# Желтый уровень опасности

Брит Бильдёэн

Когда Дорте приезжает в роскошный гостевой дом на природе, над окрестностями уже сгущается буря. Вся семья соберется здесь на выходные, чтобы отметить золотую свадьбу родителей: ожидается и брат Дорте, и сестра с мужем и собакой. Но Дорте почти сразу начинает сожалеть о своем решении собрать всю семью в таком уединенном месте. Разразившаяся буря отрезает дом от внешнего мира: оползень блокирует дорогу, и семья оказывается заперта внутри вместе с двумя незнакомыми охотниками, случайно нашедшими здесь убежище. Дорте еще не знает, что оползень – лишь начало цепи событий, которые навсегда изменят жизнь каждого из них.

“Желтый уровень опасности” – роман о людях и животных, о страхе и близости, о том, как мы воспринимаем друг друга и природу, частью которой неизбежно остаемся.

Brit Bildøen

Gult farevarsel


Published in agreement with Stilton Literary Agency


Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко


Перевод с норвежского Александры Ливановой


© Brit Bildøen, Det Norske Samlaget, 2023

© А. Ливанова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

## пятница

Дорте

На последнем взгорке машина забуксовала, и Дорте ужаснулась при мысли, что всего через пару часов тем же путем поедет отец. Дорога грунтовая, ее развезло почти на всем пути, под колесами глина. От шоссе до горного хутора всего-то несколько километров. Но этого точно более чем достаточно. Ели по сторонам раскисшей дороги с каким-то осуждением опустили насквозь промокшие ветви: это ты придумала. Именно эта мысль придет в голову каждому, подъезжающему к Иннсетре. Это Дорте придумала.

Дорте в своем репертуаре, скажет Анетте Яну Инге, когда их машина застрянет и колеса будут всё глубже погружаться в грязь. Дорте в своем репертуаре, приспичило же ей вытащить нас сюда на выходные в этот мрачный и промозглый октябрь.

Так ведь родители поженились в октябре, и на эти выходные тому стукнет как раз пятьдесят лет. Отмечать-то приличествует день в день, думает Дорте, приближаясь к двум толстым обрубкам бревна, покрашенным в темно-коричневый цвет. Видимо, они служат воротами. Дорте сворачивает с грунтовой дороги в эти ворота. Проехав немного вниз по неровному склону, она наконец видит хутор.

Дорте как наяву слышит, как будет брюзжать Анетте: ну да, но можно же было отпраздновать юбилей в гостинице рядом с домом. И отец скорее всего ее поддержит. Ведь тогда бы не пришлось тащиться в такую даль. Не пришлось бы паковать чемоданы, запирать дом на все замки, перенастраивать термостаты, чтобы температура в доме была пониже, выдергивать электроприборы из розеток, просить соседей доставать газеты из почтового ящика; заботы, сплошные заботы.

А Карл, интересно, что думает он? Ее брат-близнец держит свое мнение при себе, сидит себе, ухмыляется, будто все, что говорится и делается вокруг, пустое. Карл рано отдалился от них. Окончив школу, он не находил нужным ставить их в известность о том, где он, чем занимается. Но ему и добираться сюда дольше всех – из Марокко, куда он ездил на серфинг. Прислал ей только сообщение: окей, буду. Куда больше артачились все остальные – непонятно почему, им сюда езды меньше двух часов, даже полезно немного проветриться.

На первый взгляд тутошние строения кажутся маленькими и какими-то линялыми. Но что в такую погоду не выглядит серым и унылым? Ее коллега, вот только что отметившая здесь, на Иннсетре, свое пятидесятилетие, на все лады расхваливала атмосферу, обслуживание, еду и упирала еще на то, что хозяин хорошо разбирается в винах. В гостинице, где их семья обычно отмечает важные события, их ждало бы то же, что и всегда, и белое вино – полусухое – подали бы неохлажденным. Разве люди, прожившие в браке пятьдесят лет, не заслуживают чего-нибудь менее рутинного?

Дорте паркуется рядом с единственным на площадке автомобилем – не слишком чистым серебристо-серым фургоном. Осторожно спускает ноги на грязную землю. Белые кроссовки здесь определенно не к месту. Вытянув шею, Дорте пытается сопоставить окружающее с картинкой, которую ей показывали в городе. На ней хутор в освещении факелов выглядел колдовским и манящим. Но конечно же, ближе к вечеру хозяева зажгут факелы.

