.

– Мы как обычно делали обход, – потянулся Добрыня, ставя плошку на бревно. – Дошли до северной границы владений нашего любезного лешака, который отнюдь не справляется со своими обязательствами.

– То всем известно, – хмыкнул Иван. – Тот еще старый пень… Управление – дело тонкое!

– То-то ты от него и убег, княжич! – хохотнул Михей.

Иван с обидой посмотрел на него, но веселость в глазах Михея не пропадала.

– Отчего же плохо следит, Добрынюшка? спросила старшая женщина.

– Оттого, Настасьюшка, что у северной границы, там, где…

– Брынские леса начинаются? – спросил один из подъемщиков.

– Брынские леса к северо-востоку, – заметил другой.

– Верно, – согласился со вторым Добрыня. – К северо-востоку. А вот к северу нашли мы сегодня с Серым странное стойбище. Его, видимо, дня два назад покинули, может меньше, может немногим больше. Костра на нем не жгли, но были там небольшие лежбища, какие обычно звери себе вытаптывают. Серый там нарыскал клочок волчьей шерсти…

– Не своей ли? – заметил первый подъемщик с глуповатой ухмылкой.

Волк повернулся и устремил на него взгляд своих лимонных глаз. На шутку никто не отреагировал.

Иван чуть согнулся, поставив плошку на бревно рядом с собой, и одной рукой стал чесать волку загривок. Он кинул на неудачливого шутника суровый взгляд, и тот несколько поежился. Тем временем Иван нащупал на волке оплетающие его вьючные ремешки и пробормотал под нос:

– О, снять забыли… – Он стал тянуть кожаные лямки, отстегивая их друг от друга. – Чего молчишь-то?

– Да мне не мешают, – безразлично отозвался волк, не отрываясь от кушанья.

– Так вот, – продолжал между тем рассказывать Добрыня. – Немного пройдя, мы наткнулись на тушу оленя. Ей тоже было дни три, не менее, знатно поеденная зверьми, птицами и червями.

Иван незаметно подмигнул Михею и покосился взглядом на летавца, запутанного в оленью шкуру. Михей отрицательно покачал головой. Шкуре был уже явно не первый месяц.

– А вот что самое интересное, – сказал Добрыня, понижая тон и делая его серьезнее. – Заметили мы на ближайших деревьях два знака любопытных…

– Так-так-так… – заинтересованно проговорил Михей, отставляя от себя уже опустевшую плошку.

Все у костра замерли в напряженной тишине. Пламя неожиданно показалось гуще, отражающиеся тени длиннее и мрачнее, а парящие над горящими дровами огненные мушки особо яркими и жгучими. Все немного подвинулись к Добрыне, сплотив круг, и летавец, подчиняясь общему чувству, также приблизился к говорящему, однако лишенный той осведомленной настороженности, застывшей на лицах других.

– Один был небольшой, – продолжал Добрыня, показывая между ладоней. – От такой. И вырезан тщательно, с соблюдением всех линий. Так их разве что Чурило вырезать умеет, да сам навий князь…

Настасья осторожно толкнула его в бок.

– Чего еще? – удивился Добрыня.

– Не надо поминать… – проговорила она осторожно.

– Чепуха! – усмехнулся тот. – Хочешь, Карачуна помяну? Или Морока?

– Вот только последнего нам на сон грядущий не хватало… – тускло заметил волк, поддерживая Настасью.

– И то верно, Добрынька, не гневи богов, – рассудительно заметил Михей, поглаживая бороду целой рукой. – Пока они еще на нашей стороне.

– А каким был второй знак? – воротил всех к теме разговора еще не потерявший ее нить Иван.

– А вот такой! – ответил на то волк и быстро начертал на земле когтем незамысловатый узор, вроде перевернутого треугольника с множеством рогов, и тут же стер его другой лапой.

– Да, – согласился Добрыня. – Прямо такой. Только на дереве и не шибко глубокий. Знаете, Серый попробовал нечто подобное начертать на другой палке, и в целом лепо получилось.

– Лепо? – неожиданно подал голос летавец.

– Ну хорошо, схоже, – пояснила ему Настасья. – И что думаете?

– Волколаки? – опередил Михей.

– Волколаки, – кивнул на то Добрыня. – Полагаю, что так. Группа небольшая: шестеро, семеро, но не более. Все мужики, маток и волчат мыслю нет. Следовательно, орда гулящая, не оседлая.

– Так, может, просто забрели один раз да вышли? – поинтересовалась Настасья. – И теперь уже не воротятся?

– Может и так, но будем начеку, – объяснил всем Добрыня, задумчиво глядя на трещащий костерок. – Перетопчутся, сызнова устроим облаву. Впрочем, если они людей не будут трогать…

– Эти гады, да людей не трогать? – оскалился дядька Михей. – Какой волколак не служит Чернобогу?

Летавец глянул на волка. Тот отворотился от костра и уперся мордой в бревно, совсем похожий на большую спящую собаку. Уши его были прижаты к голове, хвост поджат под гузку. Летавец поднял глаза чуть выше и встретился взглядом с Иваном, также почувствовавшим в настрое зверя что-то неладное, и успокаивающе гладящим и теребящим его серые бока. Какое-то время Иван смотрел словно мимо, а затем остановился на летавце и, хитро подмигнув ему, спросил у Добрыни:

– А как вы этого найденыша отыскали?

Общее напряжение тут же развеялось, и все внимательно поглядели на летавца, которому на миг даже стало неуютно под множеством взглядов.

– А, этого товарища! – слегка улыбнулся Добрыня и устроился поудобнее на своем месте. – Ну, слушайте.

Все у костра несколько оживились и придвинулись кто к Добрыне, кто к летавцу. Даже волк повернул в сторону рассказчика левое ухо, видимо, чтобы отследить, не приврет богатырь чего лишнего или, наоборот, не ускользнула ли от его внимания важная и красочная деталь.

– Обнаружили мы его, когда возвращались с дозора. Причем шибко забавным способом. – Добрыня усмехнулся, поправляя кафтан на плечах. – Его окружили на поляне моховики верхом на кабанах, во главе с нашим лешим. – Это слово он сказал с особо довольной интонацией. – И хотели его уже того… этого…

– А за что? – поинтересовался Иван.

– Он под самым Стародубом огонь разжег и чуть его не спалил, – повернул голову к костру волк, и в его глазах отразилось рыжее пламя. – Заели бы найденыша кабанища, ежели мы б не подоспели!

– Впрочем, их действа вразумлению подлежат, – заметил Добрыня. – Таким способом он к себе внимание приманил, аж нам с Серым не по себе стало!

– Сто… – хотел было сказать волк, но Добрыня цыкнул на него и ухмыльнулся:

– Погоди, рано. Так вот, стоит он там, глаза выпучил, ничего не понимает. А тут мы, к лешему. Тот как нас увидел, мигом присмирел…

– Простите, говорит, братцы, сердечно! – жалобно заскулил волк, изображая лешего. – Я уж не признал роду-племени вашего, человечьего! Думал, букавак какой по лесу ползает, а то, гляди, и рога на голове, и шерстка такая же! Ну мы уж с Добрынюшкой его поругали, тряханули, пня старого, так что с него вся кора шелухой осыпалась, и в лес выкинули. Уж так и быть, простили, доканывать палицей не стали…

– Так то ж боровик был? – спросил летавец недоуменно.

Все вокруг посмеивались, понимая, что волк сказанул лишку.

– Ну, в общем-то, да, – усмехнулся на то волк, не растерявшись. – С ним мы схоже поступили!

– Силен, хитер, а с лешим не справился! – хохотнула Настасья.

– Кратче, брешет Серый, – успокоил всех Добрыня. – Леший нас действительно маленько убоялся и уступил нам несчастного. Правда, пришлось его зайцем отблагодарить, которого я из лука убил на обратной дороге, но так ничего, все равно тощий был. А когда шли сюда, совсем недалеко, шагов триста не дошли, попались в ловушку боровика. Опять же найденыш чуть не покалечился, но мы с Серым их растащили. Добивать поганого не стали: редчают больно в последнее время.

