# Гейм-поинт

Юлия Кот

Катя закончила со спортом – но жизнь только начинается.

Петя, наоборот, выходит на новый уровень: высшая лига, другой город, давление, которого он раньше не знал. Они вместе уже несколько лет – и впервые вынуждены проверить свои чувства расстоянием, ревностью и взрослением, которое происходит слишком быстро.

Пока Петя борется за место в команде и пытается не потерять себя под грузом ожиданий семьи и тренеров, Катя ищет новую опору – в учебе, работе с детьми и собственном голосе, который долго заглушали чужие требования. Ошибки, ссоры, неожиданные встречи, старые друзья и новые испытания ставят их перед вопросом: можно ли сохранить любовь, когда каждый становится другим?

> Каждому, кому казалось, что игра уже проиграна. Тишина между четвертями – это не конец. Это момент перед новым началом.

© Юлия Кот, текст, 2026

© Nelly Winslet, иллюстрации, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

В оформлении использованы материалы Shutterstock

## 1. Петр

– Держу пари на пятьсот рублей, что ты не сможешь попасть в кольцо с этого места с закрытыми глазами.

Голос Кати прозвучал прямо у него за спиной, заставив вздрогнуть. Петя обернулся. Она стояла под щитом, скрестив руки на груди, и смотрела на него с тем самым выражением, которое про себя он называл убийственным. Убийственным для его сердца, конечно. Катя свела к переносице светлые брови, и Пете захотелось разгладить пальцем образовавшуюся морщинку.

Весь зал «Оникса» был в их распоряжении. Где-то на трибунах Рома с Никитой о чем-то спорили, размахивая руками. Василиса снимала их на телефон, и Петя мог поставить что угодно на то, что это видео потом окажется в социальных сетях, а сопровождать его будут смешные подписи.

– Пятьсот? – Петя подбросил мяч и поймал его одной рукой. – Я стою дешевле двойного бургера и большой колы?

– Сравнивать себя с моей любимой едой – заведомо проигрышная позиция, Краснов, – парировала Катя. – В прошлую среду ты промазал с полуметра.

– Это был тактический промах! Хотел дать Ромке почувствовать себя победителем, когда он забросил трехочковый.

– Ага, конечно, – Катя рассмеялась, и звук этот, звонкий и чистый, эхом разнесся под сводами пустого зала. – Итак, ставка? Или боишься проиграть?

Петя посмотрел на нее: на ее улыбку, от которой появлялись ямочки на щеках, на огонь в голубых глазах. Он наблюдал, как солнечный свет из высоких окон падает на светлые волосы, словно создавая вокруг нее свечение. Видел знакомую родинку над губой. И понимал, что через неделю он не сможет просто так обернуться и увидеть ее.

– Ладно, – Петя сделал несколько шагов к центру зала. – Но, если выиграю, ты едешь со мной в Ростов. В багажном отсеке поезда. Будешь моим талисманом.

– В багажном не поеду, только первым классом, – Катя покачала головой, но улыбка не сошла с ее лица.

– Эй, голубки, да меня ж сейчас тут стошнит! – раздался крик с верхних трибун. – Вы будете играть или глазами друг друга сверлить? Меня еще «Геншин» [1]ждет, я на боссе застрял, а вы тут романтику разыгрываете!

Рома Волков свесился через перила, изображая смертельную тоску. Рядом, развалившись на скамейке, сидел Никита. Он ничего не говорил, лишь наблюдал за ними с легкой, понимающей ухмылкой. Василиса, расположившаяся на ступеньке ниже, щелкнула кадр.

– Иди играй в свой «Геншин». Кого ты там вчера «крутил»? Шило… шило какое-то… Не понимаю, как можно «крутить» персонажа игры… – фыркнула Катя, не отводя взгляда от Пети.

– Шилонен[2], а не Шило! – заржал Ромка. – А «крутить персонажа» – это просто сленг такой, я трачу внутриигровую валюту, чтобы получать случайных перс…

Василиса стукнула Волкова по коленке, отчего тот запнулся.

– Душно стало, Ром, форточку бы открыть, – хихикнула она.

– Да Катька сама спросила, – надулся тот.

– Э, за «Катьку» сейчас от меня получишь, – отозвался с паркета Петя.

– Ладно, ладно, Катерина, – поднял руки Волков.

– Бросай уже, – шумно выдохнула она. – Пока я не передумала и не подняла ставку.

– Молодец, Морозова, вот это по-нашему! – поддержал Рома. – Тысячу с него содрать надо, минимум!

– Рома, – обернулся к нему Петя, – а ты не хочешь тоже поспорить? На то, что я попаду?

– С закрытыми глазами? С центра? – Рома фыркнул. – Я лучше посмотрю, как ты проиграешь и будешь Кате всю неделю завтраки в постель носить.

– Он и так носит, – заметила Катя с притворной важностью.

Петя снова взглянул на Катю. На ее вызов. Он кивнул.

