# Смерть в бриллиантах

С. Дж. Беннет

Четвертый роман из серии “Следствие ведет Ее Величество” переносит читателя в 1957 год, когда молодая королева Елизавета II осваивает трудное искусство представлять Британскую монархию на международной сцене. Каждый зарубежный визит – это испытание, требующее выдержки и самообладания. Особенно если перед важным публичным выступлением таинственным образом пропадает текст заранее подготовленной речи. Одновременно в лондонском Челси происходит двойное убийство: девушку-эскортницу находят мертвой, с бриллиантовой тиарой на голове, а ее “кавалера” – задушенным, с ножом, вонзенным в глаз. Полиция топчется на месте, потому что расследованию явно кто-то мешает. Елизавета II начинает подозревать, что в дело замешан близкий к ней человек. Сумеют ли королева и ее верная помощница Джоан Макгроу распутать этот клубок?

> Посвящается моим бабушкам,

> Джоан и Джесси

> Нам необходима доблесть, которую мы противопоставим губительному влиянию циников; мы покажем миру, что будущее нас не страшит. Во все времена легко ненавидеть и разрушать. Созидать же и взращивать – куда трудней…

> Я не могу вести вас в битву, не могу писать законы или вершить правосудие, но я могу другое – отдать свое сердце и свою верность нашим древним островам и всем народам братского Содружества наций.

> рождественская речь королевы, 1957

Серия «Следствие ведет Ее величество»


Her Majesty the Queen Investigates


S.J. Bennett

A Death in Diamond


This edition is published by arrangement with Greyhound Literary Agents and The Van Lear Agency LLC


Перевод с английского

Полины Якушевой


© S. J. Bennett, 2024

© П. Якушева, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

## часть первая. Vive la Reine[1]

Париж, апрель 1957 года

### глава 1

Королева сразу поняла, что совершила, фигурально выражаясь, фатальную ошибку. – Mais bien sûr, Madame. Ça arrive[2].

Во время ужина при свечах в Лувре, посвященного второму дню ее первого государственного визита во Францию, она обмолвилась – быть может, с оттенком легкой тоски, – что никогда не видела “Мону Лизу”. Зал Кариатид был битком набит. Здесь был le tout-Paris[3]. Все до единого министры и видные сановники в элегантных костюмах и хозяйки великосветских салонов в роскошных туалетах собрались здесь, плечом к плечу, чтобы поглазеть на королеву. Однако, если не считать странной статуи и потолочной росписи, ей пока не довелось увидеть здесь никакого искусства.

После краткого совещания с руководством музея двое служащих внесли в зал картину Леонардо в массивной позолоченной раме. Ее прислонили к стулу, чтобы королеве было лучше видно, и это был необыкновенный момент: те самые глаза смотрели на нее непроницаемым взглядом из-под тяжелых век. Изображение было настолько знакомо по репродукциям, что встреча с подлинником повергала в изумление. На мгновение королева почувствовала то, что, должно быть, чувствовали люди, оказываясь лицом к лицу с ней.

Вблизи портрет, отягощенный слишком большим грузом ожиданий, оказался удивительно человечным. За знаменитыми глазами королева увидела молодую женщину, прекрасно владеющую собой и немного смущенную тем, что за ней наблюдают. “Я понимаю, что ты чувствуешь”, – подумала она. Восхищаясь мастерством художника, она все же не могла сосредоточиться, окруженная людьми, которые жадно ловили ее реакцию.

– C'est merveilleux, n'est-ce pas?[4] – сказала она, отлично понимая, что это явное преуменьшение.

Вскоре, когда они перешли в очередной роскошный зал, где к ним присоединилась очередная толпа знатных и влиятельных особ, королева оказалась в центре еще более пристального внимания. Сотни людей теснились, желая приветствовать ее, толкались локтями, метя в затянутые корсетами талии, и отпихивали друг друга в борьбе за местечко с лучшим обзором. В какой-то момент толпа хлынула вперед волной, и королева ощутила ее давление. Ее обступили со всех сторон, не давая свободно вздохнуть. На мгновение ей сделалось почти страшно. Популярность приятна, но сейчас она была бы благодарна, если бы к концу вечера сохранила в неприкосновенности костюм и собственные бока.

Подумав, что сказала бы ее бабушка, королева Мария, она собралась с духом и напустила на себя безмятежный вид. Ее взгляд скользнул по морю оживленных лиц, и королеве в глаза бросились два из них. Обладатель первого смотрел не прямо на нее, а на кого-то в толпе позади с неприкрытым выражением отвращения и мелькнувшей в глазах жгучей ненавистью. Королева встречала такой взгляд всего несколько раз – подростком в Виндзоре, когда офицеры или их родственники описывали самые жестокие зверства военных времен. Она знала хозяина этого лица и его историю и догадывалась, кому предназначался взгляд.


Другой мужчина оглядывал зал с нескрываемым презрением, поджав губы. Наконец его взгляд нашел ее собственный, и лицо мгновенно утратило всякое выражение. Но королева успела увидеть достаточно. Это лицо она знала очень хорошо.

По возвращении домой ей предстояла работа – ясно, что кто-то из близкого круга пытался сорвать королевский визит. Ответные действия будут непростыми и окруженными тайной – королева не знала, кому может доверять.


В машине по дороге в британское посольство она сказала Филипу:

– Ты заметил, сегодня подавали устрицы?

– Да, и отличные. – Он ответил жене понимающей улыбкой, прежде чем слегка нахмуриться. – Хотя мне показалось, что ты не оценила. Ты их вообще попробовала?

– Нет. Вообще-то я их очень люблю. – Она ответила ему такой же улыбкой. – Просто не могу их есть за границей.

– Думаю, как раз в этой области мы можем доверять лягушатникам. Вряд ли они попытаются тебя отравить. А устрицы у них лучше, чем у кого бы то ни было. Испокон веков.

– Я не сомневаюсь. Дело не в французах, а в самих устрицах. Никогда не знаешь. А расстройство желудка стало бы катастрофой.

– Полагаю, ты права. Жаль. Они были первоклассные.

Королева поправила на плече мех и взглянула на мерцающие огни площади Согласия. Скоро они будут в посольстве. Ей нравилась эта величественная площадь у реки, нравились классический фасад отеля “Крийон”, древний обелиск с золоченой верхушкой и царящая здесь особая атмосфера. Но память упорно возвращала ее к тому факту, что именно здесь были обезглавлены король и его семья.

Стоило ли говорить Филипу, о чем она на самом деле думает?

Лимузин очертил край площади и свернул на улицу Руайаль. В последний раз они с мужем были здесь в сорок восьмом, она уже носила Чарльза. Да, двадцать два года, недавний брак и безнадежная влюбленность, первый Париж и люди вокруг, как на карнавале, еще опьяненные радостью Освобождения… Ах, какая это была поездка.

Два дня назад, перед визитом, она и надеяться не могла, что подобный опыт повторится, – теперь, когда ей тридцать лет, у нее двое детей, на ней лежит бремя государственных забот и ей докучают бесконечные беспочвенные сплетни о ее семейной жизни, которые приходится терпеть. Но парижане, собравшиеся на улицах, вели себя все так же восторженно. Королева была необычайно тронута. Филип прав: маловероятно, что кто-то пытался ее отравить или навредить ей, подсунув несвежую huître[5].

И все же…

Королева не просила в заграничных поездках о многом. Она располагала крепким здоровьем и завидной выносливостью, была готова следовать изматывающему графику и ела почти все, что ей подавали. Однако редким, но твердым исключением оставались морепродукты. Невозможно исполнять свои обязанности, согнувшись пополам от кишечных спазмов – ее личный секретариат всегда четко об этом предупреждал. Тем не менее прошлым вечером ей подали шесть устриц à la sauce mignonette avec fraises et champagne[6], словно и не было никаких уведомлений.