– По мне, хоть бы совсем вымерли… – плюнул Михей. – Вот вы его отпустили, он раны свои смоляные залижет, грибов каких поест, подлечится и пойдет к селам детишек по ночам таскать, чтоб на зиму разжиреть. Каково?

– Не полезет. Калекой, видимо, останется. Как Коробейник говаривал, фотосипировать теперь будет.

– Фотосинтезировать? – неожиданно для самого себя вспомнил слово летавец.

Все смолкли и повернулись к летавцу. Тому вновь стало не по себе.

– О как! – сощурился Михей. – А ты, мил человек, случаем не знахарь будешь?

– А? – не понял и даже несколько испугался летавец.

– Колдун, ведьмак?

– Ч-чего?

– Да он не соображает толком, – снял подозрения Добрыня, также с интересом вглядывавшийся в лицо нового знакомого. – Впрочем, может, он оттуда же, откуда Коробейник вывалился… Хотя, знаете, он от мавки смог уберечься!

– Издали? – поинтересовался один из подъемников.

– Нет, вблизи! – восторженно прошептал волк, и серые уши его встали торчком.

– Ну так говоришь, не знахарь! – махнул рукой Михей. – Так он ведун должон быть, аки не волхв!

– Супротив мавкиных чар мало кто устоять может, – задумчиво проговорил Иван, чеша голову. – Они, гадюки, по тот свет красивы, что папоротников цвет… ежели их, разумеется, спиной к себе не вертать, редкий дурак не устоит.

– О дураках-то ты, Ванька, больше всех нас знаешь! – насмешливо оскалился на него волк, но Иван не обиделся, а лишь легонько пнул зверя в бок.

– Шабаш, братцы! – унял их жестом Добрыня и снова обратился ко всем: – А знаете как?

Лицо его стало подозрительным. Как, впрочем, и у волка. Все вопросительно посмотрели на них, даже летавец, совершенно запутавшийся в разговоре. Добрыня обождал еще мгновенье и достал из-за пазухи красный колдовской камень.

Все ахнули и в голос произнесли:

– Алатырь!

Вздох полетел в центр костра и разошелся от него, приобретя вес, как это было с небрежно упавшим с языка волка обрывком того самого слова. Гул ветром пронесся над крепостью, не сильно, но заметно, да так, что качнулись верхушки ближайших к стенам черных елей.

– Так, говорливые… – осторожно и укоризненно пробормотал Добрыня, с опаской оглядываясь вокруг и ныкая камень обратно за пазуху.

– Да погоди же ты! – потянул к нему единственную руку Михей. – Погоди, говорят тебе! – Он выхватил камень и завертел его в смуглых мозолистых перстах. – Гляди-ка, аленький! – Он поднес камень к самым глазам и улыбнулся, выказывая старые, уже начинающие чернеть зубы: – Хорсов что ли? Даждьбогов?

– Какой там! – со знанием дела заметил Иван. – Даждьбогов-Хорсов камень рыжий, как Солнце! А этот красный, как огонь…

– Симарглов то камень, огненный, – вмешался Серый. – Он этим камнем мавку отпугнул, а еще чуть Стародуб не спалил, за что его лешак и хотел зажевать!

Но кто б его слушал. Все столпились вокруг Михея с камнем, и все норовили взять себе в руки.

Подтянулся к общему действу и летавец. Он с вниманием вглядывался в камень, который был насыщенного кровяного цвета, словно рубин, но по структуре более напоминал алмаз или сапфир, свет внутри которого струился странным, необычным образом. Сам камень был небольшим, легко помещался в ладони, но что самое главное, казался каким-то осколком, всего лишь частью чего-то значительно большего.

– Третий уже! – с радостью проговорила Настасья, бросаясь на шею к Добрыне и размашисто целуя его в щеку.

– Да, – довольно усмехнулся Михей, отдавая камень обратно. – Иван Быкович доволен будет!

– Я пойду его к остальным сложу, – кивнул Добрыня. – И, пожалуй, на пост заступлю.

– Не надо на пост, – окликнул его один из подъемщиков. – Там Марья уже.

Он указал на переднюю правую башню, в которой виднелся свет лучины и тень девушки. Летавец удивленно огляделся, вспоминая, та ли эта Марья, что разливала им суп, и, по ее отсутствию, убедился, что та. Уж больно странна и тиха она была, что даже исчезновения ее никто и не заметил. Да и печаль была на ее лице весь вечер. Видимо, показалось это чудным не только ему. В задумчивости приложил руку к светлой бороде Добрыня, поднял белую бровь.

– Не ладно девице… – проговорил он.

– Так стережет своего соколика! – усмехнулся один подъемщик, на что рассмеялся второй.

– Вот и славно! – хмыкнул строго Добрыня, исподлобья глядя на юнцов. – Ты, Микола, за шутки свои веселые, на пост следующим! А ты, Никола, за смех озорной, его потом сменишь. Да и поутру меня разбудишь. Все поняли? Молодцы мигом присмирели и закручинились.

– Давайте-давайте! – подтолкнул их в спины Добрыня и повернулся к летавцу: – А ты, мил человек, хорошим оказался, как я посмотрю. Лешего не убоялся, боровика стерпел, да языком не сильно трепал, как эта двойня. Молодец, может', одним из нас станешь! Нам такие люди нужны.

– Нас? – осторожно спросил летавец.

– Богатырей, – пояснил ему Добрыня. – Да и всех прочих, кто здесь живет. Все мы здесь людей защищаем от напастей различных.

– От каких напастей?

– Поживешь – узнаешь! – заверил его Добрыня, хлопнув по плечу. – Завтра Илья Иванович с Иваном Быковичем приедут, да Коробейник. Вот с ними и будем решать брать тебя к нам, али нет. А пока ступай к волку и княжичу, с ними сегодня переночуешь.

Добрыня кивнул ему на прощанье и, упрятав Алатырь за пазуху, широкими шагами пошел к крепостной стене.

Прим.: устаревшая пословица.

## Глава 5. Две смерти и бессмертие

В старину на Руси был обычай давать дурные имена. Родится в семье дитятко, а отче с матушкой нарекут его как-то кривенько: Некрасом, Подлецом, Нелюбом, а то и Ненашем, словно и не их это ребятенок, а так, сморчок квашеный. Да только имя плохое для того дитю и давали, чтобы росло оно человеком хорошим. Это своего рода оберег был. В те времена по Руси, как известно, много разной нечисти да нежити водилось. Злые духи нередко охотились за детьми, выкрадывая их прямиком из люльки, подменяя на своих хворых детенышей. И чтобы избежать семье такой горькой участи, давали любящие родители чаду имя негожее, дабы всякая погань обходила дитятко стороной.

А вырастали такие дети разными. Вот, скажем, жил некогда в том селе, куда судьбина Кощея занесла, один молодец с весьма примечательным именем – Негодяй. Сквозь века значение слов менялось, и в те времена именем этим нарекался не лихой человек, а просто к никакой работе негодный. Дескать, не может он ни дома строить, ни сено косить, ни скотину пасти.

Негодяй от рожденья был слаб и немощен, а в пятилетнем возрасте остался круглым сиротой. Жил он раньше со своими родителями под Рязанью, аккурат возле того села, где по младости бытовал Добрыня Никитич со своею матушкой Амелфой Тимофеевной. Рязань – город в местах опасных. Совсем недалеко проходила граница, за которой начинались владения враждебных Руси степняков, которых русичи без особого разбора именовали «погаными». Полки поганых нередко совершали набеги на Рязань да ближние села, до пепелища выжигая посад, грабя и убивая крестьян и ремесленников. Вот к такой, али крестьянской, али ремесленной семье принадлежал бедолага-Негодяй, найденный одним перехожим каликой у погорелого дома, над которым закопченным трупом высилась почерневшая печь. Босый, голый, сидел тихо в вырезанной деревне малыш-Негодяй, опасаясь, что и до него дойдут руки и булатные ножи разошедшихся басурман, да примечал, с каким голодным интересом смотрят на него выжившие в черном пепелище дворовые псы.

Но обошлось.

