Екатерина Баскова
Семь

Скрип половицы вырвал меня из сна. Я лежал, не открывая глаз, слушал, как комната наливается тишиной. Горло саднило, язык присох к нёбу, под щекой простыня отсырела и холодила. За стеной кто-то кашлянул — и сразу затих, будто испугался собственного звука. На столе, в сером прямоугольнике окна, темнела кружка с чаем. Я не помнил, когда налил. Пакетик разбух, нитка прилипла к фарфору, на поверхности затянулась мутная плёнка.

Скрип повторился. Медленный, осторожный. Я сел, не зажигая света. Та половица у входа всегда выдавала чужих. Прежние хозяева умерли здесь с двойкой на руках — пережили свой срок и почти всех соседей. Дом будто не знал, чей он теперь. Стены хранили запах сырой штукатурки, чужого табака и валерьянки.

За окном висело утро — белое, выцветшее, как старая простыня. От стекла исходил холод даже на расстоянии, рама вздрагивала от ветра. Внизу, на площади, уже толпились. Не много — несколько фигур у фонаря, дворник с метлой, женщина в длинном пальто, двое пацанов у ларька. Делали вид, что ждут автобус. Но все смотрели на наш дом. Сегодня мне стукнуло двадцать.

Я провёл ладонью по лицу. Кожа была влажная и липкая. В двадцать лет надо назвать число, и город чует это острее, чем любой календарь. Кто-то заранее зашторивается, кто-то, наоборот, выходит во двор — не пропустить момент. Вчера соседка с третьего этажа сунула под дверь банку варенья. Без записки. Крышка была плохо закручена, сироп вытек на коврик, оставил багровую лужу. Я наступил в неё ночью и долго оттирал подошву в ванной, пока вода не стала розовой.

Шаги на лестнице раздались около девяти. Гулкие, с железным пристуком на каждой ступени. В доме разом стихло. Даже трубы перестали гудеть. Я припал к глазку: двое. Серые пальто, папки, тонкие перчатки. У мужика на воротнике болталась белая нитка — он не замечал. Баба стояла чуть сзади, ровно, как палка у крыльца. Их ботинки с подковками оставляли на полу сырые следы.

Я открыл дверь раньше, чем они постучали.

Мужик глянул на меня, потом на номер квартиры. Сверил, хотя и так было ясно.

— Доброе утро, — сказал он. Голос сухой, с хрипотцой — будто он сто раз повторял одно и то же в чужих прихожих.