– Ладно. Тысячу. Но если попаду, ты признаешь, что я величайший баскетболист Волгограда. Вслух. При свидетелях.

– Ты и так величайший баскетболист Волгограда, – тихо сказала Катя, и в ее голосе не осталось и следа от шутки. – Просто иногда об этом забываешь.

Их взгляды встретились. Все, что пряталось за шутками, внезапно испарилось, как капля воды на раскаленном камне. Шутки закончились. Осталась только правда, которая висела между ними тяжелым, невысказанным грузом. Правда о том, что через несколько дней этот зал, эти крики, этот смех – все это останется в прошлом.

Петя глубоко вдохнул и закрыл глаза.

Тьма.

Только звуки: его размеренное дыхание, далекий гул города за стенами, биение собственного сердца в ушах. Он представил траекторию. Мысленно увидел, как мяч описывает идеальную дугу и точно, без единого касания дужки, проходит через сетку. Он чувствовал вес мяча в руках, шершавую поверхность. Чувствовал, как напрягаются мышцы ног, спины, плеча.

Он сделал бросок.

Мяч покинул его пальцы. Петя не открывал глаз, слушая. Тишина в зале была оглушительной. Даже Волков притих.

Все замерли, следя за полетом. Катя – сжав кулаки. Рома – высунувшись с трибуны. Никита – приподнявшись с места. Василиса – не опуская телефона.

Мяч, казалось, летел бесконечно долго.

И вот – легкий, скользящий звук. Идеальное чистое попадание. Даже щит не дрогнул.

– ДА КАК ТАК-ТО?! – завопил Рома. – С ЗАКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ, КАРЛ! Это же… это же читерство! Ты там глаз приоткрыл, я видел!

– Молчи, неудачник, – рассмеялась Василиса, снимая его возмущенное лицо.

– Я… я даже не… – Рома начал заикаться. – Никит, ты видел? Это физически невозможно!

– Видел, – спокойно ответил Никита. – Бросок чистый. Признавай, Краснов велик.

Петя наконец открыл глаза. Первая, кого он увидел, – это Катя. Она стояла, все так же скрестив руки, но теперь на ее лице сияла самая широкая, самая победоносная улыбка, какую он только помнил у нее.

– Ну что, величайший, – сказала она, подходя к нему. – Готовь тысячу. Потому что пари было о том, что ты НЕ попадешь.

Петя остолбенел.

– Что?

– Ты же слышал. – Катя остановилась в паре сантиметров от него, подняв подбородок. – «Держу пари, что ты НЕ СМОЖЕШЬ попасть». Ты попал. Значит, проиграл.

Рома на трибуне зашелся в истерическом смехе, катаясь по скамейке.

– О-О-ОУ! Вот это поворот! Я признаю, что Морозова просто гений! Краснов, плати, не позорься!

Петя смотрел на Катю, на ее хитрющие, сияющие глаза. И вдруг рассмеялся. Рассмеялся так, что у него заныли мышцы пресса. Он схватил ее за талию, поднял в воздух и прокрутил вокруг себя.

– Я поймал самую опасную мошенницу!

– Пусти! – она хохотала, отбиваясь. – Плати долг! Тысячу рублей! Я их на пару двойных бургеров потрачу!

Он поставил ее на ноги, но не отпустил, глядя в ее смеющиеся глаза.

– Ладно, – сказал он. – Забирай. Все равно самое дорогое, что у меня есть, уже твое.

Катя прекратила смеяться. Ее улыбка стала мягче, грустнее. Петя положил ее ладонь себе на грудь.

– Эй, а можно нам уже не смотреть на эту мыльную оперу? – прокричал Рома. – Я голодный! И вы все мне должны моральную компенсацию! Идем уже!

– Идем, – крикнула ему Катя, не отводя взгляда от Пети. – Сейчас.

Она встала на цыпочки и быстро, по-воровски, поцеловала его в губы.

– Это аванс, – прошептала она. – Остальное – потом.

Катя развернулась и побежала к выходу, догоняя Василису. Рома что-то кричал им вслед, размахивая руками. Никита спускался с трибун неспешной, уверенной походкой.

Петя остался один в центре зала. Он подошел к мячу, поднял его. Провел рукой по шершавому щиту, нащупав ту самую вмятину и нарисованный когда-то смайлик. Он посмотрел на уходящих друзей. На пустеющий зал.

Он попал с закрытыми глазами. Но сейчас, с широко открытыми, он не был так уверен в своем будущем, как несколько минут назад. Он чувствовал лишь одно – острую, режущую боль предстоящего прощания и сладкий привкус ее поцелуя на губах.

– Краснов, шевелись! – донесся с порога голос Ромы. – Хватит впадать в тоску, а то мне самому тошно станет!

Петя глубоко вдохнул и побежал к выходу, к ним, к своему последнему недельному счастью.