Калика перехожий взял под опеку мальца, да направился вместе с ним в стольный Киев-град, разумеется, пешим ходом. Окольными путями шли они к столице, стараясь посетить по дороге как можно больше крупных сел и деревень. Калика сказывал много всяческих историй, знал песни и частушки, чем и кормился. Мальчишка при нем жил, как собачонка: где подсказывал, где подплясывал, где обходил народ с ворованной и прожженной в двух местах соболиной шапкой, куда благодарные слушатели напополам накидывали червонцев, съестного, ну а чаще всего тени от кукишей. Старик был скуп и прожорлив, редко чего оставляя своему подопечному, окромя пинков да подзатыльников, но все ж таки, кабы не он, не протянул бы Негодяй сам по себе и недели.

В дороге обходилось не без приключений: пару раз Негодяя колачивали деревенские мальчишки, в иной случай чуть не заел хромой пес, а одна баба выпрашивала его себе на жилье в помощники, да не сговорилась со стариком в цене. В единственном попутном граде до Киева, большом Переяславе, его чуть не обменяли на диковинку, именуемую «вертепом». Тот вертеп походил на мелкую деревянную бочку, но имел от нее очень важное отличие, заключавшееся в смотровом глазке и внутреннем барабане, на который были намотаны чудные картинки, двигавшиеся вместе с барабаном вслед за вращением ручки. Забава по тем седым временам была редкая, и за погляденье просили златник никак не меньше. Увидев ту редкость на базаре, калика не пожалел на просмотр последнего златника, а потом долго и чуть ли не слезно упрашивал его владельца поменяться на мальчика. Хозяин вертепа на то лишь криво усмехнулся и вопросил, чего малец умеет. Калика весело подмигнул Негодяю, и тот взялся петь песни, пританцовывать, горланить частушки, так, что вокруг уже начали собираться любопытные, а под конец даже рассказал несколько быличек про Святогора, Анику-воина, упыря и русалии. Гуляки Негодяя оценили по заслугам, и в шапку щедро плюхнулись огрызок пряника, пучок зеленого лука да несколько звенящих червонных.

Правда, хозяин диковинки долго не думал. Рассмеявшись в лицо калике, поправил он свой вертеп на плече, поблагодарил за сказанные истории, да пошел по базару дальше, закликая к себе новых зевак.

Ярости калики не было предела. Прямо там оттаскал он Негодяя за волосы, запинал трухлявыми сапогами до бурых синяков и не взял с собой на постоялый двор, где они и так занимали всегда самые худшие места. Правда, сердобольная тамошняя хозяйка пожалела мальчишку и втихую постелила ему в сарае. Только услуга та была медвежьей: совсем не учла баба, что за перегородкой в сарае сидела два дня не евшая, предназначенная на убой свинья. Хавронья совершенно осатанела от голода, поэтому, когда недалече усадили молодое, розовое, сочное и наверняка вкусное тельце, животина всеми правдами-неправдами старалась пробиться к нему и страшно смотрела на мальчонку через щель своим черным глазом. Всю ночь просидел забившись в угол несчастный Негодяй, боясь, кабы не достало его просовывавшееся под перегородкой рыло; поджимал ноги к себе, поминая властного над всей природой и скотиной Велеса, и едва-едва плача ссохшимися глазами, хотя уж и плакать было нечем.

Под конец страшной ночи, когда свинья перестала возиться, видимо, из боязни перед Велесом не осмелившись сделать подкопа, как только Негодяй задремал, хозяйка выгнала его во двор, научив, как просить прощения у калики. Тот, не будь дурак, мальчонку «простил» и взял с собой дальше.

Еще несколько дней шли они вдоль Днепра, останавливаясь в больших поселениях, после чего решили перебираться на другую сторону могучей реки, где, по разумению калики, совсем близко должен быть Киев. В одном из больших селений, в том месте, где берега ясно проглядывались между собой, они натолкнулись на паромщика, переправляющего людей за деньги или хорошую еду. Паромщику сразу приглянулся Негодяй, и он предложил калике отдать ему мальчишку за неплохое вознаграждение, за кое тот мог бы купить мешок соли или корову. Больно уж стар был паромщик, требовалась ему помощь и смена, а детей и жены он не имел. Странно, но столь щедрое предложение калика отверг и ни в какую не захотел отдавать мальчишку паромщику. Они серьезно повздорили, но достаточно скоро помирились, и паромщик взялся перевезти калику и Негодяя через Днепр, правда, за двойную оплату, как возмещение убытка от нанесенной ему обиды. Калика плюнул, но раскошелился.

Когда они добрались до середины Днепра, где течение становилось особенно сильным, Негодяй прикорнул, убаюканный мерцанием ряби на волнах. Но вдруг сзади раздались крики, всплески и возня. Обернувшись, мальчишка увидел паромщика, охаживающего шестом свалившегося в воду калику. Но тот тоже был не лыком шит: вцепился в оборотную часть шеста и повис на ней, как ведро на коромысле. Старики сражались друг против друга: паромщик пытался оттолкнуть калику от плота, отдав его на растерзание речному потоку, а калика вцепился обеими руками в треклятый шест и, как новгородский гад-коркодил, пытался уволочь паромщика за собой в воду.

Дожидаться исхода схватки Негодяй не стал, попросту нырнув в волны. Он чуть не захлебнулся в Днепре, но все ж таки чудом доплыл до другого берега. Когда Негодяй наконец выкарабкался, то обнаружил, что его здорово снесло вниз по течению. Он еще минуту приходил в себя под раскидистым кустом бузины и не побоялся воззвать даже к одному из самых мрачных божеств, Ящеру, повелителю смертоносных вод и темных подземелий, чтоб его верные слуги забрали к себе и калику, и паромщика. Так оно и случилось, вполне возможно, даже без помощи страшного бога. Стариков не было заметно на поверхности. Видимо, калика все ж таки утянул соперника в пучину, где они и перетопили друг друга. На реке не было ни былинки, лишь исчезал вдали пустой плот, уносимый течением.

Так Негодяй лишился своего спасителя, от которого судьба благосклонно пособила ему избавиться. Долго он странствовал с каликой, почти что полгода, но теперь хоть прибей имени старца не помнил, о чем никогда не жалел.

Отдышавшись и набравшись сил, направился Негодяй далее. Долго шел он лесами, питаясь ягодами и сырыми грибами, чем попортил себе живот. Правда, иногда заходил он и в попадающиеся по пути деревни, пытаясь там заработать своим талантом, но чаще попросту побирался дворами, имея сомнительный успех в обоих делах.

Длилось это долго, пусть умел Негодяй считать лишь до дюжины, но уже заходил на третьей дюжины дней счет, когда оказался он у стольного града Киева. В Киеве по старой привычке он первым же делом отправился на базар. Но говорунов, сказочников и песняров там оказалось столь много, что хворой Негодяй, со сбившимся от долгого голода и поноса голосом, затерялся в красочном круговороте Киевского рынка, как теряется муравей на пути зубрового стада.

Так бы и пропал ни за грош мальчонка, кабы не присмотрел его там наш знакомец Повага, уже тогда служивший при дворе барина Трипета. Повага в ту пору был помоложе, но уже обладал редкой внимательностью, отчего при дворе барском имел особую близость, как человек все про всех знающий. Как слуга верный, имел Повага и большое доверие, посему был послан тогда еще молодым барином за набором новых работников, коих собрал он уже порядочно, но для общего счета не хватало одного. Поточив лясы с Негодяем. Повага недалеким умом своим сообразил три вещи: деваться парню некуда, возьмется он за что угодно и в целом весьма неприхотлив. Посему, захватив Негодяя с собой, поехал Повага на запряженной в телегу Рябке, матери той самой «уж день не евшей» Гнедой, в Трипетово село. Вместе с ним направлялись только познакомившиеся прямо на этом рынке Фекла и Кузьма, не подозревавшие, что в будущем станут друг другу верными супругами. Были они всего на четыре года старше самого Негодяя, который, впрочем, спокойно жил, даже не подозревая, что самое интересное в его жизни только начинается.

Негодяй три года работал на злостного барина Трипета, который по молодости был еще не таким змеем, каким стал через шестнадцать лет, но все ж березой и сапогами угощал почти столь же щедро, как и теперь получала половина несчастной подвластной ему деревушки. Негодяй был далеко не последним в списке караемых тяжелой рукой барина, а уж потому, что в делах он был неумел да все у него из рук валилось, травил злобный барин сиротинушку, не глядя на обычаи, с особой изощренностью.