Небольшой двор хутора образован тремя зданиями. Двухэтажный бревенчатый дом застекленной галереей соединяется с деревянной пристройкой пониже. Прямо напротив деревянного домика стоит слегка покосившийся старинный амбар. В амбаре расположен дорогой номер, где она предполагала разместить родителей. Но Дорте сразу видит, что старая каменная лестница слишком крута для отца. Тогда, пожалуй, пусть родители лучше разместятся в главном здании, чтобы им не нужно было под дождем, если он не перестанет, таскаться через двор. А прогноз обещает затяжные дожди. Сильные ливни не прекращаются в Южной Норвегии уж скоро неделю. Вздохнув, Дорте поднимает глаза к небу. В какой-то момент казалось, что вот-вот развиднеется, но тучи над ее головой стянулись в мрачный сжатый кулак. На лоб падает несколько легких капель. Ну ладно, с погодой никто ничего поделать не может. А вот дорогой номер… Может быть, Анетте и Ян Инге более одобрительно отнесутся к этой поездке, если им достанутся кровать с балдахином и деревянный мини-бассейн?

Хлопает дверь, и Дорте оборачивается на этот звук. Из здания, которое, как ей думается, главное здесь, вышел мужчина. Стоит, вытирает руки о передник. В темноте крыльца яркими пятнами выделяются красный передник и белозубая улыбка.

– Не надо там стоять, промокнете! – кричит он.

Дорте достает из машины сумочку и шагает ко входу.

– Я так рано никого не ждал, – говорит мужчина, протягивая ей необсохшую пятерню. – Уле – это я. Как раз нарезаю овощи к сегодняшнему ужину.

– А я Дорте. Извините, что так рано заявилась. Мне хотелось немного обвыкнуться, пока не приехали остальные.


Уле придержал для Дорте дверь, и она прошла по короткому коридорчику к приемной. Там темно; хозяин зажигает свечи, приговаривая:

– Знал бы я, что вы приедете, разумеется, затопил бы камин.

– Да все хорошо.

Дорте плотнее запахивается в пальто. Перед большим белым камином расставлены столики и плетеные кресла, накрытые серыми и белыми овчинными ковриками. Приемная явно служит еще и баром. Зайдя за тяжелую сосновую стойку, Уле нажимает на какие-то кнопки. На полках за его спиной высвечиваются ряд за рядом разноцветные бутылки.

– Наверное, рановато для бокальчика за приезд? – смеется он, но не успевает она ответить, как он открывает лежащую на стойке папку. – Мы ведь договаривались, чтобы ужин подать в девятнадцать часов, да?

Его взлохмаченные волосы чуть длинноваты; когда он наклоняется над бумагами, прядь спадает на лоб. Он убирает прядку за ухо и вскидывает глаза на Дорте.

– Дa, я всем сказала, чтобы были здесь не позже шести.

– Вам сразу номер показать?

– Дa, но я тут засомневалась немножко… Я сначала планировала, чтобы лучший номер достался юбилярам. Но у отца была операция на бедре, и…

Глаза Уле светло-карие, бархатистые. Когда задумывается, морщит лоб. Потом опять улыбается.

– Пожалуй, ты права. Лестница там крутовата. Хочешь посмотреть?

Он берет ключ с прикрепленной к нему деревянной биркой. И ключ, и бирка непривычно большого размера. Снова придерживает для нее дверь. Спешит вместе с Дорте через двор. Теперь дождь стоит стеной, и ей приходится скакать зигзагами, чтобы миновать самые глубокие лужи. Уле уже скрылся в доме, а она только еще добралась до лестницы. Четыре высокие и неровные ступени, потом маленький темный коридор. Первое, что она видит, зайдя в комнату, – огромная кровать с балдахином. Каркас кровати покрашен в красный цвет и украшен тюлевым пологом. Рука Дорте так и тянется пощупать матрас, это не остается незамеченным Уле.

– Этой кровати двести лет, но матрас новый, гарантирую, что без блох!

Обойдя кровать, Дорте идет вслед за ним вглубь помещения. На небольшом возвышении оборудован мини-бассейн, она уже видела его на тщательно изученной странице интернета. Бассейн в форме бочки наполнен водой. Уле нажимает на кнопку, загорается красная лампочка.

– Я пораньше сегодня набрал воды. Целый час уже нагревается. Я правильно понимаю, что тебе с дороги хочется согреться?

Дорте взглядывает на него с удивлением.

– Ну не знаю… может быть, и не я здесь буду жить.

– Ну ты-то первая приехала! Конечно же лучший номер должен достаться тебе.