Было бы легко списать произошедшее на обычную неразбериху. Мелкие накладки случались постоянно и неизбежно и обычно давали повод посмеяться. Но был еще инцидент с пропавшей речью.

Сутки назад ее ответ на тост президента Франции должен был стать pièce de résistance[7] первого дня визита. Это служило бы напоминанием о том, что королева свободно говорит по-французски, и прозвучало бы гимном Entente cordiale[8], связавшему две нации, чьи совместные жертвы позволили выиграть войну. Этот короткий текст готовили неделями, и королева старательно его репетировала.

А за час до отбытия в Елисейский дворец к ней подошел личный секретарь, бледный как смерть, и сообщил, что текст исчез, вместе со всеми копиями и черновиками. Секретарь и посол отчаянно пытались набросать его заново, но она знала – это будет не то. Существовал огромный риск, что неподготовленные фразы, произнесенные на неродном языке, лишат речь большей части выразительности.

Но королева вспомнила, что по счастливой случайности одна из поздних версий оригинала, написанного на безупречном французском с использованием идиом, вернулась из машинописного бюро Букингемского дворца с парой превосходных правок. Королеве пришло в голову, что ее секретарь могла сохранить копию черновика. Так и оказалось: пятьдесят минут спустя девушка уже диктовала по телефону текст личному секретарю королевы. Катастрофу удалось предотвратить.

Потерю оригинала можно было бы списать на невезение. Но пропажа всех копий и черновиков? Серьезно?

И вот, в дополнение к едва не случившемуся конфузу, этот откровенно враждебный взгляд из толпы, теснившейся вокруг нее в Лувре. Он проливал на происходящее новый свет. Кто-то определенно не желал успеха монаршего визита. Кто-то из ее собственного круга. Кто-то, кому она безоговорочно доверяла – до сегодняшнего вечера.

Королева отдавала себе отчет, что подобные улики – пропавшие черновики, нежданно поданные морепродукты и недобрые взгляды – легко объяснить чрезмерной впечатлительностью молодой матери или усталостью после двух насыщенных событиями дней визита, что и породило нездоровую подозрительность. Она не могла позволить ее себе – визит был слишком важен.

В любом случае, что она или Филип могли сделать сию минуту? Когда машина сворачивала налево, на улицу Фобур-Сент-Оноре, королева решила пока оставить свои подозрения при себе.

### глава 2

– Прекрасная работа, Ваше Величество, – приветствовал ее на следующее утро личный секретарь с легким оттенком снисходительности. – Полагаю, мы можем отметить вчерашний вечер как очередной успех.

– Благодарю, Хью. Было немного тесновато. Временами казалось, что меня сейчас проглотят целиком.

Сэр Хью Массон улыбнулся, словно ее замечание было шуткой. Ему не доводилось оказываться под шквалом всеобщего внимания.

Этим утром трое главных ее помощников в полосатых костюмах аккуратно выстроились перед ней в резиденции посла, готовые обсудить предстоящий день. Вместе с сэром Хью здесь были майор Майлз Уркхарт, заместитель личного секретаря, и пресс-секретарь Джереми Раднор-Милн. Надежные, достойные доверия, они возглавляли список традиционных “усатых мужей”, как называл их Филип, – собирательный термин для старой гвардии, доставшейся королеве от отца.

Солидные седые бакенбарды сэра Хью Массона гармонировали с большими очками в черной оправе, подчеркивая его склонность к книжной учености.

– Премьер-министр просил передать, что он доволен тем, как проходит визит, мэм. Ваши вечерние платья пользуются особым успехом. Выбор французских лилий для отделки высоко оценили.

– Мистер Хартнелл очень старался с вышивкой.

– Приятно видеть, что британский дизайн конкурирует с французским, – весело добавил Майлз Уркхарт. – И, можно сказать, превосходит его. – Его рыжеватые усы щетинились от восторга и национальной гордости. Уркхарт был абсолютно и бесповоротно убежден, что британская монархия – лучшее государство в мире, способное решить почти любую проблему, даже в сфере мод. Королеве было непросто оправдывать столь высокие ожидания.

– О, я бы не рискнула утверждать, что мы превосходим Диора и Бальмена, – возразила она, – но рада, что мы держимся достойно.

– Начинаешь понимать, почему они хотели видеть вас главой государства.

Она покачала головой:

– Это было странно, не правда ли?

Ей все еще казалось удивительным – и, надо сказать, не способствовало обузданию ожиданий Уркхарта, – что втайне ото всех, кроме британского премьер-министра и его ближайшего круга, французский премьер во время своего прошлогоднего визита действительно озвучил идею франко-британского союза с ней во главе. Предложение всех застало врасплох.

– Они положили столько сил, чтобы избавиться от предыдущего короля, – добавила она. – Мистер Иден прав, что отказал. В любом случае у меня сложилось впечатление, что затея принадлежала исключительно месье Молле. С тех пор об этом никто не упоминал.

Джереми Раднор-Милн рассмеялся чуть громче, чем следовало:

– Ха! Вы прекрасно обошлись и без них, мэм. Франция в последнее время не покрыла себя славой. Они выглядят так, будто готовы уцепиться за любую соломинку, если мне позволено так выразиться.

Пресс-секретарь носил тонкую черную полоску усов – как у актера Дэвида Нивена[9] – в попытке продемонстрировать военную лихость и изысканную утонченность. Как и Уркхарт, он выставлял напоказ свой патриотизм и, вероятно, намекал на злополучную прошлогоднюю попытку Франции сохранить контроль над Суэцким каналом, отправив туда войска. Однако Соединенное Королевство поступило точно так же и вышло из Суэцкого кризиса с таким же провальным результатом.

Времена пушечной дипломатии, когда старые имперские державы могли отправиться куда угодно и решить проблемы за океаном небольшой демонстрацией силы, канули в лету. Теперь требовалось участие американцев, а поскольку мистер Эйзенхауэр предельно ясно дал понять, что ввязываться в суэцкую авантюру не намерен, французам и британцам пришлось с позором отступить. Мистер Иден из-за этого лишился поста премьер-министра.

– Здесь все только и говорят, что о дружбе с фрицами, – покачав головой, заметил Уркхарт. – Тот новый римский договор. “Экономическое сообщество”, как они его называют. И не подумаешь, что Франция и Германия рвали друг другу глотки большую часть века.

– Полагаю, именно этого они и пытаются избежать, – заметила королева. – Но я не уверена, что все поддерживают идею договора. – Она обратилась напрямую к личному секретарю: – Я хотела сказать вам, Хью, что граф де Лоншан совершенно не в восторге. Вы знаете его военную историю – через что его заставили пройти нацисты. А доклады говорят, что президент прислушивается к его мнению.

– Откуда вы знаете, мэм? Кто вам сказал?

– Я прочитала это у него на лице вчера вечером, – ответила королева. Это было первое из двух странных лиц, которые она заметила в Лувре. – Чистейшая ненависть, направленная на германского посла – тот стоял позади меня. Я знаю, что это был германский посол, потому что у него пахнет изо рта. Кто-то должен ему на это намекнуть. Не лучшая черта для дипломата.

– Я передам эту информацию, – пообещал сэр Хью.

– Только не про запах.

– О, и это тоже, мэм. Министерство иностранных дел будет в восторге. Благодарю вас.

Они перешли к обсуждению ее графика, расписанного с пятиминутными интервалами от настоящего момента до полуночи и точно указывающего, где она будет и кого ей предстоит встретить – от рабочих завода “Рено” до мэра Парижа. Она заметила, что в графике предусмотрено всего два перерыва “для облегчения” – по пять минут каждый – и решила соответственно ограничить потребление жидкости. В конце разговора она упомянула об устрицах.