Единственным спасением была ему годовалая дочка Трипета, которая страсть как любила слушать различные сказки. А сказок, как известно, Негодяй наш знал немерено. В том-то и скрывалось его счастье.

Проезжал как-то раз мимо того села именитый и уж тогда довольно известный богатырь Чурило Пленкович. Чурило был мощи невеликой, но собой статен и умом хитер, отчего и прослыл на всю Русь воином славным и знающим. Почитали Чурилу за то, что с пятнадцати годков истреблял он всяких чудищ и силу нечистую, ведал в них толк и умел охотиться даже на самых опасных и свирепых страшилищ. Много жути изничтожил он по деревням и селам, несчетно народа уберег от сил темных, но попал в немилость к новгородским боярам, отчего должен был покинуть родные места да скитаться по свету в поисках новых подвигов. Но славный воин не унывал, решил он пройти все земли славянские с востока на запад, перебраться через горы Карпатские да отдаться в услуженье иноземным шляхтичам. А задумал то богатырь не корысти али мести ради, а от интереса большого, поскольку было ему любопытно помериться силами с неведомой нечистью, в чужих краях обитающей. Было ж ему тогда всего ничего – на десять лет больше, чем Негодяю.

И вот встретились их пути.

За хорошую сумму, от которой барин Трипет раздобрел словно кот от сметаны, остановился Чурило-богатырь шестнадцать лет назад на этом самом дворе, где Негодяй, почти девяти лет от роду, сидел на лавчонке у дома да рассказывал старшой, да пока единственной, дочке барина сказки всякие. Гуляющий по двору пред обедом Чурило услыхал это да пристроился рядышком, отчего и завязалась меж ними беседа о чертях и оборотнях, водяных и ведьмах, заговорах и порчах. Так умен и смекалист показался Чуриле сей отрок, что сговорился он за обедом с барином продать Негодяя ему в оруженосцы и прислужники, да обрел в его лице верного друга и советника.

Много бед и подвигов пережили Чурило и Негодяй вместе, множество нечисти и колдунов полегли от силы их меча и крепости чародейства. Но порой возвращались они с дальних странствий в памятный им Киев-град, недалече от которого жили Чурилины товарищи-богатыри и Негодяевы воспоминания о детстве, казавшиеся даже по сравнению с лихими закарпатскими походами самым ужасным кошмаром.

* * *

По наказу Чурилы навещал Негодяй приютившее его когда-то Трипетово село.

Делал он сие дело, ясно как день, с большой неохотою. Уж больно криво да натянуто гляделись ему улыбки барина, барыни да воспитателя его Поваги, от которого слова доброго он никогда и не слышал.

Вот и теперь стоял он на крыльце барского терема, коего из-за подавляющей бедности крестьян и жадности их хозяина не было краше на много верст в округе, и с вырванной из ребяческого возраста неприязнью смотрел на молоденького домашнего кабанчика Фуку, валявшегося в луже. Фука блаженствовал, он лениво перекатывался с одного пухлого бочка на другой, ворочая румяным рыльцем в блестящей на Солнце воде, и совершенно не обращал внимания на мрачного низковатого молодца в шляхетских одеждах, с большим лбом и уставшими глазами, который стоял уже несколько минут, опершись о перилу барского терема, и мутно смотрел в его сторону. Да разве есть поросенку дело до такого бездаря, до его высокомерного презрения? До того, что он боится весь их свиной род из-за какой-то глупой старой хавроньи, зажаренной с репой и яблоками так много лет назад, судьбу которой Фуке предстоит повторить уже совсем скоро, с первыми зимними холодами?

Однако забеспокоили Фуку шаги, приближавшиеся к нему со стороны крестьянских изб и темного поля. Поросенок шустро развернулся в луже, улегся мордой в сторону подступающего и грозно захрюкал. Над ним склонился высокий и тощий человек, с интересом разглядывающий недиковинную зверушку. Это был Кощей.

– А это кто? – задумчиво проговорил он, осматривая грозно фыркающего Фуку, который и получил свое прозвище за такую особенность поведения.

– Свинья это, – пояснил на то знакомый до боли Негодяю голос старца Поваги. – Скотина домашняя, у нее мясо вкусное. Будет барин добрый – к зиме отведаешь.

Заслышав скрипучий глас старого воспитателя. Негодяй невольно поморщился и поднялся на пару ступенек вверх. Мигом припомнились ему грязная избенка деревенского кляузника, частые покрики и побои, лютые холода и харкающий кровавой слюной трясущийся больной мальчик, также нанятый тогда Повагой себе в помощники, бывший Негодяю единственным товарищем все лето и всю осень, заболевший зимой и не доживший до весны. Помнится, копали они с Повагой и Кузьмой промерзшую землю, случайно заметая снег то в сапоги, то за шиворот, от которого жарко краснела кожа и нагонялся в чуть теплую избу ядовитый бред. Он отлично помнил холодные и уставшие взгляды Поваги и Кузьмы, пар изо ртов которых валил как из хорошо протопленной бани, как медленно поднимали они завернутое в грязные тряпки окоченевшее тело мальца, без гроба, без домовины, без всего, как дохлую кошку, провожая в последний путь. Негодяй коснулся тогда свежевыкопанной могилы и почувствовал, что земля внутри теплая. Как захотелось тогда ему лечь в эту теплую яму, засыпать себя поверх землей и снегом да не просыпаться, не жить до весны. Но жить надо было всегда. Иначе жизни бы и не было вовсе.

Долго он думал об этом, когда забрались они с Кузьмой и Повагой в едва теплую избу, пытаясь спастись от холода брагой и горячим сбитнем. Как ныли и жарили тогда ноги, теплый овечий тулуп казался каменным, и как хотелось вырваться из этих душных объятий сомнительного тепла и утолить жар там, на улице, нырнув без всего в снег, закапываясь, тоня в нем, как зимующий тетерев. Развалиться в последний раз на белом полотне и пуститься в пляс с озорным Морозом, нагонявшим посохом снежные тучи и закручивающим диковинным танцем метели и бураны, притопывая своими ледяными валенками. Или отдать сердце сразу отцу его, темному Карачуну, чтобы тот сдавил его окоченелыми пальцами, и оно лопнуло, истекая кровью, как лопаясь, истекает соком красная калина.

И он, помнится, подскочил тогда, сбив Повагу с ног, вырвался, скидывая по пути потный тулуп, валя скамью и бросаясь туда, в холодную мглу, слыша позади испуганный крик Кузьмы, устремляющегося в погоню. Выбегая на улицу – так, без ничего, он не ощущал уже пронизывающего до костей завывания вьюги, и бежал босиком туда, по сугробам, где должен был быть курган умершего мальчонки.

Но не было его. Свежую могилу уж давно замело – она была как сотни, как сотни и сотни сугробов вокруг.

«И сколько здесь лежит таких же, забитых, захарканных кровью?»

Он встал на колени посреди поля, потом повалился набок, ощущая, как вонзается в кожу и кости снег, прокалывая их тысячей морозных игл.

Сквозь бред он услышал приближающийся сугробный скрип, почувствовал, как над ним нависает тень и обжигающее дуновение пара. Негодяй повернулся на снегу и едва различил во тьме уставшие глаза Кузьмы, казавшиеся единственными светилами в этом мире, над которым возвышалось затянутое снежными тучами, черное, как печная зола, небо.

– Пойдем домой.

Он подцепил жаркими, невыносимо жаркими руками Негодяя за подмышки, и тот подумал, что сейчас сгорит, но не попытался вырваться. Его бредящий ум все ж таки понял, что вырвется он сейчас – и ему конец. Но, может, ему так и хотелось.

Кузьма подхватил мальчонку на руки и понес, он с натугой прижимал нагого Негодяя к себе, и тот чувствовал сразу и прилипший к худому тулупу снег, и сочившееся сквозь него человеческое тепло.

Кузьма бормотал ему, мол:

– Ничего, братка, бывает. Все гибнут когда-нибудь. А ты вон от холода и жара бредишь. То пройдет.