## 2. Катерина

Воздух в коридоре главного корпуса Волгоградской государственной академии физической культуры был густым, как кисель, и состоял из тысячелетней пыли с высоких потолков, запаха кофе, похоже, впитавшегося в стены, едкой резины кроссовок и еле уловимого аромата лака для паркета, который давно уже стерся, но чей призрак до сих пор витал под сводами. Для Катерины Морозовой это был запах нового мира. Она стояла в очереди из двадцати человек, сжимая в руке папку с документами, и чувствовала себя актрисой, которую заставили играть не свою роль в незнакомом спектакле.

Папка была тяжелой. Не физически – внутри лежали всего лишь копии паспорта, аттестата, состоящего сплошь из пятерок, и медицинская справка. Ее тяжесть была в том, что каждый из этих листов казался кирпичиком в стене, которую она добровольно возводила между своим прошлым и будущим. Прошлым, где пахло гимнастическим ковром и канифолью. Будущим – туманным, безликим, пахнущим вот этим самым коридором: пылью и чужими амбициями.

Впереди нее две девушки оживленно обсуждали, как будут «валить» сессию и какие пары можно прогуливать. Сзади парень с накачанными бицепсами уверенно рассказывал другу, что его заставили поступить сюда родители, чтобы получить «хоть какую-то бумажку». Катя слушала этот гул чужих жизней и думала о том, что ее собственная жизнь будто застыла в подвешенном состоянии, как пылинка в солнечном луче, пробивавшемся из высокого окна.

Она боялась. Ей казалось, что она подошла к выбору с умом: закончила карьеру гимнастки, чтобы стать тренером. Катя убеждала себя, что это именно то, чего она хочет, что она и правда устала от соревнований и своих амбиций и что быть простым тренером – ее призвание, но сейчас ей стало страшно. Тот огонь, тот азарт, что горел внутри все эти годы, постепенно угасал, оставляя после себя лишь пепел рутины и усталости. Гимнастика из любви всей жизни превратилась в работу. А работа, как известно, должна приносить деньги. И тогда возник этот «разумный» вариант – пойти в педагоги. Получить диплом. Работать с детьми в школе или обычной секции. Не растить чемпионов, а просто прививать любовь к движению. Это казалось безопасным. Правильным. Но сейчас, в этом шумном большом коридоре, ее охватывали сомнения, острые и тошнотворные. А не убегала ли она? Не пряталась ли за ширмой «разумного выбора» от необходимости искать свой, особенный, пугающий и потому такой притягательный путь?

– Морозова Екатерина? – Голос секретаря приемной комиссии, женщины лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом, вывел ее из оцепенения. – Проходите, подавайте документы.

Катя механически прошла в кабинет и протянула папку. Женщина, представившаяся Светланой Петровной, бегло, с профессиональной бесстрастностью проверила бумаги.

– Отличный аттестат, – отметила она. – И спортивные достижения впечатляют, – секретарь одобрительно кивнула, просматривая грамоты и выцветшие фотографии с подиумов. – Мастер спорта по художественной гимнастике. Призер первенства ЮФО. Почему решили уйти из большого спорта? У нас, кстати, есть и спортивное направление, можете подать документы и туда.

Вопрос прозвучал как удар хлыста. Прямой, неудобный, вскрывающий все ее незажившие раны.

– Хочу попробовать себя в педагогике, – коротко ответила Катя, чувствуя, как горит лицо. – Работа… тренером… мне интересна.

– Понимаю, – Светлана Петровна вздохнула, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление. – Обидно терять такую спортсменку, но вы молодец, что нашли в себе силы перестроиться. Жизнь на этом не заканчивается. – Она поставила печать на заявлении, и этот глухой стук напомнил Кате хлопок закрывающейся двери. – Поздравляю, вы поданы. Подпишите здесь.

Катя подписала дрожащей рукой. Буквы вышли корявыми. Все. Точка невозврата пройдена. Она вышла из кабинета, чувствуя себя не победителем, зачисленным в вуз, а предателем. Предателем самой себя, своих лет упорства и труда, своих медалей, которые теперь будут просто пылиться на полке, как немые свидетели прошлой жизни.

Она шла по коридору, и ей казалось, что все эти посторонние парни и девушки смотрят на нее и видят: вот неудачница, которая не смогла, не дотянула, сломалась и теперь ищет себе удобную клетку. Чтобы заглушить этот навязчивый, ядовитый голос, она достала телефон. Большим пальцем вывела:


Она хотела добавить: «Мне кажется, я совершила огромную ошибку», но стерла. Петя и так был поглощен грядущим переездом и новым контрактом, своим собственным прыжком в неизвестность. Катя всегда умела справляться с проблемами, спорт научил ее быть сильной и полагаться на себя и свои возможности.

Ответа не последовало. Она сунула телефон в карман и почти бегом, будто за ней гнались призраки ее несостоявшегося будущего, покинула здание академии.

Катя шла по городу, не разбирая дороги, и ноги сами понесли ее к старому спорткомплексу «Юность». Сезон еще не начался, и от этого знакомое до слез место казалось заколдованным, погруженным в летнюю спячку. Она толкнула тяжелую дверь и зашла внутрь.