Дорте думает о сестре. Пожалуй, амбар покажется Анетте слишком деревенским. Как же соблазнительно сходить за сумками да и расположиться здесь!

– Я, пожалуй, лучше подожду, послушаю, что скажут остальные.

Дорте замечает, что вцепилась рукой в бортик бассейна. А Уле стоит так близко, что она ощущает исходящее от него тепло.

– Извини, – говорит он, и она спохватывается, что, стоя тут, мешает ему пройти. Дорте торопится убрать руку с бортика. Торопливо и неуклюже шагает назад, покачивается. Уле реагирует мгновенно, подхватывает ее под локоть и не дает упасть.

– Чуть не считается! – Приобняв ее и другой рукой тоже, он разглядывает ее с озабоченным выражением лица. – Все в порядке?

– Дa-дa, – бормочет она, чувствуя, как к лицу приливает кровь.

Он осторожно ведет ее вокруг кровати.

– Этот номер мы часто сдаем молодоженам. А иностранные туристы видят тут экзотику.

– Здесь очень красиво, – говорит Дорте. – Романтично.

После полутьмы амбара дневной свет режет глаза, хотя небо над хутором накрыло тучами еще плотнее. Остановившись в дверях, Дорте вглядывается в серую пелену дождя, скрывающую и вид, и те осенние краски, которые еще должны бы оставаться в природе. Не так она представляла себе празднование юбилея, планируя его. Сейчас же дождь будто пронизывает ее всю и смывает все, что она себе нафантазировала, думая об этой поездке; неспешные прогулки среди желто-красного великолепия, вылазку в горы с Карлом, шезлонги на террасе. Устроившись там, они наслаждались бы теплыми лучами солнца, видом на долину, бокалом терпкого сухого белого вина.

Уле остановился рядом с ней. Они стоят и молчат. Ему тоже несладко, конечно, принимать клиентов в такую погоду. Он моложе, чем Дорте представляла себе. Или моложавее, кто знает. Здесь, в горах, неплохо им живется, наверное. Свежий воздух, походы, местные продукты. Да еще и покой. Покой. Она глубоко вздыхает.

– Если хочешь, идем со мной на кухню, составишь мне компанию, – говорит Уле. – А то мне пора уже заняться ужином. Могу налить тебе бокальчик, пока ты ждешь приезда остальных.

Кухня на удивление индустриальная, строгая и аккуратная: много блестящих стальных поверхностей и две огромные плиты. На одном из столов высятся горы моркови, картошки и лука.

Меню они подробно обсуждали по телефону и электронной почте. Договорились, что в первый вечер будет подано фирменное блюдо – рагу из лосятины с домашними лепешками и органической сметаной с одного из хуторов в долине.

Уле достает из холодильника початую бутылку белого и наполняет два бокала. Бутылка тут же возвращается в холодильник, и Дорте не успевает разглядеть этикетку. Может быть, он хочет меня проверить, думает она, слегка вращая вино в бокале. Приближает бокал к носу. Сплошь цветочный луг. Что бы это могло быть? Хозяин подмигивает ей и принимается за овощи.

– Бери стул, садись, – говорит он, взмахнув ножом. Дорте подвигает к столу высокий табурет и садится, пристроив пальто на второй табурет.

– Прямо как в баре, – смеется она, устраиваясь поудобнее. Снова принюхивается к вину, потом осторожно пригубливает. Вкус менее цветочный, чем запах, но в носу ощущается легкий сладковатый аромат. Дорте ставит бокал на стол, смотрит, как сноровисто работает хозяин.

– Может, я помогу, раз уж все равно здесь сижу?

– Нет-нет, мне просто в компании веселее работается.

– Но разве ты тут совсем один?

– Элисабет надо было съездить в Осло. Так что сегодня вечером мне придется справляться в одиночку. Но завтра, к счастью, нас будет двое.

Уле вываливает в большую кастрюлю целый поднос порезанной моркови. Потом поднимает свой бокал, слегка кивает Дорте и отпивает глоток. И она тоже поднимает бокал; перекатывает вино во рту, прежде чем проглотить.

– Пытаюсь понять, что это такое мы пьем.

– Да ничего особенного. А ты пишешь о вине, да ведь?

– Дa, в разные журналы.

– Впечатляет!

– Да нет, вовсе нет. Я только недавно начала. Хорошо, что вообще что-то нашла, когда рекламное бюро, где я работаю, вынуждено было нас распустить на время.