Но Негодяй ничего не слышал. Он запомнил лишь, как его голым сложили на печь, силясь завернуть в серую простыню, которая бы и не тяготила, и грела; и как блистал лоб Кузьмы, то ли от оттаявших в домовом тепле снежинок, то ли от выступившего на нем пота.

Негодяй спал судорожно. Веки его сами поднимались и опускались без причины, руки и ноги могли шевелиться свободно от сознания, а память сумела лишь выудить один страшный момент – как таскал Повага Кузьму за волосы, не пойми за что, но, кажись, за то, что упустил он мальчонку, хоть и не было в том его вины.

Но Кузьма Негодяя простил. Времена были жуткие.

– Негодяй! – неожиданно раздался радостный возглас Поваги, и Негодяй мигом опомнился, сообразив, что находится не посредь снежного поля или пышущей жаром избы, укутанной вьюгой в темных просторах, а на крылечке терема барина Трипета. Что минуло много лет, да не помнит затянувшийся сединой висок Поваги той проклятой ночи, того закопанного мальчика, тех пережитых бед.

Что ж, скрываться не было смысла. Негодяй шагнул из-под навеса, оказавшись перед своим старым покровителем. Старик как-то раздобрел, обрюзг, обзавелся более-менее приглядными одежками, хотя уже по былым временам мог себе позволить носить сапоги даже летом – когда до сих пор вся деревня разгуливала в солнечные денечки в лаптях или босо. Бородавка над правым глазом, раздражавшая Негодяя еще в детстве, теперь достигла великанских размеров, норовя через пару-тройку лет заползти на глаз.

– Ну как ты? – спросил с улыбкой Повага у беглого воспитанника и показал ему ряд старческих зубов, где почерневших, где пожелтевших, а где и вовсе отсутствующих.

– Ничего, живу помаленьку… – отговорился Негодяй, стараясь не встретиться взглядом с Повагой и отводя взор, щурясь, будто бережась Солнца.

– Ну так хорошо, – кивнул ему староста. – Ты уж с Трипетом пообщался, я так понимаю?

– Да, был момент.

– Ругался он?

– А когда он не ругался? – усмехнулся Негодяй и получил в награду такую же ехидную усмешку Поваги.

Они сдержанно засмеялись, отчего Кощей, все еще заинтересованно нависающий над фыркающим поросенком, поднял на них взгляд.

– Чего вы? – полюбопытствовал он.

– А это еще кто? – спросил Негодяй Повагу как можно тише. – Взбалмошный, что ли, какой?

Повага мельком глянул на Кощея и, ближе подойдя к уху Негодяя, почти бесслышно прошептал ему:

– Это, знаешь, летавец…

– Как летавец? – удивился Негодяй, приглядываясь к тощему мужику. – На змея он не похож…

– Не змей я никакой. Я – Кощей, – кратко ответил на то слышавший все летавец.

– Дак летавцы обыкновенно на змеев походят али на нечисть какую, – уже без стеснения сказал Негодяй, а сам шепотом прибавил Поваге: – Железом пробовали?

Повага хотел ответить, но Кощей перебил его:

– И железом пробовали, и вениками хлестали, и богами пужали. Никакой жизни.

– И не говори, – усмехнулся на то Негодяй и решил обращаться уже напрямую к Кощею: – А когда ты с неба упал?

Кощей задумался, остановив взгляд на том самом небе:

– Вчера, я так полагаю…

– Он вчера и не говорил толком ничего, – заметил на то Повага чуть боязливым шепотом.

– Так ведь целая ночь прошла. Да и в общем, – Кощей вздохнул. – О чем с вами можно разговаривать?

Негодяй рассмеялся, а Повага обиженно хмыкнул.

– Забавный хлопец, смышленый! – Негодяй потер руки и стал подниматься по лестнице в барский терем. – Надо будет его хозяину моему показать…

– Чуриле разве? – вопросил Повага.

– Ему-ему, – кивком подтвердил Негодяй. – А как он живет?

– Чурило?

– Да нет же, – плюнул Негодяй. – Кощей!

– А… Ну как живет? Обыкновенно живет, у Кузьмы с Феклой в избушке. Да и чего ему не жить, ежели не нечисть? Вот пока барин думает, к какой работе его пристроить.

– Мм… ясно, – кивнул Негодяй. – Вы, кстати, чего ожидаете?

– Мы вот как раз Трипета Ивановича и ожидаем, – ответил Повага. – Он нам велел двоим ко двору явиться. Не поторопишь его там, Негодяюшко?

– Потороплю, раз надо, – вздохнул Негодяй и направился в терем.

Повага сразу повеселел и свистнул Кощея, которому и самому наскучило стоять без дела, и они сели на лавку возле пышных зарослей, окружающих дом Трипета.

Через минуту стоял на крыльце барин в заморском халате, ужасно любимом им и затертом до дыр, властным взглядом осматривая своих подчиненных.

– Так-так… – проговорил он вдумчиво и тут же зевнул. – Бр-р-р-р… Значит, так! У вас двоих будет очень важное поручение. То, что мы успели поле убрать до того, как туды шлепнулся летавец, это замечательно, но все ж таки стоит посеять озимые, да и в целом быть готовыми ко всему!

– О-ох… – понимая, к чему клонит хозяин, вздохнул Повага.

Кощей поежился.

– Посему вы оба-два должны пойти в поле и выбоину ту заровнять!

Повагины предчувствия оправдались. Он еще разик поморщился, собрался с силами и осмелился возразить:

– Барин Трипет Иванович, ну как можно деревенскому старосте с землей возиться? А летавцу-то? Он лопату в руках держать не сдюжит!

Трипет на секундочку задумался о судьбах народа и заинтересованно спросил:

– Тебя прям здесь выдрать или в подвале розгами прописать?

– Ладно, молчу-молчу…

* * *

Когда Кощей и Повага с лопатами направились в поле, все село уже было на ногах. Пастухи гнали свежедоенных коров и коз на пастбища, косцы вовсю махали своими орудиями, заготавливая скотине корм на зиму, а прочие сидели по своим избам или же шныряли меж домов, занимаясь каждодневными делами. Проходя мимо двора кузнеца Гаврилы, Кощей заметил личико своей знакомки Сороки, приветливо кивнувшее ему из-за плетня. Что-то все-таки в ней было…

Они прошли мимо избы Кузьмы и Феклы и направились теперь в поле, к той злосчастной яме, к которой вчера Повага подходил с огромной осторожностью, а теперь спешил, как к обычной луже. Следом за ним неспешно шагал и лично виновник торжества, тот самый «грозный летавец», теперь потерявший пугающий ореол и вынужденный сам закрывать следы своих деяний.

– Ну, натворил ты делов! – усмехнулся Повага. – Давай бери лопату, будем закапывать…

Но взгляд Кощея отчего-то был устремлен в сердцевину заплывшего серебряной жижей котлована. Повага секунду глядел на своего спутника, а после опасливо подошел к краю ямы и устремил взгляд туда же. Кое-что в ней поменялось: воды стало заметно меньше – видимо, она ушла в землю, а по краям накипел серебристый осадок.

– Ты чего? – спросил Повага Кощея, легонько толкнув в бок.

– Там шевелится что-то… – неуверенно ответил тот, не отводя замерших глаз от ямы.

Повага вновь обвел взглядом выбоину и заметил небольшой, серого цвета ком, медленно и ритмично вздрагивающий, словно дышащий. Приглядевшись чуть лучше, он различил серую влажную кожу, выпирающие ребра и мигом смекнул, что перед ним.

Холодный пот прошиб старосту, и тот думал тихонько подозвать Кощея, да и уходить вместе с ним, но с ужасом увидел, что тот уже спускается в яму, направляясь к свернувшемуся калачиком существу.

– Ку… уда, куда ты?! – срывающимся шепотом проговорил Повага, видя, как ком начал вздрагивать, видимо, от его голоса и звука шагов Кощея. – Дуй живо обратно!

Он попытался схватить локоть Кощея, но лишь пощупал пальцами воздух.

– Там человек, кажется… – проговорил через плечо Кощей, не поворачивая головы к Поваге.

– Да не человек это… – только и успел пробормотать Повага и тут же вскрикнул.