Пустые трибуны, зачехленные маты, мостик, по которому она ходила сотни или тысячи раз… Она направилась к главному залу, присела на корточки и прикоснулась к ковру. Здесь, на этом самом месте, Катя показала свою первую программу с лентой, она помнила тот день, словно тот был вчера. И здесь же, спустя годы, осознала, что больше не может соревноваться не с соперницами, нет. С самой собой.

– Морозова? Что ты тут бродишь как привидение?

Катя вздрогнула. В проеме двери стояла Ирина Викторовна, ее бывший тренер. Она поправила прическу, которая и без того всегда была идеально гладкой, и сузила глаза, рассматривая сверху вниз Катерину, все еще сидящую у ковра. Так Ирина Викторовна походила на грозную орлицу.

– Здравствуйте, Ирина Викторовна. Я… просто.

– «Просто» в «Юность» не приходят, – отрезала тренер, приблизившись. Она приподняла идеально очерченные брови. – Что случилось?

Катя опустила взгляд. Ирине Викторовне, которая была ее тренером с тех самых пор, как Катя впервые переступила порог «Юности», врать было бесполезно.

– Документы подала. В академию. На педагога.

Ирина Викторовна несколько секунд молча смотрела на нее.

– Поздравляю с поступлением, – произнесла она наконец, и в ее ровном голосе не было ни радости, ни осуждения. – И почему у тебя при этом лицо, будто ты турнир проиграла? Помнится, когда ты уходила из спорта, то была счастлива, говорила, что устала.

Ирина Викторовна потерла крючковатый нос, поджала губы – она всегда так делала, когда была чем-то недовольна.

– Не знаю. Казалось, это единственный разумный выход. Стабильность, диплом… Но сейчас… По-моему, я только что предала все, чему посвятила жизнь, – пробормотала Катя, рассматривая ковер так, словно ответы были скрыты в его гладком ворсе.

– Выход? – Ирина Викторовна фыркнула, и в ее голосе прозвучала насмешка. – Катя, жизнь – это не шахматная задача с одним правильным ходом. Тренер в секции – это не приговор, не конец пути. Это может быть началом чего-то абсолютно нового. Твоего. Но если ты идешь туда с ощущением, что это «выход», а не «вход», если ты идешь с опущенной головой и выключенным сердцем, ничего хорошего не выйдет. Ни для тебя, ни для детей.

– А как… как его включить? – прошептала Катя, и в ее голосе звучала настоящая детская растерянность.

– Начать с малого. Хочешь попробовать? У меня как раз освободилось место тренера в группе для малышей. Начало тренировок – через неделю. Приходи. Посмотришь, твое это или нет. Без всяких обязательств.

Предложение повисло в воздухе. Это не было решением всех проблем, но появился хотя бы лучик света в ее сегодняшней тьме. Не «выход», а… «вход». Вход во что-то новое.

– Я… я подумаю, – сказала Катя и почувствовала, как камень на душе сдвинулся с места.

– Подумай. А теперь иди, Морозова. У тебя, кажется, свидание, – Ирина Викторовна мотнула головой в сторону окна.

Катя посмотрела на улицу и увидела Петю. Он сидел на лавочке напротив, в своем идеально выглаженном черном худи и с растрепанными рыжими волосами, закинув ногу на ногу, и что-то лениво листал в телефоне. Вид у него был такой умиротворенный и до боли знакомый, что у нее екнуло сердце.

Когда Катя вышла на улицу, хлопок двери заставил Петю поднять голову. Он убрал телефон и одарил ее идеально ровной белозубой улыбкой – спасибо родителям-стоматологам, – от которой веснушки вокруг его глаз собирались в веселые созвездия.

– Ну что, официально студентка? – подмигнул он.

– Официально, – она подошла и пнула его кроссовку носком своего кеда. – А ты, Рон Уизли домашнего разлива, чего тут прохлаждаешься?

– Рон Уизли? – обиженно проворчал Петя. – Да я как минимум тот красавчик его старший брат, ну тот, который закадрил белокурую красотку вроде тебя…

Катя стукнула его по плечу.

– Я-то красотка, как Флер Делакур, а вот ты далеко не Билл Уизли. Билл умный, а вот насчет тебя, Краснов, у меня есть сомнения…

– Ах, – он картинно схватился за сердце, – твои слова ранили меня. И мне не остается ничего иного, как вызвать тебя на дуэль… Готовь волшебную палочку! Какое там заклинание надо использовать?..

– Запрещенное, – фыркнула Катя.

– Погоди-погоди, я вспомню, – Петя нахмурил выгоревшие на летнем солнце брови, – «Вингардиум левиоса»?

– Да… точно не Билл Уизли.

* * *

На набережной было по-летнему людно. Они нашли своих на привычном месте – под раскидистым тополем, который вот-вот начнет желтеть с наступлением осени. Рома, как и предсказывал Петя, сидел, сгорбившись над пакетом с семечками, и с подозрением поглядывал на пролетающих голубей. Никита, невозмутимый, как скала, опершись спиной на дерево, читал что-то на своем вечно разряженном телефоне. А Василиса, прищурившись, ловила на камеру закат, окрашивавший Волгу в золото и пурпур.