– Ах ты черт. Из-за пандемии?

– Дa. – Дорте крутит бокал в руке. – Теперь я вернулась туда на полставки, и в общем-то меня это устраивает. Мне всегда хотелось писать, ну вот и…

– Может быть, я читал что-то твое? Мы выписываем несколько журналов о кулинарии и винах.

– Я постоянно пишу в один женский журнал. И еще время от времени для пары сетевых ресурсов.

Дорте спохватывается, что давно не проверяла мобильный. Сумка-то где? А, вот она, под пальто. Порывшись среди чеков и косметики, она нащупывает гладкий твердый гаджет. Два сообщения. Одно от Карла. Сразу забилось сердце. Все время опасаешься, что он откажется приехать. Так многое может ему помешать. Рейс отменят. Карл заболеет. Автомобиль сломается. Как же без Карла, он нужен тут. Дорте читает текст. По телу прокатывается волна облегчения, неся с собой едва заметные пузырьки алкоголя.

Дорте смотрит на спину Уле, открывающего холодильник. На его волосы, слегка вьющиеся на затылке. Они сразу и седые, и черные. Соль с перцем. Уле оборачивается и взглядывает на нее.

– Все в порядке?

Дорте отодвигает телефон.

– К счастью, да. Я боялась, что брат все-таки не сможет приехать. Но он только припоздает немного.

Уле включает газ, она не может отвести глаз от пляски синих языков пламени, пока он не закрывает их от нее, поставив на огонь сковороду. Не стоит Дорте больше пить. Нехорошо, если она будет под мухой, когда подъедут остальные. Но она уже распробовала вино. Просто не сразу. Оно больше не отдает цветами, но вкус у него по-прежнему богатый и свежий. Может, новозеландское какое-нибудь?

Еще по крайней мере час до приезда остальных. Карл пишет, что стоит в очереди на зарядку; неужели и правда завел электромобиль? Последней его машиной был битый фургон. Дорте предлагала подвезти брата, но он предпочел приехать на своей машине. Все предпочитают ездить на своих машинах. И зачем нам здесь столько машин, думает Дорте, четыре машины на шесть человек? Анетте с Яном Инге могли заехать за отцом с матерью, им по пути, но родители настояли на том, чтобы ехать на своей машине. Они вечно боятся оказаться обузой для кого-нибудь. Особенно для собственных детей.

– Как дожарю мясо, могу тебе и другие номера показать. А потом затоплю камин.

Дорте кивает и отпивает еще вина. Она вдруг осознает, в каком она была напряжении. И как хорошо отогреться, почувствовать, что постепенно скованность отпускает. Вот теперь она на самом деле начинает радоваться встрече с родными.


Анетте

– Почему в номере норвежской гостиницы не бывает больше двух вешалок? – вопрошает Ян Инге. Он стоит перед узким платяным шкафом и держит в руках две белые рубашки.

– Кто его знает, может, крадут, – говорит Анетте. – Но мы-то мотаем на ус? – И она с улыбкой извлекает из своего чемодана четыре вешалки. Просияв, Ян Инге тянется за ними.

– Ну ты молодчина.

– Не забыть бы только забрать их потом домой. Ты ведь не расстроился, что я отказалась от большого номера, правда?

– Да нет, меня все устраивает. Особенно если подумать о Лабане. Нехорошо было бы оставлять его там одного.

Два легких удара хвостом по краю собачьей лежанки показывают, что лабрадор услышал свою кличку. Он взглядывает на них, не поднимая головы. Два черных блестящих глаза среди черной шерсти.

– Прогулочка та еще у нас с тобой получилась, Лабанюшка, – говорит Ян Инге, тяжело плюхаясь на кровать. Хвост принимается вилять быстрее. Ян Инге наклоняется погладить пса по голове, потом со вздохом и пристаныванием стягивает с себя брюки.

– Мы с Лабаном минут пять были на воздухе, не больше, а вымокли насквозь. А у меня с собой только эти брюки, да еще костюмные.

Закончив распаковывать чемодан, Анетте задвигает его под кровать.

– Неужели так уж сильно промокли?

– А ты потрогай! Не хватало снова простудиться.

– Может, я попробую высушить твои брюки феном?

– Не получится. Вот смотри, штанины снизу сплошь заляпаны. Нет, придется надеть костюмные брюки со свитером.