Две пары густых бровей в ужасе вздыбились, а губы Джереми Раднор-Милна недоуменно сжались под тонкими черными усиками.

– Морепродукты, – тихим тоном повторил сэр Хью, прежде чем обратиться к королеве. – Вы что-нибудь съели, мэм?

– Нет. Ужасно невежливо с моей стороны. Попробовала лишь немного соуса.

Челюсть Раднор-Милна отвисла. Он разевал рот, как рыба:

– Я… я… не понимаю, с какой стати они вообще…

– Какой-то повар, должно быть, поддался порыву вдохновения, – отрезал Уркхарт, раздувшись от негодования. – Я проведу беседу.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – сказала королева. – Сейчас уже все равно слишком поздно.

Она внимательно наблюдала за ними. Все “усатые мужи” казались в равной степени потрясенными, точно так же, как и два дня назад, когда пропал текст ее речи. Это были люди, чью службу ценил отец, и она полностью полагалась на них в исполнении собственных обязанностей. Теперь она знала, что один из них лжет. Что насчет двух других?

### глава 3

У Бобо Макдоналд (Маргарет, или мисс Макдоналд для всех, кроме членов королевской семьи) на верхней губе тоже пробивалось несколько заметных волосков, но она определенно не принадлежала к числу “усатых мужей”. Она была горничной королевы – и не только: когда-то служила няней будущей королевы, ее доверенным лицом, единственным, кроме сестры, человеком, делившим с юной принцессой детскую спальню, и той, кто в настоящее время отвечал за гардероб Елизаветы. Бобо сопровождала мадам повсюду. Она даже ездила с королевской четой в свадебное путешествие.

Когда королева готовилась к своему последнему вечеру во Франции, Бобо была рядом.

– Что думаешь?

Королева с тревогой разглядывала себя в трюмо в гардеробной резиденции посла. Ее третий вечерний туалет был шагом в будущее: она впервые решила надеть строгое приталенное платье-колонну, отказавшись от пышных, как у матери, юбок.

Шелк переливался в свете ламп, утяжеленный нашитыми вручную кристаллами. Это было прекрасное творение, но не слишком ли вычурно? Или, наоборот, недостаточно? Его создатель, Харди Эймис, был автором зеленовато-голубого платья, в котором она была вчера. Когда он показал ей эскиз, ее смутил яркий цвет. Но Харди сказал, что оттенок выгодный, потому что “вы – femme de trente ans[10], мэм”. Это была самая большая бестактность, какую он когда-либо позволил себе по отношению к королеве, и она не преминула ему об этом сообщить.

Возможно, в качестве извинения, мистер Эймс облачил ее в это мерцающее серебряное платье – в таком Мэрилин Монро могла бы выйти на красную дорожку. Потянет ли такое femme de trente ans?

– Выглядите великолепно. Это пока что – самое лучшее. Да вы же и сами видите, Лилибет. Взгляните на себя!

По крайней мере, Бобо не сомневалась. Королева повернулась, чтобы оценить силуэт с разных сторон. Ей не хватало утешительного шелеста нижних юбок. В ноябре прошлого года, когда она на какой-то премьере познакомилась с мисс Монро, актриса была в золотом облегающем платье, не слишком отличавшемся от купальника. Сама королева в тот вечер выбрала черный бархатный кринолин – узкий в талии и объемный в остальных местах – и была благодарна за уверенность, которую он ей придавал. К тому моменту, как они пожали друг другу руки, бедная Мэрилин в своем золотом облачении успела съесть всю помаду.

В разговоре, однако, она оказалась очень милой. Мэрилин как раз гостила неподалеку от Виндзора, и они говорили о том, как было бы чудесно встретиться и там, хотя времени не было ни у той, ни у другой. На королеву актриса произвела впечатление смелого, но хрупкого создания – вроде молодой скаковой лошади или дикой лани. Ей хотелось одолжить Мэрилин свой мех и укутать ее.

Впрочем, то было тогда. Теперь облегающим платьем была стиснута она сама. Ей требовалось второе мнение.

– Бобо, будь добра, позови герцога.

Для всех, кроме королевы, принц Филип был “герцогом Эдинбургским” или “сэром”. У него не было своей Бобо, которая обращалась бы к нему по детскому прозвищу и была бы для него доверенным другом. Уж точно не с тех пор, как он совсем недавно лишился горячо любимого личного секретаря из-за скандала с разводом. По крайней мере, у Филипа была она.

Бобо передала просьбу стоявшему за дверью пажу, а тот – Филипу в его гардеробной. Ответное сообщение гласило, что герцог будет через пару минут – королева успевала обновить помаду и надеть украшения, которые Бобо выложила перед зеркалом. Пока она за туалетным столиком возилась с сережками, Бобо постаралась успокоить госпожу, которая нервничала, что случалось с ней редко.

– Вы видели газетные заголовки? Французы объявляют себя монархистами! А дома на первых полосах только вы – ну, и те убийства в Челси.

– Какие убийства в Челси? – спросила королева, оборачиваясь с левой сережкой в руке.

– О, просто кошмар. Два трупа нашли в доме неподалеку от Олд-Бромптон-Роуд. Об этом везде писали – и в “Таймс”, и в “Дейли экспресс”.

– А ты откуда знаешь?

– Посол получает газеты самолетом из Лондона. Мне показала экономка.

– И кто же эти люди?

– Пока неизвестно, мэм. Пишут только, что мужчина и женщина и что она была легкого поведения. А самое ужасное: кажется, почти нет сомнений, что это сделал декан Батского аббатства или кто-то из его гостей. – Бобо покачала головой. – Он снимает дом, в котором это произошло, когда приезжает в Лондон. На фотографии он выглядит таким мягким, хотя говорят, что он отлично проявил себя на войне – так что не такой уж он мягкий.

– Это точно убийство? – Королева была знакома с деканом, пусть и не близко. Респектабельный член англиканской церкви и очаровательный гость – его время от времени приглашали к ужину в Виндзор.

– О да, мэм. Очень жестокое. И… наводящее на определенные мысли. – Бобо поджала губы, и в ее глазах блеснул озорной огонек. – На девушке не было ничего, кроме шелкового белья и бриллиантов. Лежала на кровати, как Белоснежка, – так пишут газеты, но они, наверное, все выдумывают, правда? Вряд ли я когда-нибудь видела Белоснежку в исподнем.

– Кто это у вас тут в исподнем? – спросил вошедший Филип. Он выглядел несколько рассеянно, вдевая запонку в непослушную манжету.

– Убитая в Челси, сэр, – пояснила Бобо.

– Да? – Он не поднял глаз. Запонки были золотые, соединенные тонкой цепочкой, и справиться с ними было непросто. – И как она умерла?

– Если верить газетам, оба были задушены, а джентльмену еще воткнули в глаз нож. Разве это не зверство? На что только способны некоторые люди, просто не верится.

– О, я готов поверить во что угодно, если говорить об определенных людях, – сказал Филип. Он наконец оторвал взгляд от манжеты. – Ты хотела что-то спросить, Лилибет?

Королева к этому времени уже надела серьги. Водрузив на место тиару, она распрямилась, но промолчала, не зная, как именно попросить о том, чего ей хотелось.

Он окинул ее взглядом с ног до головы:

– Новое платье?

– Да.

– Никогда не видел тебя в таком.

– Да.

– Необычно. Очень… впечатляюще.

– Вот как.

Наступило короткое молчание.

– Разве она не прелестна? – подала голос Бобо, и в нем прозвучала характерная шотландская строгость.

Филип наконец уловил намек.

– Ты выглядишь ослепительно, дорогая. – Он озорно улыбнулся и шагнул к ней. – Будь Ава Гарднер на пару дюймов ниже…

Взяв руки жены в свои, он поцеловал ей ладони – одну, потом вторую, – напомнив королеве, как он неотразим и как безнадежно она ему предана. Не только благодаря его внешности викинга, но еще и потому, что он обладал талантом заставить ее смеяться до слез, а через минуту стать предельно серьезной, как сейчас. Он понимал, насколько важен этот визит, как много от нее требуется и как сильно она нуждается в его поддержке.