– А вот и они! – провозгласил Рома, увидев их. – Я уж думал, вы попали в петлю времени. Кать, поздравляю с переходом на темную сторону! Педагог… – Он содрогнулся. – Хотя с твоим-то характером…

– Знаешь, Ром, ты никогда тактом не отличался, – сурово глянула на него Катерина.

– Волков, ты, конечно, как скажешь, – Василиса пихнула его локтем. – Катюша, не волнуйся, ты будешь лучшим тренером на свете!

– Да а чего я сказал-то… – потер тот макушку.

– Она не учиться, а командовать идет, – вставил Петя, опускаясь на траву рядом с Никитой. – Опыт у нее есть. Меня вот три года дрессирует…

– И плохо получается, – парировала Катя, садясь рядом. – До сих пор носки по всей комнате разбрасываешь.

– Это система! – возмутился Петя. – Я так ориентируюсь. Убрал носки – потерялся в пространстве.

Василиса включила камеру на телефоне.

– Молчите все, идеальный кадр. Закат, река… Рома, можешь не плевать семечки в пакет так громко? Весь вайб портишь.

– Я растущему организму витамины добываю! – огрызнулся Рома, но шелушить семечки стал чуть тише.

– Волков, какие витамины? Тут жиры одни… – Василиса ткнула пальцем пакет.

– Это мой личный сорт витамина, – состроил тот гримасу.

Никита взъерошил светлые волосы, которые, как обычно, торчали в разные стороны. Он кивнул Кате:

– Приняли?

– Приняли, – подтвердила она.

– А ты вся в раздумьях, – констатировал он своим обычным, спокойным тоном. – Лицо у тебя не то чтобы самое счастливое…

Катя вздохнула.

– Наверное, ты понимаешь меня больше других…Ты ведь тоже ушел из спорта. Так странно. Всю жизнь одним делом заниматься, а потом вдруг резко все поменять.

– А кто говорит, что менять? – пожал плечами Никита. – Ты же не в кондитеры ушла. Спорт останется. Просто… с другой стороны баррикад. Это я теперь буду только болеть за Ваську, зато с лучших мест.

– Слушайте, а можно про спорт помолчать? – взмолился Рома. – У нас тут последние деньки свободы! Скоро мы с Петькой укатим к «Драконам» и этого спорта наедимся выше крыши. Ветрова тоже будет тренироваться без продыху…

– Предлагаешь пойти на крайние меры, чтобы отвлечь их? – подмигнул ему Петя.

– Конечно! Давайте в «Крокодила»! Только не на спортивную тематику! – объявил Рома. – Вы знаете, как отлично я изображаю пеликанов…

## 3. Петр

Последний вечер в Волгограде выдался на удивление теплым, даже душным. Воздух в комнате Пети был тяжелым и неподвижным, пахнущим свежевыглаженной формой, упакованной в вакуумные пакеты, и новыми кроссовками, три пары которых он купил накануне. Они были невероятно легкими и дорогими, пахли заводским клеем и баскетболом, мотивацией, которую ему обычно дарила новая тренировочная форма и обувь. Но сейчас они казались ему свинцовыми, а в груди поселилась тревога.

На столе, рядом с ноутбуком, лежал распечатанный контракт. Он был нетолстым, всего несколько страниц, но каждая буква на них давила на виски. «Петр Краснов обязуется…» Его отец, Александр Сергеевич, проштудировал каждый пункт с карандашом в руке, прежде чем одобрить подпись.

«Поздравляю, сын. “Драконы” – серьезный клуб, высшая лига. Они не раздают контракты просто так, – голос отца в день подписания был ровным, деловым. – Раньше я считал баскетбол твоим хобби. Но ты показывал отличные результаты и смог превратить это во что-то большее. И теперь у нас с тобой новые обязательства. Ты понимаешь?»

«Новые обязательства». Эта фраза, казалось, отпечаталась в воздухе его комнаты. Красновы не просто богатая семья. Они – династия. Его дед основал первую частную стоматологическую клинику, а отец превратил ее в сеть, известную на всю область и даже за ее пределами. Путь был предопределен: оба сына должны были стать блестящими врачами, продолжить дело, поднять престиж семьи на новый уровень. Старший, Леня, с его острым умом и золотыми руками, был идеальным кандидатом. На него и ставили.

Петя с детства был «другим» сыном. Тот, кто бегал с мячом, а не с учебником по анатомии. Тот, чьи интересы отец снисходительно называл «спортивными закидонами». И это было… нормально. На Леню – все надежды, для Пети – снисходительная улыбка. Пока Леня не уехал. Не сломал идеальную картинку.

И теперь все изменилось. Теперь Петино «хобби» стало единственным фамильным проектом. И вес этой внезапной ответственности был невыносимым.