Он берет мокрые брюки и скрывается в ванной. Анетте вздыхает и садится на кровать, на то место, где сидел муж. Наклоняется почесать животик псу. Красавчик наш. Лабан покряхтывает и ворочается, подставляя пузо. Запах теплого и влажного собачьего живота даже приятен. Она снова вздыхает. Гостиница производит вполне приятное впечатление, хозяин тоже, но в такую мерзкую погоду проведенные тут дни покажутся нескончаемыми.

– А ты обратил внимание на Дорте? Когда она вышла нас встретить. Глазки-то блестели, – громко говорит она.

– Да? Я не заметил, – доносится из ванной.

Ян Инге открывает кран, пускает воду. Чистит зубы, слышит Анетте.

Они договорились, что постараются видеть в этой истории хорошее. Дорте хочет как лучше, просто она привыкла всеми распоряжаться. Командует, указывает, вечно придумывает что-то новое. Вот как теперь, вытащила их сюда, не подумав, что пожилые люди не так уж любят сюрпризы. Родители чувствуют себя лучше всего в привычной обстановке, вылазки вроде этой – ненужная встряска для них. Видно было, как устал отец в дороге. А кому пришлось бежать к машине с зонтиком, чтобы они не промочили ноги? О подобных вещах Дорте не думает. Ян Инге тоже подскочил, помочь с чемоданом. Неудивительно, что промок.

Вот он появляется из ванной в семейных трусах и майке.

– Жду не дождусь посмотреть на новую машину Карла. Вроде он стоял в очереди на зарядку, как сказала Дорте. У него что, есть деньги на электромобиль?

– Что-то не верится. Может быть, он его арендовал.

– Он же вечно был помешан на экологии. Но поехать на электромобиле сюда?

Анетте пожимает плечами. Лабан издает недовольный звук, как бы привлекая внимание к тому, что почесывание живота прекратилось. Анетте еще пару раз проводит ладонью по гладкому меху и поднимается. Переодеваться в номере вдвоем тесно, но в конце концов дело сделано. На нем костюмные брюки и синий джемпер, на ней видавшая виды черная юбка-колокол и широкая цветастая блузка, скрывающая расплывшуюся талию. Анетте расползлась за последний год, в такт с приливами и перепадами настроения. Она всматривается в свое и мужа отражение в темной поверхности окна. Снаружи по стеклу стекают потоки воды, из-за этого их фигуры выглядят странно искаженными, как на слишком ярко освещенной сцене.

– Я сейчас, – говорит она, берет косметичку и уходит в ванную.

Когда она возвращается в комнату, Ян Инге стоит там, засунув руки в карманы. Прямой как шпала. Ее муж. Она почти уже и не замечает его, а он совсем не замечает ее. Она могла бы выйти с тушью, полосками размазанной по щекам, он бы и не пикнул. Она берет его под руку.

– Ну пойдем. Придется выгулять Лабана после ужина.

Она старается не смотреть на собаку, но, когда они выходят из номера, спиной чувствует разочарованный взгляд лабрадора. Коридор освещен плохо. Если у входа все выглядит притягательным, светлым, современным, то в этой части комплекса с восемью-десятью номерами обстановка попроще. Номер, который достался им, расположен вплотную к застекленной галерее, ведущей к приемной. Два удобных кресла в галерее повернуты в сторону темноты за окнами. Раздвижная дверь ведет на террасу, покрытую кучками мокрой пожухлой листвы. Насладиться пребыванием на открытом воздухе не получится. Но в фонарях, двойники которых полыхают в оконном стекле, теплым светом горят стеариновые свечи. Из приемной доносится негромкая джазовая музыка. У стойки притулился Карл, на плече у него висит огромная сумка. Ярко-желтая, на боку угловатые черные буквы. Какая-то спортивная марка, не знакомая ей.

– Сеструха! – восклицает он, спуская сумку на пол. Он выше и ее, и Яна Инге, и когда обнимает их, они носом утыкаются ему в грудь.

– Я так рад, что добрался наконец! Все уже тут? Я чуть не застрял по дороге…

Ян Инге вышел на крыльцо и приоткрыл входную дверь. Площадку между домами освещают только пара слабых лампочек, от факелов хозяину пришлось отказаться, слишком уж ветрено, и дождь льет как из ведра.

Ян Инге осматривается.

– А где твоя машина? У тебя ведь новая?

Карл расплывается в улыбке.

– Новехонькая. Это наш фирменный автомобиль!

– Фирменный? – спрашивает Анетте.

Мужчины топчутся на крыльце, Анетте довольствуется тем, что выглядывает в дверь. Рядом с их черным “гольфом” стоит маленький зеленый грузовичок. Она пытается разобрать логотип.