– Прекрасно. Значит, решено! – сказала Бобо. – Тиара немного съехала, дорогая. Не забудьте ожерелье. Я сейчас принесу накидку.


За дверью комнаты, у лестницы, их уже ждали. Посол, два военных адъютанта, помогавших королевской чете на публичных мероприятиях, сэр Хью и новый личный секретарь Филипа – все были готовы сопровождать супругов. Они разговаривали вполголоса, но можно было расслышать название – Крессуэлл-Плейс.

– Что-что? – спросил Филип. – О чем речь?

– Об убийствах в Челси, – пояснил посол. – Вы слышали?

– А, это. Задушенная женщина, мужчина, заколотый ножом… – Филип возился со второй запонкой. – Те самые?

– Да, именно. Едва ли это modus operandi[11], характерный для членов “Артемиды”.

– Что? – Филип резко поднял голову.

– Ну, судя по всему, декан в тот вечер ужинал в клубе, а потом привел домой небольшую компанию для игры в карты. Никто больше не входил и не выходил из дома, кроме жертв, так что… – Посол замолчал и кашлянул. – Мне известно, что вы состоите в “Артемиде”, сэр.

Лицо Филипа напряглось.

– Состою.

Посол нервно рассмеялся:

– Я не хочу сказать, что… Надо отметить, люди, приглашенные деканом в тот вечер, вполне респектабельны. Незапятнанные репутации. Одного из них в прошлом году вы посвятили в рыцари, мэм. – Он кивнул королеве. Никто пока ни слова не сказал о ее платье, но это же мужчины – чего от них ждать? – Они, по-видимому, собрались ради короткой партии в канасту.

Сэр Хью прервал беседу легким покашливанием:

– Так они утверждают. Неприятность в том, что, согласно сообщениям прессы, декан попросил горничную не убирать на следующий день комнаты второго этажа, как она делала обычно. Декан вернулся в Сомерсет, а прислуга обнаружила тела лишь неделю спустя, когда поднялась наверх.

– Боже, когда же они умерли? – спросила королева.

– Полагаю, в воскресенье, неделю назад, – ответил сэр Хью, быстро подсчитав в уме. – Тридцать первого. В тот вечер, когда в доме играли в карты. Они, должно быть, пролежали там…

– Черт побери!

Все взгляды устремились на Филипа.

– Я сломал запонку. – Герцог протянул испорченную вещь ближайшему молодому адъютанту. – Разыщите моего камердинера и достаньте замену. Быстро, а то опоздаем.

Он встретился взглядом с королевой, и та увидела, как он раздражен. Похоже, это были те самые запонки “Британия”, которые он лично спроектировал и заказал в память о недавнем путешествии по Южному полушарию.

– Полагаю, в газетах напишут, что я тоже к этому причастен, – проворчал он.

Его новый личный секретарь кашлянул:

– Уже пишут. Прошу прощения, сэр, у меня не было возможности вас предупредить. Я только что прочел статью. В ней отмечено, что вы тоже ужинали в клубе тем вечером.

Филип мрачно уставился на него:

– Надо полагать, они указали, что уже в одиннадцать я благополучно лежал в своей постели?

– Нет.

– И не укажут. – Он театрально пожал плечами и взглянул на жену: – У меня есть лишь личная охрана и Ее Величество, чтобы засвидетельствовать мою невиновность.

При этих словах пять пар глаз вопросительно уставились на королеву. Помедлив секунду, она ответила им улыбкой и слегка приподняла бровь. Свита позволила себе легкий смешок.

– Газеты не утверждают, что вы были среди гостей декана, сэр, – заверил его личный секретарь. – Лишь то, что вы принадлежите к его кругу.

– Еще чего, ни к какому кругу я не принадлежу. И кто вообще этот чертов декан?

– Батское аббатство, – подсказала королева.

– А. Да, мы его знаем, слегка. Приличный тип. Служил в часовне Святого Георгия. Едва ли можно назвать его нашим другом.

– Запонки, сэр.

Румяный адъютант вернулся, побрякивая шпорами; в протянутой руке лежала замена.

– Пора двигаться, – сказал Филип. – Надену в машине. Газеты тоже захвати. Почитаю на коленях, никто не заметит. Время снова выступать животными в зоопарке.


Заключительным событием дня должна была стать речная прогулка по Сене, и королева ждала ее с огромным нетерпением. Что может быть романтичнее, чем проплыть в апреле под мостами Парижа в сопровождении мужа, оставив за спиной Эйфелеву башню и видя впереди освещенный силуэт собора Нотр-Дам?

О чем она не подумала – возможно, зря, ведь это было черным по белому написано в графике, – так это о том, что рядом с ней будет президент Франции. Они ведь находились на его катере. Президент и Филип стояли на расстоянии вытянутой руки от нее – слишком далеко, чтобы непринужденно беседовать с президентом, тем более чтобы Филип мог поделиться с ней своими мыслями о плакатах, развернутых в их честь вдоль набережных.

Разглядеть что-либо королеве было трудно, потому что прямо в лицо ей был направлен стоявший в паре футов от нее прожектор. Она лишь смутно различала на берегу толпу, еще более плотную, чем когда-либо. Люди, притиснутые друг к другу, вытягивали шеи, и королева забеспокоилась, как бы те, кто занимал первые ряды, не упали в воду. Если и существовал способ провести в Париже менее романтический вечер, ей он был неизвестен.

Но ее новое платье сияло в свете прожектора, а щеки сводило от улыбки. Филип, с ухмылкой глядя на Дом инвалидов и освещенную картину с изображением наполеоновских солдат, казался довольным. На воде он всегда чувствовал себя в своей стихии.

Пока они скользили по реке, королева размышляла о том, что говорила Бобо про клуб “Артемида” и про ночь, когда произошло убийство. Она представляла одетую в шелк и бриллианты бедную девушку, задушенную в комнате с мужчиной, которого, скорее всего, не знала. Чем не повод задуматься, особенно когда на тебе самой шелк и огромное количество бриллиантов.

Какая ужасная смерть. Наверное, девушка чувствовала себя одной во всем мире.

Королева осознала, что отвлеклась, и бросила взгляд на берег; перед собором Нотр-Дам в несколько рядов стояли хористы и пели неземными голосами. Вскоре катер миновал остров Сен-Луи и небо внезапно озарилось вспышками фейерверков.

Первоначальная настороженность постепенно сменилась радостью. Она представила себе безымянную молодую пару в толпе: его руки у нее на талии, спину прикрывает теплая и надежная грудь, и они вместе тянут шеи и, никем не замеченные, смотрят на фейерверки.

Да, это было бы прекрасно.

Она повернулась к президенту и по-французски произнесла что-то благодарственно-дипломатичное. Прожектор все еще светил ей в лицо; катер развернулся и пошел обратно.

### глава 4

– Скромный ланч, – сказала королева-мать. – На троих. Ты, должно быть, измотана поездкой. Тебе нужно восстановить силы, Лилибет.

Королева была счастлива после насыщенного пятидневного визита во Францию снова оказаться в Виндзорском замке. Она провела радостный вечер с детьми и еще час играла с ними сегодня утром. Они рвались распаковать подарки, неизбежно слишком хрупкие, а вскоре и вовсе забытые, потому что отец затеял с ними игру в догонялки. Он был так же счастлив их обществу, как они – его возвращению.

После этой суматохи было так приятно снова оказаться среди знакомых картин и антикварной мебели в солнечной утренней гостиной в Роял-Лодж – резиденции матери на территории замка. Королева отказалась от бокала шампанского, поскольку у нее намечалось несколько встреч, но мать и сестра взяли с подноса дворецкого по бокалу.