«Человек» начал подниматься. Кощей хотел подойти ближе, чтобы помочь ему, но тут же отпрянул, увидя, что существо вполне уверенно и твердо встало на четыре лапы. Именно лапы, так как назвать руками или ногами те четыре конечности язык не поворачивался. Оно стояло на четвереньках, и крестец твари не возвышался над головой – это была естественная ее поза, что смотрелось очень чудно, словно какому-то лысому зверю приделали к телу человеческую голову. Да и туловище существа, казавшееся даже тощее Кощеева, было вроде как человеческое, но вроде и нет: размером с собаку, кожа мертвенно-серая, а локти, колени, ребра и даже хребет – людские.

Итак, существо поднялось на четвереньках и замерло, словно прислушиваясь. Ветер трепал жидковатый пучок волос на голом черепе, ребра вздрагивали от вдохов и выдохов, губы сухо терлись друг о друга, а глаза, занимавшие добрую треть лица, все еще были прикрыты большими кожистыми веками. Видимо, оно только проснулось.

– Повага, что это? – прошептал в исступлении Кощей, глядя на неведомое чудище.

– Полевик это… – сдавленно проговорил Повага, чувствуя, что от тревоги сейчас повалиться в яму. – Давай назад, Кощеюшка… Загрызет…

Полевик по-лошадиному засопел. Затем он гулко рыкнул, шумно потянул воздух двумя впалыми ноздрями и раскрыл свои громадные, черные как ночь, глаза, тут же устремив взгляд на Кощея…

Многие люди, не разбирающиеся в сонме природных духов, полагают, что все они выглядят как забавные добродушные старички, готовые услужливо указать дорогу в тридесятое царство или преподнести в подарок добру молодцу или красной девице чародейскую диковинку – вроде сапог-скороходов или скатерти-самобранки. Следовательно, леший должен выглядеть как забавный старичок с зеленой бородой, водяной озорной дед с мокрой бородой, а полевик – как старче с ржаными колосьями во все той же неизменной бороденке. Но нет, на деле все обстоит сложнее. Некоторые из духов могут принимать человеческий облик, но точно не по своей воле. Уж больно распространился по их владениям зловредный род человеческий, любящий нарушать чужой покой. Посему надо было их каким-то верным способом от своих владений отвадить. Ведь совсем не ведают люди обыденного для духов языков движений, взглядов – не различают настроения лешего по шуму в ветвях, радости или печали водяного по журчанию реки и расположению ряби на воде.

А на разговор выходить с людьми порою надо. Но как? Явись леший или водяной к человеку в истинном облике – так только напугают, а ежели столкнуться с больно смелым или крепким малым, под стать богатырю, – проблем не оберешься. И неведомо, не на свою ли голову.

Посему используют лешие да водяные бесхитростный для таких, как они, могучих созданий прием, именуемый в народе оборотничеством. Причем не обязательно в человека. Леший и медведем может стать по желанию, а водяной – громадным сомом. Но то на случай, если внимания людского привлекать не стоит, а отпугнуть следует.

Гораздо проще дело обстоит у домовых. Домовые еще кой-какое соображение имеют – иные из них не глупее деревенского мужика, но обликом все ж обладают не совсем человеческим, потому на глаза не кажутся, а мирно сосуществуют с людьми, втихую пособляя им по хозяйству, за что получают вкусную дань в виде молока с хлебом, а порою простых объедков со стола. Оборачиваться домовой редко в кого умеет, но вместо того обладает малым ростом и великой сноровкой.

А прочие? А прочие существа с мрачным нравом.

Вот тот же полевик вроде и на человека отдаленно похож, но ни говорить, ни даже ходить на задних лапах не может.

Кто же это такой? Зачем он является в поле, пристает к людям?

А он попросту нечисть. И человек ему – любимое кушанье.

Потому и пришел сюда полевик. Привлекло его давешнее большое скопление народу, задержавшиеся с ними запахи, и, видимо, полагал он, что здесь ему будет чем полакомиться. Посему и пробродил полевик тут всю ночь, рассчитывая на добычу, но так ее и не дождавшись, с пустым брюхом спустился на дно неизвестно откуда взявшейся ямы и, испив воды, пристроился здесь почивать.

А Повага с Кощеем нарушили его сладкий покой. Посему кто-то из них обязан стать ему сладким завтраком. Полевик раскрыл глаза и гулко заурчал. Пальцы его словно вилы вонзились в землю, и Кощей с ужасом заметил, как они страшно изгибаются, переминая комья почвы – односуставные, серые, тощие, более походящие на смесь маленьких когтей и копыт, чем на персты человеческого существа.

Полевик, недолго думая, пригнулся к земле и утробно зарычал, а Кощей, с ужасом проглотив набежавший в горле ком, сделал пару шагов назад.

– Загрызет… – испуганно повторился Повага, и голос его сорвался на хриплое шипение. Но здесь оно разнеслось терпко и четко, как разносится звук падения одной-единственной капли в лоне пустой пещеры.

Полевик мгновенно пришел в движение. Передернув тощими плечами, за которыми начинались отчетливо видимые сквозь тонкую кожу плоские лопатки, нечисть сделала выпад вперед, стараясь вцепиться в ногу Кощея, но тот ловко отгородился лопатой, и губы полевика лишь слегка проскользнули по древку.

Тварь зашипела, отпрянула.

Кощей не без страха, но с явной уверенностью смотрел в глаза противнику и крепко сжимал в руках оружие.

Повага замер над краем ямы. Он собирался с силами, отходя от испуга, и, наконец отойдя, крикнул:

– Железом!

Голос его разъярил полевика. Нечисть грозно засопела, вскрикнула «оууф» и бросилась на Кощея, но тут же получила по черепу древком, отскочила и заскулила.

– Лопату другим концом поверни, дурень! – закричал из последних сил Повага.

Он хотел еще что-то сказать, но полевик вновь зарычал «оуфф» и в третий раз бросился на Кощея. Тот отреагировал мгновенно.

Лопата легко повернулась в руках, и лезвие впилось под ребро полевика. Чудищу стало худо дважды – металл опалил его кожу, словно хороший прыск кипятка, а затем вред нанес и сам инструмент, пробивший шкуру нечисти, из-под которой выступили капли мутной темноватой крови.

Полевик взвизгнул и отпрыгнул назад. Он присел на корточки, потирая лапой раненный бок, и Кощей заметил, как ярче вспыхивает злоба в глазах страшного соперника.

Приподнявшись на ногах, выкинув лапы вперед, страшно крича, полевик прыгнул на Кощея и повалил его мощным ударом в грудь.

Кощей плюхнулся в воду, уйдя в нее чуть ли не по голову. На мгновение оказавшись под водой, Кощей тут же вынырнул и услышал два крика одновременно – перепуганный насмерть Поваги и воинственный вопль полевика. Второй сидел прямо на Кощее, сдавив своими задними лапами его бедра и протягивая передние к лицу, силясь выцарапать глаза.

Кощей выдохнул и перехватил цепким движением правой руки обе тощие лапы полевика, а левой потянулся к его шее, с твердым намерением вцепиться в нее и задушить осточертевшую тварь.

Полевик быстро понял его и ухитрился высвободить лапы, обхватив ими левую руку Кощея. Следующим же рывком он приблизил свою ссохшуюся пасть к пятерне противника и, обслюнявив соседние, впился в безымянный палец, заглотив его черной расщелиной рта. Кощей почувствовал прикосновения острых зубов полевика, все твердеющих и уже через мгновение обернувшихся сильной болью у самого основания перста.

Через миг боли уже не было, как и пальца.

Вернее, палец был, он едва высовывался бледным червем меж серых губ полевика и все еще судорожно дергался, карябая грязным ногтем подбородок чудовища, которое уже подняло голову, чтобы заглотить его.

– А, нет, постой… – ответил на то Кощей и сжал освободившейся правой рукой шею гадины.

Палец только начал проваливаться, и посему мгновенно вылетел из глотки полевика. Уже не дергающийся, он шмякнулся на щеку Кощея и скатился с нее в воду.

Глаза полевика дрогнули. Они закатились под веки, обнаружив под собой немалый белок, и тварь вовсю задрыгала лапами, стараясь вырваться из мертвенной хватки, но тщетно.