Петя швырнул кроссовки на пол и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Он чувствовал себя так, будто его вытолкнули на стартовую линию и приказали бежать стометровку с привязанной к ноге гирей. Гирей под названием «родительские ожидания».

Он резко встал и подошел к окну. Его комната была на втором этаже, и он видел знакомый до боли двор: качели, покрашенные зеленой краской, песочницу, где они когда-то с Ромой строили замки, скамейку, на которой он впервые поцеловал Катю. Все это скоро станет прошлым. А что будет впереди? Квартира от клуба. Чужие стены. Жора Кленов, капитан команды, чьи фотографии с кубками он видел в Интернете. Хмурый, самоуверенный, со взглядом хищника. Конкуренция.

– Петр, ужин! – донесся снизу голос матери.

Спускаясь, он натянул на лицо привычную маску – легкую, слегка самоуверенную улыбку. В столовой пахло его любимой запеченной курицей с картошкой. Мама, Елена Витальевна, разливала по тарелкам суп. Отец сидел во главе стола, листая что-то на планшете.

– Ну что, готов к поездке? – начал отец, не отрывая глаз от экрана. В его голосе звучали серьезные, деловые нотки.

– Как никогда, – бодро ответил Петя, садясь на свое место.

– Маршрут построил? Завтра водитель будет в восемь. Точность – вежливость королей. И успешных людей.

– Я все помню, пап.

– Квартира, которую клуб предоставляет, по отзывам, хорошая, – продолжил отец, наконец обратив все свое внимание на сына. Взгляд отца был оценивающим. – Двухкомнатная. Тебе и Волкову. Смотри, чтобы этот твой друг тебя не отвлекал. Вы там не для вечеринок. Это работа, за которую клуб, между прочим, будет платить тебе зарплату.

– Александр, – тихо сказала мама, ставя перед Петей тарелку. Ее лицо было бледным. – Он и так волнуется…

– Он уже взрослый, Елена, – холодно парировал отец. – И должен учиться справляться с любым волнением. – Он перевел взгляд на Петю. – Ты показал хороший потенциал. Теперь его нужно реализовать.

Петя кивнул, ощущая, как стены родного дома, которые всегда были его крепостью, вдруг начали давить.

– Я… я постараюсь, – сказал он, и голос его прозвучал чуть тише, чем хотелось.

– «Постараюсь» – слово неудачника, – поправил его отец. – Нужно «сделать». В нашей семье всегда делали. Дед основал клинику с нуля. Я вывел ее на высокий уровень. Твой… – он запнулся, едва не произнеся имя, которого в этом доме больше не существовало. – Теперь твоя очередь. В своей сфере. Не подведи.

Мама ничего не сказала, лишь беззвучно сжала салфетку в руке.

* * *

Когда Петя, сославшись на усталость, поднялся к себе, в комнате уже стемнело. Он не стал включать свет, плюхнулся на кровать и уставился в потолок. Паника, которую он сдерживал весь вечер, начала подступать комом к горлу. Учащенное сердцебиение, холодные ладони. Что, если он не справится? Что, если его выгонят из команды после первой же недели? Он представил не гнев, а холодное, разочарованное молчание отца. Тот взгляд, который он видел после отъезда Лени, но теперь направленный на него. «И этот не оправдал надежд».

Телефон вибрировал на тумбочке. Он посмотрел на экран.


Он рассмеялся, и ком в горле немного ослаб.


Петя усмехнулся.

Внезапно раздался резкий, не терпящий возражений стук в дверь.

– Войдите, – глухо сказал Петя.

Дверь открылась. В комнате, озаренной лишь светом уличного фонаря, стоял отец.

– Все упаковал? – спросил он, окидывая взглядом комнату.

– Практически.

Отец подошел к столу, взял в руки контракт.

– Завтра начинается настоящая работа, Петр. Все, что было до этого, – подготовка. – Он положил бумаги обратно. – Ты теперь часть системы. Система требует дисциплины, отдачи и результата. Я рад, что ты нашел в себе амбиции. В нашей семье это ценится. И теперь эти амбиции нужно оправдать.

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым.

– Не дай им себя сломать. Там, в Ростове. И не отвлекайся. Ни на что. Фокус. Понимаешь? Только фокус на цели.

– Понимаю, – тихо ответил Петя.

– Отлично. – Отец кивнул и направился к выходу. На пороге он обернулся. – И, Петр… Не забывай, кто ты. И что ты теперь представляешь. И да, к тебе там гости. Этот твой… друг.

Раздался еще один стук, на этот раз быстрый и ритмичный, отец открыл дверь, пропуская Волкова.

В руке он держал огромный пакет с чипсами и сухариками.

– Принес приданое для нашей новой жизни! – объявил Ромка, вваливаясь в комнату. – Это стратегический запас. – Он ткнул пальцем в пакет.

Петя смотрел на эту абсурдную картину, и напряжение понемногу начало отступать.

– Ты же понимаешь, что нам все это нельзя?

– Ну, никто же не узнает об этом! – парировал Рома.