– Чем занят сегодня Филип, ты знаешь? – спросила Елизавета-старшая.

– Полетами. Он хотел воспользоваться хорошей погодой. Кажется, в Саутгемптоне.

Королева нашла силы улыбнуться, как будто не тревожилась за каждую минуту, которую Филип проводил в небе. Дело было не столько в самих полетах, сколько в посадках. Один военный пилот “Спитфайра” как-то сказал, что каждая посадка – это, по сути, управляемая авария. В прошлом уже случались инциденты на волосок от беды. Филип находил это ужасно смешным. Она – нет.

– Повезло ему, – сказала королева-мать с улыбкой. Она прекрасно понимала, что чувствует дочь, но решила не вмешиваться. – Вы оба были так великолепны в Париже. Кажется, французов ваше возвращение привело в восторг?

– Пожалуй, – застенчиво согласилась королева. – Порой даже чересчур. – Она рассказала о давке в Лувре.

– Господи, музей, – простонала Маргарет. – Они могли бы сводить тебя на Монмартр или на шоу. Я слышала, новое в “Крейзи Хорс” – просто глаз не оторвать.

– Вряд ли бы они меня туда повели! – запротестовала королева. – И в прошлый раз мы видели Эдит Пиаф.

– Эдит Пиаф! – Маргарет скривилась, словно надкусила лимон. – Ив Монтан – вот кто сейчас в моде. Кстати, вы видели месье Диора?

– Видели, – подтвердила королева. – Очень коротко. Он выглядел неважно, бедолага. Он очень лестного мнения о тебе, мама. Сказал, что всякий раз, когда хочет представить себе нечто поистине прекрасное, вспоминает платья, которые мистер Хартнелл шил для тебя в тридцать восьмом.

Королева-мать засияла от удовольствия:

– Мой белый гардероб? Для парижской поездки? Какой милый мужчина. Я, конечно, была в трауре по вашей бабушке, но французский траур такой интересный. Le deuil blanc[12]. Как у Марии Стюарт.

– Но с зонтиками, – добавила Маргарет. Она снова повернулась к сестре. – Я все же думаю, что тебе следовало надеть хоть одно платье от Диора. Ты рискуешь выглядеть старомодно.

Улыбка матери стала чуть более натянутой. Не всегда легко иметь младшую дочь, все еще довольно демонстративно оправляющуюся после самого знаменитого расставания десятилетия. Особенно когда старшая счастлива в браке. И является монархом страны, чья территория опоясывает земной шар.

– Ланч подан, мэм, – объявил дворецкий, и королева вздохнула с облегчением.


Они прошли в столовую, где был накрыт стол. Лакеи стояли наготове. Елизавета-мать знала, что вкусы старшей дочери просты, поэтому заказала только консоме, немного запеченного лосося, зеленые овощи и картофель с сандрингемских полей, а также легкий лимонный поссет – все это в сопровождении весьма недурного пуйи-фюиссе из личного погреба. За десертом разговор зашел о Клементе Мортоне, бедном декане из Бата, чью безупречную жизнь духовного лица обсуждали во всех газетах.

– Мне так жаль его, – сказала королева-мать. – Очаровательный мужчина. Отличный партнер по картам, в хорошем смысле, знаете. Просто приятный, здравомыслящий собеседник. И его проповеди всегда такие короткие. Сисси вне себя. Вся семья все себя.

Сисси, двоюродная сестра и подруга детства декана, была одной из фрейлин королевы-матери. Она хорошо ладила с собаками и была любима всеми. Королева сочувственно кивнула и спросила, дружит ли с деканом Филип, о чем ее мать, как она полагала, должна была быть осведомлена.

– Возможно, они подружились на войне, – признала королева-мать. – Вот только Филип служил во флоте, а Клемент – в королевской артиллерии, так что сомневаюсь. В армии Клемент отлично проявил себя, знаете ли. Совершенно невозможно, чтобы он был замешан в эту историю, и не только потому, что так говорит Сисси. Я своими глазами видела, как этот человек накрывает клочок бумаги стаканом, чтобы вынести на улицу паука. Конечно, в Германии он наблюдал всякие ужасы, но война есть война, не так ли, и это совсем другое дело? И потом, остается вопрос с этой девицей в тиаре. Как, они говорят, ее звали?

– Джина Фонтейн, – тут же отозвалась Маргарет. – Как Марго.

– Как кто?

– Балерина, мама.

– Марго Фонтейн? Боже мой, они родственницы?

– Нет! Марго на самом деле Пегги Хукэм, и одному богу известно, как на самом деле звали ту девицу. Газеты пишут, что она итальянка.

– Так что же с ней? – спросила королева у матери.

– Вообще-то, я думала скорее о тиаре, – ответила та. – Клемент рассказал Сисси, что полиция показала ему фотографию бриллиантов: на случай, если он знает, откуда они. Конечно, он понятия не имел, но рассказал, что тиара украшена розами и маргаритками из розовых и белых бриллиантов и листьями из бледно-зеленого хризолита. Довольно необычное сочетание. Похоже на тиару Зеллендорф двадцать четвертого года. Картье, очень изящная, сделана для Лавендер Хоксмур-Зеллендорф. Она напоминала сельский английский сад. Такая прелесть. Я подумывала в прошлом году купить ее для тебя, Маргарет, когда она выставлялась на аукцион, но, конечно, выходило слишком дорого. – Она вздохнула. – Приходится внимательно следить за карманными расходами.

Маргарет не скрывала разочарования.

– Маргарет Роуз, – многозначительно сказала она, делая упор на свое второе имя.

– Да, и я о том же.

– Кто же ее купил, мама?

– Не знаю, в том-то и дело. Я спрашивала, но все держали язык за зубами. Какой-то иностранный джентльмен, полагаю. Сейчас все деньги там. Американец, наверное, или Ага-хан, или шах. В общем, тиара испарилась. Какая жалость, прекрасная была вещь.

Она замолчала, чувствуя, что если младшая дочь выглядит мечтательной и слегка рассерженной из-за бриллиантов, то старшая смотрит на нее с оттенком осуждения. Она подняла руки и извиняющимся голосом проговорила:

– Пойми, девушку я не знала, а вот с тиарами знакома близко. Я просто хотела сказать, что если это действительно Зеллендорф, то как она к ней попала?


После ланча королева предложила прогуляться, но Маргарет вставила сигарету в длинный мундштук и попросила у одного из лакеев огня.

– Хм, – задумчиво протянула она, выпуская дым. – Крессуэлл-Плейс. На этой улице возможно все. Думаю, это как раз такое место, где можно найти труп и украденные бриллианты.

Королева повернулась к ней:

– Неужели?

– Абсолютно. Я бывала там пару раз. Там живет художник, который устраивает чудесные вечеринки. Крошечный домик, прямо как кукольный. Все гости не помещаются. Играют на саксофоне и танцуют на лестнице, это ужасно смешно. Никто не знает, с кем разговаривает: с биржевым маклером, дамой полусвета, шпионом или со мной. – Она насмешливо приподняла бровь. – Понимаю, почему декану там нравилось.

Мать была шокирована:

– Сомневаюсь, что декан выбрал эту улицу именно по этой причине. Сисси говорит, Клемент унижен невероятно. И так расстроен. Подумать только, подобное творилось под его крышей! А если бы он был дома, когда пришел убийца?

– Вряд ли можно спутать декана главного английского собора с вором-ювелиром и его ветреной пассией, – произнесла Маргарет, выпуская новую струйку дыма. Она стрельнула в мать взглядом: – Знаешь, у меня так и нет собственной тиары.