Пальцы Кощея, словно стальные обручи, сжимали горло нечисти и с каждым мгновением обхватывали ее все крепче и туже, как змея, давящая свою добычу.

В шее полевика хрустнуло, она слегка покосилась. Хватка его лап тут же ослабла, и Кощей, воспользовавшись моментом, перевернул противника на живот, воткнув лицом в воду и прижав коленом между лопаток.

Полевик продержался недолго.

Один воздушный пузырь всплыл на поверхность. Еще. Еще. Последний, самый маленький. И все.

Победитель встал, отпуская обмякшее тело чудовища, и отряхнул от воды свои девятиперстные руки.

Кощей потерял палец. Полевик потерял жизнь.

* * *

– Ничего, то дело поправимое, – утешал Повага Кощея, все ж таки не спускаясь в яму. – Палец откусили – не беда. Иные и топором палец себе оттяпывают, а уж от полевика… Впрочем, бывает такая нечисть, что и целиком проглотить может. Вот, скажем, знал я одного мужика, отца которого сам Змей Горыныч…

Кощею было не до Горыныча. Он понимал, что Повага сейчас болтает только ради того, чтобы пересилить собственный страх, и по сути лишь успокаивает себя. Поэтому он не стал отвлекаться на его истории и, подцепив полевика за микитку, выволок труп из воды. Тот оказался легким как ребенок, но, впрочем, от него еще при жизни остались лишь кожа да кости, что, скорее всего, было следом долгой голодовки. А может, они все такие. Кощей положил тварь на землю и пару раз пнул под бок.

– Не-а, не шевелится…

– Вот. Так что наша радость, что это идолище трехголовое сгинуло, – донеслась до Кощеева слуха спутанная болтовня Поваги. – Хотя, может, и не сгинуло. Люди разное говорят.

Кощей прищурился и разглядел на дне лужи свой откушенный палец. Он склонился над водой и достал его. Откушено было добротно под самый корешок, так что даже сустав посгибать можно было, чем Кощей и занялся.

Да-а… не везет. Второй день в миру, а уже без пальца.

– Повага, – окликнул он старика. – Тряпица какая есть?

– Тряпка?! – воскликнул Повага, будто его кто-то выдернул из сна. – Найдется, найдется…

Он засуетился и, вынув из-за кушака грязноватый ситцевый платочек, боязливо протянул его Кощею.

– Благодарствую, – ответил тот, принимая ткань.

Он еще разок глянул на оттяпанный перст, немного протер его от прилипшей грязи и завернул в кулек.

Ни один мускул не дрогнул на его лире.

– Тебе не больно? – поинтересовался Повага, с подозрением поглядывая на руку Кощея.

– Нет, – безразлично пожал плечами тот.

– Заболит еще… – выдохнул старик, тяжело опираясь на черенок лопаты. – Это ты, должно быть, с перепугу ничего не чувствуешь.

Хотя Повага не был уверен в сказанном. Кощей был спокоен, как змея. Впрочем, как и всегда.

– И что нам делать? спросил Кощей, закончив с пальцем и уставив на старосту ясный и безмятежный взор.

– А? – снова дернулся тот. – А, а-а… Ну, копать мы теперь точно не смогем, притерпелись много. Пойдем тогда к барину Трипету, все скажем, авось по домам распустит. Тебя-то, калеку, уж точно.

– Недурно, – хмыкнул Кощей, поднимая лопату. Он подошел к краю и протянул старосте руку. – Ну-ка, пособи!

Повага с отчуждением посмотрел на четырехпалую ладонь Кощея, но через миг опомнился и подал свою длань. Кощей принял руку и, подтянувшись вместе с нею, выбрался из ямы.

Правда, что-то больно кольнуло правую ногу, когда он поставил ее на землю.

Кощей ойкнул и наклонился, стягивая размякший от воды лапоть. В том месте, где располагалась пятка, застрял необычный камень, словно целиком вылитый из стекла и светящийся изнутри едва заметными серебряными искорками.

– Что ты? – обернулся к нему Повага, успевший уйти вперед.

– Ничего, – пробормотал Кощей, зажимая таинственный камень в ладони. – Грязь в лапоть заползла…

– Э, брат, – усмехнулся ему Повага, наконец одолев страх пережитого. – Этак тебе его менять придется… Но это не беда. Феклу упросишь – она сплетет.

А лапти, надо вам сказать, обувь недолговечная. Неделя, две – и сотрутся, плети новые. Чем нередко и занимались русичи долгими зимними вечерами.

Кощей шагал вслед за Повагой, сжимая подмышкой лопату, в левой ладони кулек с отгрызенным пальцем, а в правой найденный камень. Когда они преодолели полпути, Кощей почувствовал, как странно зашевелился в платке отгрызенный полевиком палец. Он аккуратно развернул кулек и увидел, что кожа остатка пальца и место у основания огрызка переплелись связками, обтянулись кожей и начали обрастать мясом. Рост происходил прямо на глазах, образующаяся плоть бурлила, словно диковинный отвар, словно полчище мелких существ, восстанавливающих поврежденный палец. Кощей едва успел отнять от пальца платок, прежде чем разрыв затянулся, но, кажется, несколько ниток все же осталось внутри. Удивлению не было предела. Кощей поднял ладонь вверх и посмотрел на кисть. На месте бывшего разрыва теперь был лишь едва заметный шрам, даже более походящий на простую царапину.

Чудеса.

– Чего отстал? – прикрикнул на него Повага.

Кощей плюнул и пошел следом. Они уже добрались до терема барина Трипета.

– Вернулись? Так скоро? – вопросила их присевшая отдохнуть на крылечке старуха Марфа.

– Не закопали мы… – выдохнул Повага и хотел что-то добавить, но был перебит.

– Как не закопали? – противно закудахтала Марфа. – Да ежели барин…

– Помалкивай, тетеха! – гавкнул Повага, хмуря седые брови. – Дослушивай, а потом языком чеши! Полевик на нас напал, да чуть Кощея не сцапал!

– Полевик? – выкатила глаза Марфа. – Как же вы целы остались?

– Да не совсем уж целы. Кощейке палец отломили, но тот гада проучил!

Марфа перевела вопросительный взгляд на Кощея, прижимающего платочек к ладони, и тот, растерявшись, задумчиво кивнул старухе.

– Батюшки! – прошептала она. – Так забил ты полевика?

– Забил, – прошамкал Кощей.

– А как?

– Обыкновенно лопатой его обходил и рожей в лужу макал, пока тот воды не наглотался, да не захлебнулся до смерти, – скороговоркой выговорил Повага. – Давай, мать, дуй за барином!

– Ну дает… ну летавец… – приговаривала старуха, уходя в дом. – Вот по ком княжеская дружина плачет…

– Быстрее, Марфа, скорее! – поторапливал ее разнервничавшийся Повага.

Марфа исчезла, а Повага с Кощеем остались стоять на улице, переминаясь с ноги на ногу.

– Не болит? – осведомился заинтересованно Повага, кивая на завернутый в платок якобы откушенный палец.

Кощей подумал мгновение, подыскивая ответ, и просто отрицательно покачал головой.

Как объяснять Поваге и Трипету свое неожиданное исцеление он не знал, отчего волновался, но все ж таки решил плюнуть и попросту отдать все на волю случая.

Барин оказался на крыльце. Он подошел к перилам, грузно облокотился на них и направил свой спокойный и строгий взор прямиком на представшую ему пару.

– Полевика, говорите, прихлопнули? – спросил он с подозрением и лукаво прищурился.

Повага и Кощей несколько боязливо и неуверенно, но одномоментно кивнули головами.

– А кто убил?

– Й… Я, – ответил Кощей.

Трипет перевел на него свой испепеляющий спокойствием взгляд и поинтересовался:

– Ага-а… И если я кого в поле направлю, глядеть он там будет?

– Б-будет, – отвечал Кощей уже более уверенно.

– Хорошо. Молодец, – хмыкнул барин и присмотрелся к грязновато-кровавому платочку. – А что с пальцем? Говорят…

– Откусил полевик! – перебил его Повага.

Барин безразлично посмотрел на старосту и кивнул.