Петя не выдержал и рассмеялся. Настоящим, громким смехом.

– А зачем нам это все тащить с собой? В Ростове, что, чипсов и сухариков не существует?

– Об этом я не подумал! – Рома развалился в кресле. – И вообще, я хотел притащить с собой надувной матрас на случай, если кровать в моей комнате будет неудобной, но мама не дала. Ну ладно. Как ты, кстати? Готов к суровой правде жизни в «Драконах»?

– К «Драконам» я готов, а вот к тому, что мне целый год придется жить с тобой в одной квартире, – не очень.

– Я знал, что ты в восторге, просто скрываешь это, – заржал Волков.

* * *

Проводив Рому, Петя наконец лег в кровать. Он взял телефон. Высветилось уведомление о двух новых сообщениях.


И второе.


Он ответил Кате.


На сообщение Лени он не ответил. Но и не удалил его. Впервые за пять лет он оставил его в истории чата.

## 4. Петр

Пять лет назад

Тот вечер врезался в память Пети навсегда, словно шрам, который ноет при смене погоды. Не потому, что был каким-то особым, – напротив, все началось как самый обычный семейный ужин в их просторной, пахнущей дорогим кофе и антисептиком квартире. Четырнадцатилетний Петя, тогда еще нескладный, резко вытянувшийся подросток, только что вернулся с тренировки. Мышцы приятно ныли, в ушах стоял гул зала, а в кармане лежала записка от Кати – коряво нарисованное сердце, пронзенное баскетбольным мячом. Он млел от счастья, чувствуя себя на вершине мира.

В столовой пахло томленой говядиной с черносливом – маминым фирменным блюдом, которое она готовила только по особым случаям. За столом из темного дуба под массивной хрустальной люстрой сидели родители и Леня. Старший брат, двадцатилетний красавец-отличник, живая гордость семьи, только что вернулся с летней практики из престижной клиники в Вене. Он вел себя как-то тише и задумчивее обычного, но отец, Александр Сергеевич, этого, казалось, не замечал, излучая свое обычное деловое довольство.

– Так, Леня, – отец отложил внушительную серебряную вилку и откинулся на спинку стула, его взгляд остановился на старшем сыне. – Пока ты гонял по венским больницам, я кое-что обдумал. Профессор Бергман из университета Берна [3]не просто светило в области челюстно-лицевой хирургии. Он – гуру. Его методики – это будущее. У меня там есть кое-какие связи, старые долги. Думаю, в следующем году можно будет организовать твое участие в его исследовательской программе. Год там – и двери университета для тебя открыты. Отучишься, я подкоплю деньжат, и ты станешь лицом нашей стоматологии в Европе.

Он говорил с тем особенным, редким блеском в глазах, который появлялся, только когда речь заходила о будущем Лени. Это была не просто родительская гордость. Это была гордость архитектора, видящего, как его главный, самый амбициозный проект обретает идеальные формы. Продолжение династии. Петя, краем глаза наблюдавший за этой сценой, бесшумно скользнул на свое место, стараясь не скрипеть стулом.

Леня не поднял взгляд от тарелки, где он аккуратно, с хирургической точностью, разделывал мясо.

– Пап, мам, – сказал он тихо, но с такой сталью в голосе, что воздух в комнате будто сгустился. – Мне нужно вам кое-что сказать. Важное.

В его интонации прозвучала такая несвойственная ему тревожная нота, что все замолчали. Даже Петя, обычно погруженный в свои мысли об игре, оторвался от тарелки, насторожившись.

– Я… я не поеду в Швейцарию, – продолжил Леня. Его длинные, тонкие пальцы – «руки пианиста», как всегда называл их отец, – сжали край салфетки так, что суставы побелели. – И… я ухожу из медицинского. Совсем.

В столовой воцарилась та тишина, что бывает в операционной в момент, когда все идет не по плану. Гулкая, давящая, полная невысказанного ужаса тишина.

– Что? – единственное слово, вырвавшееся у отца, прозвучало тихо, но с такой силой, что Петя вздрогнул. – Что ты сказал?

– Пока я был в Европе… я встретил там одного человека. – Леня заставил себя поднять глаза на отца, и Петя впервые увидел в их привычно ясной, уверенной глубине не детский страх, а взрослую, выстраданную решимость. – Он не врач. Он… художник. Из Токио. Он преподавал там, в Вене, короткий курс японской каллиграфии. – Леня сделал паузу, с трудом глотая воздух, словно слова были для него битым стеклом. – Я провел с ним всего несколько дней. Мы говорили об искусстве… И я понял… понял, что всю свою предыдущую жизнь занимался не своим делом. Я не хочу быть врачом. Не могу. Я хочу учиться. Учиться у него. В Японии. Я подал документы в школу искусств в Киото.

Петя онемел. Он уставился на брата, не веря своим ушам. Леня? Его брат-гений, который в десять лет собирал скелет человека из папье-маше, который в шестнадцать цитировал на латыни анатомические атласы? Каллиграфия? Япония? Это звучало так же нелепо и фантастично, как если бы он объявил о своем решении стать космонавтом.