Королева ничего не сказала, но почувствовала досаду. Дело было, конечно же, не в тиаре. Возможно, Маргарет упорно возвращалась к этой теме потому, что у нее действительно не было тиары, тогда как королева не помнила даже точное количество своих. Подобные мысли заставляли ее не судить сестру слишком строго. В хорошие дни Маргарет была сама щедрость.

– …сама.

– М-м?

Маргарет что-то говорила, а она пропустила мимо ушей.

– Я сказала, что скоро ты сама будешь в тех краях, так что сможешь посмотреть на место преступления.

– Разве?

– Мама сказала, что ты собираешься к Деборе Фэрдейл в Болтон. Крессуэлл-Плейс – прямо по соседству.

– О! Да, в пятницу мы приглашены на коктейль.

– Ну так смотри в оба. Ты будешь поблизости от места убийства.

В голосе Маргарет звучало нечто, похожее на удовольствие. Королева очень ждала встречи с подругой, но это новое обстоятельство стало для нее некоторым шоком. И одновременно, осознала она, возможностью.

### глава 5

Что Фреду Дарбиширу действительно хотелось бы знать – и это была вовсе не мелочь, – почему ему вообще досталось это дело. По праву оно должно было отойти старшему инспектору Джорджу Венейблзу, который постоянно забирал себе лучшие дела в Челси и Кенсингтоне. Венейблз, несмотря на молодость, ждал повышения до суперинтенданта, и коллеги кружили вокруг него, как планеты вокруг солнца. Двойное убийство практически у него под носом? Священник из высшего общества под подозрением? Упоминание герцога Эдинбургского? Освещение дела на первых полосах всех газет страны – наряду с визитом королевской четы в Париж? В подобной ситуации Венейблз бросился бы по следу, роняя штиблеты.

Но любимец уголовного розыска оказался вдруг “нездоров”. Или у него был запланирован отпуск. Болтали разное, но Дарбишир не верил слухам. Ничто не удержало бы Джорджа Венейблза от достижения его целей – разве что он лежал бы на смертном одре. И на Дарбишира, простого инспектора, вместе с его верным и бесполезным сержантом Вулгаром, свалилась ответственность за всю эту заваруху. От них ждали благодарности, а не подозрений, но инспектор как раз был подозрителен.

Он стоял у поворота на Крессуэлл-Плейс – мощеную улочку с разношерстными двухэтажными домами, так называемыми мьюзами, в двух шагах от Олд-Бромптон-Роуд. Дарбишир по случайности (его дядюшка Билл интересовался этимологией) знал, что слово “мьюз” отсылает к линьке хищных птиц и первые кварталы, застроенные такими домами, – на месте нынешней Национальной галереи на Трафальгарской площади – были возведены для размещения королевских охотничьих соколов. Дядюшка Билл не слишком интересовался историей монархии, поэтому Дарбишир не мог бы сказать, о каком конкретно короле идет речь, но, очевидно, о достаточно древнем, раз он занимался соколиной охотой.

Те постройки сгорели и на их месте соорудили королевские конюшни, но название сохранилось. Позднее в аналогичных постройках держали не только лошадей, но и кареты, а затем – автомобили, а в богатых лондонских семьях в них селили прислугу. После войны почти никто не мог позволить себе слуг, и мьюзы превратились в шикарные pieds-à-terre[13] для золотой молодежи. От соколов к лошадям, от горничных – к богатеньким бездельникам. Дядюшка Билл здесь бы фыркнул: “Был хлев, хлевом и остался”. Но теперь, по-видимому, таким жилищем не побрезговал и декан Батского аббатства. И многие ему подобные. Включая мужчин с элитными спутницами в бриллиантах.

Дом под номером 44, арендуемый Батским деканом, был линялого пастельно-розового цвета, двухэтажный, с гостиной внизу, и изначально предназначался для обслуживающего персонала одного из огромных особняков в Болтоне, в Челси. Как и в большинстве зданий по соседству, в нем сохранился встроенный гараж. По словам декана Клемента Мортона, гараж сдавался отдельно для винтажного автомобиля, что подтвердил владелец транспортного средства. Внутренней двери между гаражом и остальной частью дома больше не было, как и указаний на то, что гаражом пользовались в ночь убийств, так что арендатора гаража из списка подозреваемых пока исключили.

– Не понимаю, зачем нам снова туда идти. У нас же есть фотографии, – проворчал детектив-сержант Вулгар.

Лен Вулгар возвышался на шесть футов четыре дюйма, был сложен, как шкаф, и невероятно ленив для мужчины в отличной физической форме. Сидя на веслах, он греб пуще мотора; гребец олимпийского уровня, говорили о нем в Скотленд-Ярде, – потому и пошел в полицию. Команда гребцов столичной полиции была высшего класса. Но в реальной полицейской работе, требующей ума и ответственности, он становился обузой. Обычно он был голоден. Был бы и сейчас, если бы перед выездом не успел выпить чаю и проглотить два сэндвича с яйцом. Третий топорщил карман его кителя.

– Судить по фотографии или самому осмотреться в комнате – это разные вещи, – ответил Дарбишир. – Есть риск, что мы что-то упустим.

Под “мы” он, конечно, подразумевал “я”. Вулгар гарантированно упустил бы все на свете.

Констебль, охранявший входную дверь дома номер 44, почтительно кивнул:

– Добрый день, сэр. Сержант.

– Были проблемы?

– Только пара репортеров. Ничего такого, с чем я бы не справился. Вон тот, в дальнем конце, сейчас вас фотографирует.

– Действительно.

Дарбишир достал из кармана ключ и вошел в дом. Вулгар последовал за ним.

– Осторожнее с по…

– Зараза!

Сержант ударился головой о низкую притолоку. Казалось бы, при росте шесть футов четыре дюйма пора привыкнуть пригибаться.

Дверь открывалась прямо в длинную узкую гостиную с кухонным уголком в глубине; правая половина первого этажа была занята гаражом. В дальнем конце, над белой фарфоровой раковиной, имелось маленькое окно, выходившее в крошечный дворик с покрытой плющом стеной. Внушительная фигура Вулгара, казалось, заполнила тесное пространство у входа, где и проходила игра в канасту. Обстановка состояла из двух шатких карточных столиков и старого комода красного дерева, на котором все еще виднелись следы порошка для снятия отпечатков пальцев.

Единственным новым предметом мебели была хромированная барная тележка, хорошо укомплектованная и, как догадывался Дарбишир, принадлежавшая к личному имуществу арендатора. Трудно было представить себе, что высокопоставленный член англиканской церкви будет асом в обращении с шейкером, хотя после знакомства с деканом Дарбишир заподозрил, что мог ошибаться.

Клемент Мортон и трое его товарищей по клубу “Артемида” вовсю пользовались тележкой в ночь на тридцать первое. Декан угостил их коктейлем собственного изобретения на основе лимонного сока и водки. Он утверждал, что именно это стало причиной головной боли на следующее утро, почему он и приказал служанке не задерживаться дольше необходимого и не заниматься уборкой наверху.

“Она очень шумит. Топает по дому, как танк «Шерман». Я не мусорю. Я провел там всего один вечер и уехал домой в тот же день, поэтому решил, что ничего не случится, если она поменяет постельное белье на следующей неделе…”

Гостями в ту ночь были университетский профессор, друживший с Клементом Мортоном еще со времен Оксфорда, уважаемый судья окружного суда и каноник Вестминстерского аббатства. Они были знакомы друг с другом, хотя дружеских отношений не поддерживали. Согласно их непротиворечивым показаниям, каждый из них исчезал у остальных из виду максимум на несколько минут.

Справа Дарбишир увидел примыкавшую к стене лестницу, разделявшую жилую зону и гараж. Между партиями в канасту Мортон и трое других мужчин поднимались наверх по одному разу, чтобы воспользоваться удобствами. Внизу туалета не было – для него просто не хватило места.