– Call of – “Call of the Wild”[1], – сияя улыбкой, оборачивается к ней Карл. Зубы у него невероятно белые. Наверное, кажутся еще белее из-за того, что он так загорел. Его жизнь проходит под солнцем. Когда люди спрашивают, чем занимается ее брат, Анетте толком не знает, что ответить. А, мой младший брат, он занимается серфингом. Нет, он не какой-нибудь лоботряс, он инструктор. А еще он катается на сноуборде. Иногда он учит людей кататься на лыжах. В семье давно уже не пытаются отслеживать, где он находится в то или другое время. Вот теперь он, значит, приехал из Марокко. Прошлым летом он ошивался на западной окраине Норвегии, на полуострове Стад; они узнали об этом из присланного Дорте отцу с матерью репортажа о тамошних серфингистах. Мать глаз не могла оторвать от фотографии сына, красующегося под гребнем мощной волны. Какой же он сильный.

Вот так он и живет. Анетте щурится, пытаясь сквозь дождь получше разглядеть в темноте машину. Так теперь, значит, у него своя фирма?

Анетте возвращается в дом, а следом за ней и Карл с Яном Инге. Говорят о машинах. Яна Инге хлебом не корми, дай поговорить о машинах. Больше никому в семье это не интересно. Но сейчас и у Карла в голосе звенит восторг. Наверняка он пытается убедить Яна Инге в преимуществах электромобиля. Ну-ну, это будет непросто.

– Ага, вот и наши юбиляры! – радостно восклицает Анетте. И действительно, вот они. Отец, как обычно, на шаг впереди. Хотя у него имплант бедра. Отец высок и сутул, пресловутая несгибаемая береза в шторм, символ силы духа норвежцев[2]. На лице у матери, увидевшей торопящегося обнять их Карла, расцветает лучезарная улыбка. Подхватив мать под руку, Карл ведет ее к креслу возле камина. Анетте спешит убрать с дороги тяжелую сумку брата.

– Как хорошо, что мы тут все вместе, – говорит мать, гладя Карла по щеке, и усаживается в кресло.

– А где же Дорте? – спрашивает отец. Он так и стоит посреди комнаты.

– Небось нежится в бассейне, – улыбается Анетте. – Мне кажется, она была рада, что больше никто не захотел поселиться в дорогом номере.

– Да уж нет, фу. В такую погоду лучше нос из дому не высовывать.

– А меня никто не спрашивал, не хочу ли я номер с бассейном, – говорит Карл.

– Раньше приезжать надо, – усмехается Ян Инге. – Не терять время в очереди на заправку.

– Ладно, пойду распакуюсь.

Повесив сумку на плечо, Карл забирает со стойки ключи.

– Смотри не копайся, – кричит мать ему вслед. – Ведь мы сейчас садимся за стол? – обращается она к Анетте, устроившейся на соседнем кресле.

– Через десять минут. Папа, иди и ты посиди с нами!

Отец не отвечает. Повернувшись к ним спиной, он рассматривает одну из многочисленных черно-белых фотографий в рамках, развешанных на стенах приемной. Видимо, это все сцены из жизни хутора в прежние времена. Над камином же висит большая абстрактная картина маслом. Резкие оранжевые мазки, сходящиеся в окружность. Может быть, это солнце так изображено? Как бы то ни было, никакого другого солнца им здесь не видать.

Потрескивание дров в камине сливается с шумом дождя. Время от времени налетает такой сильный шквал, что заглушает своим мощным завыванием все прочие звуки. Должно быть, всю ночь будет хлестать. Так что какая бы погода завтра ни была, развезет так, что не погуляешь, ужасается Анетте. Придется им, хочешь не хочешь, торчать здесь, укрывшись за этими тяжелыми бревенчатыми стенами. Отец осатанеет. Дома он всегда находит себе дело: покрасить забор, помыть машину, покосить газон, вычистить водостоки, выкопать канаву. Он ненавидит быть в центре внимания, выслушивать поздравительные речи. Анетте знает, что у него душа не лежала к этой поездке, он чуть ли не открытым текстом говорил это.

– Пойду схожу за ней, пожалуй?

Отец стоит у окна, выходящего во двор. Прищуривается, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь струи воды. Анетте поворачивается к нему, плетеное кресло под ней издает противный скрип.

– Нет, папа, не нужно. Ради бога, не выходи под дождь.