– Ну-у… – промямлил Кощей, отнимая платок от руки и выставляя вперед кисть. – В-вот…

Трипет присмотрелся к руке Кощея, прищурился и что-то прошептал себе под нос.

– Ба! – воскликнул он и повернулся к Поваге: – Так что же ты врешь? Все пальцы целы!

Повага впал в ступор:

– Ка-ак целые?

– Обыкновенно целые. Ты считать умеешь до пяти?

– Кажется, да…

– Кощей!

Кощей дрогнул и растерянно взглянул на Трипета.

– Кощеюшка, протяни Поваге свою длань.

Кощей протянул. Повага быстро пробежал взглядом по его руке и прошептал:

– Не может быть, нет… Пальца одного не было… нет!

– Ну как нет? – хохотнул злорадно Трипет. – Давай вместе посчитаем? Вот, смотри: един, двойня, троица, четверть, пятерня. Пятерня!

– Ну не может такого быть! – воскликнул Повага, заикаясь и чуть ли не жалуясь. – Ну я же сам видал, как полевик ему палец погрыз! Ну, Кощей, скажи, как было! Этот же, – он впился в безымянный палец Кощея на левой руке, – этот палец!

Кощей одновременно почувствовал на себе и испуганный взгляд Поваги, и тяжелый взор барина, и желание исчезнуть куда подальше.

– Как было, так и есть! – кратко ответил он, вырывая руку из хватки деревенского старосты.

Пожалуй, Повага еще никогда и ни на кого не смотрел одновременно столь жалостливыми и обиженными глазами.

– Припекает сегодня, – как бы невзначай заметила Марфа, стоявшая все время разговора в дверном проеме позади барина.

Трипет мигом смекнул, на что намекает старая служанка, и ирония с ленной злостью в его глазах неожиданно сменились жалостью, что с барином бывало исключительно редко.

– Иди-ка, Повагушка, отдохни дома. Поспи, отлежись, завтра закопаете.

Повага был неглуп и сразу уловил скрытый посыл.

– Да вы чего, э, чего?! – возмутился он. – Чего?!

– Ты баран тупой. А ну, отправляйся домой, живо! – прикрикнул на него Трипет, не умеющий долго держать благодушный настрой. – На улице сегодня увижу запру навсегда в конюшне! Будет тебя Демьян одним сеном до твоей недалекой смерти почивать. Понял?

– Понял, – проскрипел Повага и, не спуская злобного взгляда с Кощея, поплелся по кривой деревенской улочке, направляясь к своему дому.

Крики крестьяне Трипета оспаривать боялись, но здесь они были не исключением, а как раз-таки образцовой частью необъятного целого подневольных людей того времени.

* * *

Кощей, отпущенный на отдых барином Трипетом, не спеша направился домой. Дойдя до избы, он на мгновение задержался. Над самым порогом висела ржавая подковка, сворованная Кузьмой при перековке какого-то сивого мерина и водруженная над входом в жилище по древнему обычаю, который по тем временам был не столь уж и древним.

Кощей вспомнил свои вчерашние хождения по мукам, веники полыни, железо и поминания добрых божеств, и решил также испытать камень на предмет его чистоты. Он еще раз глянул на находку, сверкающую таинственным серебром, и протянул руку с зажатым в ней камнем в дверной проем. Подкова, висящая над входом, вдруг затряслась, забилась, стуча своими краями по деревянной стене, и, сорвавшись, наделась на руку Кощея, словно обруч.

– Кто там? – послышался голос Феклы из избы, и Кощей вздрогнул от неожиданности.

– Я, – ответил Кощей севшим голосом и, занеся камень в дом, аккуратно повесил подковку обратно.

Дома его ждала Фекла, уже вовсю возящаяся с хозяйственными делами. После беспокойной ночи она все равно держалась весело и бодро, хотя некая усталость в ее движениях чувствовалась.

– Тебе помочь чем? – поинтересовался Кощей с порога, затворяя за собой дверь.

– Да нет, Кощеюшка, не утруждайся, – отвечала на то Фекла, в то же время доставая ухватом из печи горшок. – Садись-ка кашицы отведай. А то, поди, и ржаного колоска с утра во рту не держал!

– И то верно, – согласно кивнул Кощей, подтягивая лавку поближе к столу.

Фекла быстро бегала от печи к столу, туда и обратно, и с каждым ее передвижением на скатерти появлялось что-то новое: деревянные миски, деревянные ложки, крынка с молоком.

– Вот, испей молочка, Коша, – особо отметила крынку Фекла. – Я только сейчас Пятнуху подоила! Свежее, прямиком из-под вымени.

– Благодарю, Феклушка, благодарю… – проговорил Кощей, накладывая из горшка каши и начиная потихоньку трапезничать.

Фекла закончила и села за стол супротив него.

– Ну, чего барин-то призывал? – спросила она, пододвигая Кощею крынку.

– Яму в поле вместе с Повагой заровнять, что после вчерашнего осталась, – отвечал Кощей, принимая крынку и прислоняя ее к губам.

– И как, успешно?

– Не очень. – Кощей выпил треть крынки и поставил ее обратно на стол. – Мы с полевиком столкнулись.

Фекла на миг замерла, уставившись в одну точку, а затем перевела на собеседника испуганный взгляд выпученных глаз:

– Погоди… Как с полевиком? Точно?

– Точно.

– Это нечисть который?

– Я в них без разбора, – пожал плечами Кощей и, взяв ложку, принялся за кашу.

– Погоди ты лопать! – не унималась Фекла, отодвигая от него миску. – Что дальше-то было?

Кощей, с полным ртом пшенной каши, с недоумением и даже немного – обидой, посмотрел на Феклу и развел бледными руками.

– Не ведаю я, – ответил он, возвращая миску на место. – Я его погубил, а как там дальше – не знаю.

– А как погубил?

– Задушил. Потом утопил.

– Во дела… – охнула Фекла, отваливаясь на лавку и вновь придвигаясь. – Брешешь!

– Не брешу, – без смущения ответствовал Кощей, говоря и попутно уплетая кашу за обе щеки. – Он в поле… енто… лежит… Хочешь – сходи погляди.

Что уж тут добавить? Феклу более удивляло даже не само событие, казавшееся столь невероятным – человек, вчера едва-едва говорящий и передвигающийся со стремительностью улитки, и вдруг прибил опасную и изворотливую нечисть, с коей и не всякий опытный охотник разделался бы, – а скорее реакция Кощея на это событие. Его победа над полевиком смотрелась куда реалистичнее, чем безразличие к этому происшествию.

Но тут на улице послышались приближающиеся громкие возгласы, крики и шум десятка, никак не меньше, людей.

– Что там такое? – заинтересованно повернулась в сторону двери Фекла, и как бы ей в ответ кто-то выкрикнул:

– Полевика несут!

Она тут же сорвалась со скамьи и выбежала на улицу, а следом за ней, неохотно оставляя недоеденную кашу на столе, последовал Кощей.

Он встал в дверном проеме, и взору его представилась любопытная картина. Полевика несли как поверженного на охоте зверя – он мешком висел на длинном шесте, привязанный к нему за руки, за ноги, и раскачивался из стороны в сторону, аки тряпка. С туши нечисти стекала вода и блестела росяными каплями на серых, тощих боках. Безжизненная голова с закаченными зенками, болтавшаяся на поврежденной шее, застыла в мертвенном расслаблении, а из чуть приоткрытой пасти, полной желтых гниловатых зубов, свесился набок короткий пепельного цвета язык.

Шест с нечистым несли двое крепких парней, водрузив его на плечи, нисколько не боясь мертвого чудища, а даже насмешливо оглядывающихся по сторонам, кажется, гордые своей обязанностью тащить его труп. Вслед за ними, да и вокруг них, толпились скопом дети, мужики, бабы и старики, побросавшие все дела и повылезшие из своих домов поглазеть на невиданное ранее страшное чудо. Особенно много было ребятишек, которые – кто с дерзостью, кто с опаской, кружили у полевика, все ж таки не осмеливаясь подходить ближе чем на две вытянутые руки. Кто-то из них даже пытался бросать камни в мертвую нечисть, но был быстро окликнут и остановлен взрослыми.