Дарбишир мысленно вернулся к комментарию патологоанатома, прозвучавшему полтора часа назад:

“Не собираюсь выполнять за вас вашу работу, но если это дело рук одного из картежников, то я готов съесть свою шляпу”.

Визит Дарбишира в клуб “Артемида” днем раньше обернулся разочарованием. Название клуба звучало торжественно, хотя на самом деле он, скрывавшийся за дверью с улицы неподалеку от Пикадилли, представлял собой, по крайней мере физически, всего лишь несколько помещений, где пили, играли в карты и обедали. Инспектор задумался, походил ли этот клуб на “Трутней” Берти Вустера[14]. Там, правда, был бассейн – так что, наверное, нет.

Несмотря на отсутствие бассейна, половина лондонской аристократии и большая часть кабинета министров были членами клуба “Артемида”. Дарбишир кое-что знал о том, что творится в высших кругах, и поэтому не намеревался заранее снимать подозрения с кого бы то ни было. Проблема заключалась не в происхождении декана и его гостей, а в планировке дома. Невозможно было убить на втором этаже двух человек, спуститься по лестнице и остаться незамеченным всеми присутствующими. Гости либо были в сговоре, либо невиновны. Они дружно клялись, что не знают убитых, но разве могли бы они сказать что-то другое?

Инспектор, тяжело ступая, поднялся по лестнице. Он знал, что ждет его наверху.

– Единственное, чего я не понимаю, сэр, – заговорил Вулгар, что даже вызвало уДарбишира интерес, потому что сам он не понимал как минимум дюжину вещей, – это, ну знаете, пара… Почему они не, ну знаете… ничего не делали?

– Гм.

От тяжелых шагов Вулгара, казалось, сотрясался весь дом.

– Я имею в виду, она вся разодета. Она же девушка по вызову, так? Весь дом у них в распоряжении. Согласно показаниям свидетеля, она вошла в дом в десять сорок пять, парня впустила около одиннадцати. Если свидетель прав, у них было добрых сорок, а то и сорок пять минут наедине, пока не заявились клубные картежники… Но они не… ну, вы понимаете.

Патологоанатом только что подтвердил первоначальное заключение: доказательств сексуальной активности между парой не обнаружено, о чем Дарбишир уже рассказал сержанту.

– Как будто их кто-то застал врасплох, прежде чем они добрались до дела, – пробурчал он.

– Вот только никто не входил через парадную дверь, пока не пришел декан с приятелями, – сказал Вулгар, – и признаков взлома с заднего входа нет. Сорок пять минут, шеф. Даже дольше, если они ждали, пока те доиграют, а потом декан поднялся один и по какой-то причине убил их. Чем же они занимались?

– Возможно, тоже играли в карты. Или беседовали о философии.

– Вы серьез… А. Простите, сэр. – Вулгар не всегда понимал, что начальник шутит. – Так что же?..

– Не знаю, сержант.

Дарбишир добрался до площадки второго этажа. Слева находилась спальня Клемента Мортона. Ничем не примечательная комната, обставленная по-спартански, если не считать зеленую стеклянную вазу, которую забрали в лабораторию на экспертизу. За спальней располагалась ванная: маленькая, современная, выложенная ярко-желтой плиткой, дверь которой выходила на площадку. Криминалисты провели в ней много времени, что, по-видимому, сделал убийца или убийцы, к сожалению очень профессионально убравшие все следы.

Дверь справа вела в большую вторую спальню. Комната тянулась вглубь от фасада до задней стены, над гаражом. Именно здесь обнаружили тела. Мортон клялся и божился, насколько это позволительно священнослужителю, что вообще никогда не заходил в эту комнату. По его версии, в агентстве недвижимости сказали, что в ней хранятся хозяйские вещи, поэтому она заперта. Декан утверждал, что как-то попробовал повернуть ручку, но, как он и ожидал, она не поддалась. В дополнительном пространстве он не нуждался и выбросил мысли об этой комнате из головы. Аренда из-за нее была ниже. Служанка подтвердила его слова, хотя уточнила, что, когда она наконец – через неделю после убийств – поднялась на второй этаж, дверь была приоткрыта, что и вызвало ее любопытство.

Тем не менее когда полиция прибыла на место, в комнате не было пыльно или грязно. Если служанка обычно не заходила сюда, кто же тогда навел здесь чистоту? Очередной вопрос без ответа.

Сегодня дверь в спальню была открыта, и Дарбишир шагнул внутрь. Бóльшую часть комнаты занимала кровать с латунным каркасом и толстым матрасом, без постельного белья. Кровать стояла у задней стены, изножьем к эркерному окну, выходившему на мощеную улицу. Именно здесь нашли блондинку – она лежала на спине со скрещенными на груди руками, с вложенным между ладонями букетиком цветов. Мужчина лежал, скрючившись на полу у изножья кровати в луже крови, брюки спущены до колен, из правого глаза торчал тонкий нож. Неудивительно, что крики служанки было слышно чуть ли не в конце улицы.

Вулгар замер в дверях и хрустнул костяшками пальцев:

– Что сказал Дидар, сэр?

Патологоанатом, к которому обращался Дарбишир, носил фамилию Джонсон, но все звали его Дидаром. Насколько детектив понял, это было связано с шеффилдской сталью, из которой производили его профессиональные инструменты. Уроженцев Шеффилда называли “ди-да” из-за их манеры в место современного “you” (и ты, и вы) использовать староанглийское “thee” и “thou” (ты). Выросший в Абердине, Джонсон так не выражался, и Дарбиширу потребовалось время, чтобы разобраться с этимологией прозвища. Большинство офицеров полагали, что оно имеет отношение к полицейским сиренам. Но инспектор не доверял простым ответам. Он имел обыкновение задавать вопросы, пока не получал ответ, который его устраивал.

Дарбишир знал, что сержант не явился сегодня в морг не из-за недоразумения с расписанием, а потому что детину Вулгара мутило от запаха формальдегида. Если внутри этой крепкой туши и таился будущий великий детектив, ему предстоял очень долгий путь наружу.

– В основном все так, как мы и думали, – сказал Дарбишир. – Кстати, ты продвинулся с другой девушкой? С первой?

Вулгар покачал головой:

– Она смылась. Ничего удивительного. Берил ее звали.

– Мне не нужно имя, мне нужен человек.

Берил была счастливицей, которой вечером в воскресенье тридцать первого предстояло встретиться с убитым. Берил была блондинкой, каких он обычно и заказывал в агентстве “Раффлз”. По какой-то причине в последнюю минуту Берил подменила другая девушка – Джина.

Дарбишир не верил в совпадения. Еще один вопрос.

Перед окном стоял современный дамский туалетный столик, обитый дымчато-голубым бархатом, увенчанный трехстворчатым зеркалом, на столике – пустая пепельница венецианского стекла. Столик совершенно не вязался со старой антикварной мебелью внизу: эта комната была предназначена для особых встреч и обставлена соответственно. Дальний угол занимал гардероб в стиле ар-деко – достаточно большой, чтобы в нем могла притаиться пара молодчиков с убийственными намерениями. Вот только в шкафу обнаружились промышленного размера коробки с тушенкой и ожидающий починки сломанный стул. Там не хватило бы места и для пятилетнего ребенка.

Убитого мужчину – лет сорока, с зализанными назад, как у выходца из Средиземноморья или Южной Америки, волосами – звали Дино Перес, и, судя по документам в его кармане, родом он был из Аргентины. Агентство “Раффлз” подтвердило личность пары, хотя поначалу ошиблось с девушкой. Они сказали, что Перес говорил им, будто остановился в “Дорчестере”, но в отеле гость с таким именем не значился.

Дарбишир прошел к дальней стороне кровати. Он хотел мысленно воссоздать картину преступления так, как ее описали Дидар и команда, и проверить, все ли сходится.