– Но ведь уже семь часов? – спрашивает мать.

В дверях появляется Ян Инге, ходивший посмотреть, как движутся дела в столовой.

– Все готово, – говорит он. – Стол накрыт, свечи зажжены, а запах просто божественный.

– Но мы же подождем Карла и Дорте, правда? Куда спешить-то? – Анетте сама слышит, как резко звучит ее голос.

– Конечно-конечно, – бормочет Ян Инге, подвигая себе кресло.

– Как хорошо у тебя лежат волосы, мама, – спешит вставить Анетте. Она знает, что накануне мать побывала в парикмахерской. А когда Анетте заходила к родителям последний раз, мать показала ей купленное специально к юбилею новое платье. Наверняка она придержит его до завтрашнего вечера. До круглой даты. Анетте подозревает, что мать на самом-то деле ждала этой поездки, хотя ахала и охала не меньше своего супруга. Супружника, так она его называет. Вот сейчас супружник подошел к камину и бросил в него полешко. Пламя вспыхивает целым веером искр.

– Ну зачем, – вздыхает мать. – Мы же скоро садимся за стол.

– Уютнее с огнем в камине, – говорит Ян Инге.

Потянуло сквозняком, искры в камине вспыхнули с новой силой. Отряхнув в тесной прихожей зонтик, входит Дорте.

– Ой, дверь закрывай как следует, – говорит Анетте. – Сквозняк.

Чтобы дверь закрылась плотнее, Дорте приходится пнуть ее ногой. Длинные, не вполне обсохшие волосы Дорте распущены по плечам. Она переоделась в светлый джемпер с капюшоном и в джинсы с бахромой и блестящими заклепками на карманах. Вот так, значит, одеваются теперь женщины в Осло, думает Анетте. В тридцать ли, сорок или пятьдесят лет. Отчетливее, чем когда-либо, она осознает, что принадлежит иному поколению, чем брат и сестра. Между ней и близнецами разница в десять лет, но кажется, что все двадцать. Может быть, из-за того, что ни Дорте, ни Карл не завели семьи, у них нет детей. Может быть, из-за того, что оба они одеваются так же, как Анеттины дочки и их друзья.

– Вот и наша водяная нимфа, – улыбается отец.

– Ага, завидуйте мне. – Подойдя к отцу, Дорте одной рукой обнимает его за плечи. – Бассейн просто чудо. Если захочется посидеть в нем, заходите, попробуйте!

– Я хочу! – Карл ступает в мерцающий круг света от горящего в камине огня. Дорте снимает руку с отцовского плеча и бросается брату на шею.

– Успел-таки! – Обернувшись к остальным, она разводит руками. – Ну вот мы все и в сборе. Разве не здорово!

Здорово. Слово звучит в каминной резко и пронзительно. Никто не знает, как отозваться на этот возглас. Кто-то бормочет “ну да”, а Карл, натянуто улыбнувшись, похлопывает сестру по спине. Как на заевшей кинопленке, показывающей один и тот же кадр. У Анетте свело шею, это она неудачно повернулась в кресле. Надо бы вернуться в прежнее положение, лицом к родителям, сказать, что, конечно, здорово, так классно. Но она впала в ступор. Анетте видит Яна Инге, видит Дорте и Карла, а из-за их спин появляется идущий из столовой Уле, хозяин. Хлопнув в ладоши, он снова запускает показ кинопленки.

– Ну что ж, я рад приветствовать всех вас у нас, на хуторе Иннсетра. Прошу к столу!


Дорте

Она заранее спланировала, кого куда усадить, но отец устремился вперед и плюхнулся на ближайший стул. Остальные потянулись за ним, а не может же Дорте заставить их пересесть. Она-то думала, что разместит Карла рядом с матерью, но туда уселась Анетте. А они и так частенько видятся. Дорте досталось место с угла, напротив нее отец, а рядом – Карл. Не так она это себе представляла. Но все уже включились в общий разговор. Устраиваются поудобнее, разворачивают салфетки.

Когда она вечером чуть пораньше заглянула в полутемную столовую, помещение выглядело блекло. Теперь же стол освещают живые свечи в начищенных до блеска латунных подсвечниках. На бревенчатых стенах тоже закреплены подсвечники с зажженными сальными свечами. От этого по комнате разливается неяркое мерцающее сияние. Кружевные занавески, хлипкая защита от черноты и сырости за окном, задернуты, но звук барабанящего по стеклу дождя приглушить не могут.

Мать обнаружила, что тарелки тут такие же, как в сервизе, подаренном им на свадьбу, только другой расцветки. Вот так совпадение! Отец возражает, что это не так, не помнит он такого сервиза. Мать стоит на своем. Они всегда друг друга поддерживают, но в то же время каждый старается выказать свое превосходство – не сильно, но явно выпячивая свою роль. Ян Инге, как обычно голодный, набрасывается на лепешки и сметану. Сама же Дорте ищет глазами вино. На столе одни только кувшины с водой. Дорте встает и наливает всем воды.

Но вот Уле несет две бутылки вина и штопор. На нем все тот же красный передник. Или, может быть, он заменил его другим. Накрахмаленным, наглаженным, без единого пятнышка. Хозяин останавливается у торца стола и снова с улыбкой приветствует собравшихся, откупоривая в то же время одну из бутылок. Разглядев этикетку с белой птицей, Дорте одобрительно кивает.

– Я полагаю, вы все проголодались, – говорит Уле. – Поэтому не будем тянуть с ужином. Не стану сегодня подробно рассказывать вам историю хутора. Подождем до завтра.

Понюхав пробку, он подмигивает Дорте.

– Выбор вина к завтрашнему обеду подробно обсуждался с винным экспертом вашей семьи. Но сегодня за столом главный я. И к традиционному рагу из лося я решил подать бутылочку “Коломбье Кроз-Эрмитаж”.

Показав всем этикетку на бутылке, Уле начинает разливать вино. Винтаж он не называет, сообразив, видимо, что аудитории это не слишком интересно. Первыми наполняет бокалы золотых юбиляров. Дорте в последнюю очередь. Когда он наполняет ее бокал, Дорте замечает, что в каждый он налил абсолютно одинаковое количество.

– Сейчас вернусь, – говорит он и удаляется с пустой бутылкой.

– Пора поднять бокалы! – говорит Дорте и так и поступает. В пламени живых свечей вино мерцает глубоким красным сиянием – священное, ясное и сияющее пространство, куда они могут торжественно вступить. Все пятеро подчиняются ей, тоже поднимают бокалы, обмениваются взглядами. Испытующими? Любящими? Или просто вежливыми? Неужели никто ничего не скажет? Придется Дорте самой.

– За вас, Анна и Юн!

Мать с отцом смущенно улыбаются, но послушно чокаются друг с другом. Но вот появляется угощение. От большой кастрюли, которую Уле ставит на стол, поднимается благоухающий пар. Уле вонзает в нежную массу из мяса, томатов и овощей огромную ложку. Слегка поклонившись, удаляется. Ужин подан.

Карл берется накладывать рагу, просит мать дать ему свою тарелку. Когда он протягивает за ней руку, Дорте видит на рукаве темно-зеленого джемпера эмблему, которой она раньше не замечала. Воющий волк и слова, которые она пока не успела разобрать. Но пока не утолен первый голод, она выбрасывает это из головы. Вот Ян Инге поворачивается к Карлу и просит его рассказать о своей фирмe.

Карл кривится и говорит, что лучше они потом это обсудят. Но теперь уже все за столом навострили уши.

– Что за фирма? Ты основал дело? – спрашивает Дорте.

Мать смотрит на Карла и прекращает жевать, отец же невозмутимо просит Яна Инге передать лепешки.

Карл поворачивается к Дорте:

– Дa, мы с одним приятелем основали компанию.

– Call of the Wild, – тщательно выговаривает Ян Инге. Ирония в его голосе слышна невооруженным ухом. Теперь и отец поднимает глаза на сына. Но тут же снова переключается на еду. Старательно разрезает лосятину на совсем мелкие кусочки. Что-то с зубами? Дорте разглядывает эмблему внимательнее.

– Поздравляю, – говорит она. – Надо же, собственная компания? С эмблемой и всякими прибамбасами?

– И с фирменным автомобилем, – вставляет Анетте.

– А чем будет заниматься ваша компания? – спрашивает Дорте.

– Мы будем организовывать туры, – отвечает Карл. – Подальше от человеческого жилья. Для небольших групп, которые хотели бы теснее познакомиться с жизнью природы.

– А… когда это вы успели? – Дорте не может скрыть изумления. – В смысле, ты же месяцами не вылезал из Марокко, и вообще…

# Примечания

1

Книга Джека Лондона “Зов дикой природы”, в русском переводе “Зов предков”. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

“Береза в шторм” (1849) – картина художника Юхана Кристиана Дала, известная в Норвегии каждому школьнику.