– Согласно выводам криминалистов, Перес стоял между кроватью и дверью, когда за его спиной в дверь вошли убийцы. Положение брюк свидетельствует, что его внимание было сосредоточено на другом. Переса ударили в бок тонким лезвием примерно шести дюймов длиной – почти наверняка тот же нож, что посмертно воткнули ему в глаз. Учитывая, что нож провернулся при ударе, Перес, вероятно, обернулся и увидел убийц.

Рана болезненная, но не смертельная – по крайней мере, не сразу. Едва ли самый эффективный способ убить человека.

Вулгар молча наблюдал из дверного проема, откуда, должно быть, вошли нападавшие. Он тоже пытался вообразить себе эту картину.

– Каким-то образом Перес вырвался, – продолжил Дарбишир, двигаясь к эркерному окну. – Последовала борьба. Перес добрался до изножья кровати, где его ударили в затылок. Дидар считает, что правой рукой. Почему они не сделали этого сразу, не знаю. Тупое орудие все еще не обнаружено. Перес упал… – Он сверился с пятном крови на ковре… – Здесь. И именно здесь его задушили. Проволокой для сыра или чем-то вроде того, говорит Дидар. Чулок, который мы нашли на шее, был уже лишним. Проволока наполовину перерезала трахею.

Вулгар кивнул:

– Лучше перебдеть… если можно так сказать.

Можно, хотя сам Дарбишир так бы не выразился. Последовательность действий была странной. Что за брезгливые головорезы? Хотели прикрыть рану чулком? Или у каждого был свой мотив к убийству? Пожалуй, особенно, если вспомнить про складной нож с рукоятью из оленьего рога, который позднее кто-то с нездоровым удовольствием воткнул Пересу в глаз. Нож был тонкий, зловещего вида, того типа, что итальянцы называют стилетом. Дарбишир в свое время таких навидался.

– То есть точно двое? – спросил Вулгар, доставая блокнот.

– Если нет, то почему девушка не вмешалась?

– Может, вмешалась.

– Если вмешалась, то почему не подняла крик на весь дом? Никто на улице не услышал и писка. Зато неделю спустя все прекрасно слышали крики служанки.

Вулгар почесал подбородок:

– Значит, их было как минимум двое – один напал на него, другой держал ее?

Дарбишир предполагал это с самого начала, и Дидар согласился.

– Отсюда синяки на руках и ногах. Она не кричала, но сопротивлялась. Она знала, что ее ждет.

– Ее могли убить первой.

– Не исключено, – уступил Дарбишир. – Но синяки говорят об обратном. Кстати, они задушили ее тем же чулком. След остался на шее.

Вулгар поморщился. Ему трудно было держать себя в руках, когда дело касалось женщины. Он определенно не был создан для долгих утренних прогулок по моргу.

– Ее вымыли перед тем, как положить на кровать, – добавил Дарбишир. – Любопытно, да? Не целиком, но достаточно, чтобы смыть кровь – кровь Переса в основном. Мокрое полотенце бросили рядом с кроватью. Нигде нет пригодных отпечатков. Потом ее уложили в ритуальной позе, с фиолетовыми цветами…

– Это сирень, шеф.

– Пусть будет сирень, если ты говоришь… Их взяли из вазы в соседней комнате. Туфли обуты на босу ногу, тиара надета аккуратно, хотя прическа к тому времени лишилась пары шпилек. Они не спешили. Нет ощущения, что они нервничали или беспокоились о свидетелях.

Вот почему он не подозревал компанию из “Артемиды”. Ни у кого из них не было времени на эти тщательные приготовления и на то, чтобы привести себя в порядок. И спрятать платье девушки и чулок, которым ее душили.

– А что, если…

– Что, если что?

Во взгляде Вулгара появился огонек.

– Что, если это какой-то сатанинский ритуал, а мужчина оказался случайной жертвой?

– Хорошая идея. Вот только Джина Фонтейн тоже не должна была здесь оказаться, помнишь?

– А если не имеет значения кто? Что, если?..

– Хватит твоих “что, если”, Вулгар. Если человек задумал проделать такое с девушкой, он не станет зазывать в ту же комнату нервного гангстера, не думаешь?

– Нет, сэр, – неохотно согласился Вулгар.

Это не сатанисты. Это бандитское убийство из мести, какие могут быть сомнения? Так думали и в участке. Ист-Энд наведался в Вест-Энд с дубинкой и удавкой.

– Интересно, что они не взяли бриллианты, – добавил Дарбишир. Это тоже его беспокоило.

– Может, думали, что они поддельные?

– Даже если так, хорошие искусственные камни стоят фунт-другой.

Вулгар пожал плечами:

– Не знаю, сэр.

Тут они были в одной лодке. Инспектор предпочитал не думать о лице молодой женщины в морге. Человеческие лица плохо реагируют на удушение и неделю, проведенную после смерти в запертой комнате. Ее выкрашенные в блонд волосы, мягкие, завитые и уложенные в сложную прическу, выглядели до ужаса неуместно на фоне серой кожи. Он заметил, что брови и ресницы у нее темнее. Как и – полицейский проверил – все остальное. Стройные ноги спортсменки. Тело вполне могло принадлежать двадцатитрехлетней женщине, как она и сообщила агентству, хотя Дидар считал, что она сбросила себе пару лет.

– Она оказалась не в том месте и не в то время, – заключил Дарбишир. – В отличие от Берил, которой повезло.

– Да, шеф.

– Почему они вообще были в этой комнате? Ведь в любую минуту мог вернуться клирик и застать их в постели за блудом.

– Не могу сказать, сэр.

Дарбишир кивнул на блокнот Вулгара:

– Нужно еще раз переговорить со служанкой. Подозреваю, что ключ девица получила у нее.

– По крайней мере, мы знаем, как убийцы вышли, – сказал Вулгар.

Когда полицейские прибыли на место в первый раз, они обнаружили заднюю дверь незапертой – замок и засов были открыты, – но нетронутой. Мортон клялся, что всегда запирал эту дверь изнутри, не касался ее месяцами, и служанка утверждала, что делала так же; если эти двое говорили правду, войти этим путем убийцы не могли. Мортон сказал, что не помнит, был ли засов на месте перед отъездом в понедельник утром, так что убийцы, вероятно, скрылись через задний двор.

– Выйти было легко. Но до сих пор не решен вопрос, как они вошли.

Вулгар поник:

– Значит, мы снова возвращаемся к декану.

– Мы снова возвращаемся к декану.

Который, по мнению Дарбишира, полицейского с двадцатилетним опытом, не мог совершить убийства. Ни физически, в одиночку, ни психологически – никак. После разговора с преподобным Клементом Мортоном инспектор еще мог допустить, что тот совершает убийство в целях самообороны, но вот так? Взять девицу в заложники, потом задушить ее и отправиться на Харли-стрит на утренний прием к дантисту, а оттуда – в собор, как будто единственное, что его заботило, это зубная боль, в чем клялись все свидетели.

# Примечания

1

Да здравствует королева (франц.).

2

Разумеется, мадам. Сейчас будет (франц.).

3

Весь Париж (франц.).

4

Восхитительно, не так ли? (франц.)

5

Устрица (франц.).

6

Перечный соус с клубникой и шампанским (франц.).

7

Главное блюдо (франц.).

8

Зд.: Англо-французское соглашение (франц.).

9

Дэвид Нивен (1910–1983) – британский актер, писатель и военный, один из главных “джентльменов” классического Голливуда.

10

Тридцатилетняя женщина (франц.).

11

Способ действия (лат.).

12

Белый траур (франц.).

13

Временное пристанище (фр.).

14

Берти Вустер – персонаж произведений П. Г. Вудхауза, член вымышленного лондонского клуба джентльменов “Трутни”.