– Ленечка… ты… это шутка? – Голос матери дрогнул; ее лицо, обычно такое спокойное и умиротворенное, исказилось маской неподдельного ужаса.

– Нет, мам. Я никогда не был так серьезен, – Леня покачал головой, и его взгляд, блуждавший по их лицам, был полон боли, но и странного облегчения. – Врач – это не я. Это та роль, которую мне приходилось играть для вас. Всю жизнь. И я так больше не могу.

Александр Сергеевич медленно, с нечеловеческим усилием поднялся из-за стола. Казалось, он вырос на полметра, а воздух вокруг него раскалился. Лицо его превратилось в каменную маску, сквозь которую проглядывала лишь одна эмоция – всесокрушающий гнев.

– Повтори, – прошипел он, – Я не расслышал.

– Я ухожу из медицины. Я уезжаю в Японию. Учиться каллиграфии. – Леня тоже встал, его стул с грохотом отъехал назад.

Он был бледен, но держался прямо, принимая удар, лишь трясущиеся руки выдавали ураган, бушующий внутри него, и каштановая челка упала на глаза.

– В ЯПОНИЮ?! – рев отца оглушил его; казалось, задрожали даже хрустальные подвески люстры. – К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ, ЧТОБЫ ПАЛОЧКИ ДЛЯ ЕДЫ ВОДИТЬ ПО БУМАГЕ?! КАЛЛИГРАФИЯ?! Это твой ВЕЛИКИЙ ПЛАН?! Ты, с твоим умом, с твоими данными, с твоим БУДУЩИМ… Ты все это, все, что мы строили… ты предаешь ради каких-то закорючек?!

Лицо отца покраснело, его верхняя губа дергалась, обнажая ровные белые виниры.

– Это моя жизнь, пап! – вскричал Леня, и его голос, сорвавшийся на высокой ноте, был полон отчаяния. – Я всю жизнь, с самого детства, делал только то, что вы от меня ждали! Я был вашим идеальным сыном! А чего я хочу? Вы когда-нибудь спрашивали? Я ненавижу больницу! Меня тошнит от этого запаха антисептика и страха в глазах пациентов! Я хочу создавать красоту! Понимаете вы это? Я ХОЧУ РИСОВАТЬ!

– КРАСОТУ?! – Отец с силой ударил кулаком по столу. Массивная дубовая столешница содрогнулась, тарелки подпрыгнули и зазвенели, нож со звоном упал на пол. – Красота тебя прокормит? Красота даст тебе ИМЯ? Или ты думаешь, я буду содержать тебя до седых волос, пока ты будешь выводить свои каракули?! Ты опозоришь нашу фамилию! «Сын Краснова, того самого, бросил медицину и малюет иероглифы»! Да над нами весь город, все наши коллеги, все, перед кем я всю жизнь держал марку, смеяться будут!

– Пусть смеются! – Леня был бледен как полотно, слезы наконец вырвались наружу и потекли по его щекам, но он не отводил взгляда. – По крайней мере, я буду делать то, что люблю! Я буду дышать!

– Любишь? Ты не знаешь, что такое любить! Любить – это нести ответственность! Это продолжать дело, которое начал твой дед! Это оправдывать надежды, которые в тебя вложили! А ты… ты просто испуганный мальчишка! Трус! Бежишь от ответственности на другой конец света, прячешься за спину какого-то японского бродяги!

– Александр, умоляю тебя, успокойся! – вскрикнула мать, ее лицо было залито слезами, она вцепилась в рукав отцовского пуловера. – Давайте поговорим спокойно! Леня, сынок, одумайся!

– Молчи, Елена! – Отец резко дернул руку, не глядя на нее. – Это ты его так разбаловала! Вечно твердила «не дави на него», «у него свой путь»! Видишь, к чему твой путь привел? К предательству!

Он снова взглянул на Леню, желваки на его скулах дернулись.

– Ты сделал свой выбор. Но знай. С сегодняшнего дня… у меня один сын. – Отец медленно перевел взгляд своих голубых, ледяных, как Северный океан, глаз на Петю.

Леня стоял, дрожа всем телом, как в лихорадке. Слезы оставляли блестящие дорожки на щеках, но он не вытирал их.

– Хорошо, – прошептал брат, и в этом шепоте отозвалась вся бездна его отчаяния. – Я уйду.

Он развернулся и, почти не глядя по сторонам, вышел из столовой. Шаги его отдавались эхом в парадной. Через несколько минут сверху донесся звук захлопнувшейся двери его комнаты, а вскоре после – громкий, финальный хлопок входной двери.

Тишина. Разбитая тарелка на полу. Рыдающая, уничтоженная мать. Отец, тяжело дыша, смотревший в пустоту, и его внезапно ссутулившиеся могучие плечи. Четырнадцатилетний Петр понял лишь одно: мир, каким он его знал, только что перевернулся с ног на голову.

Леня уехал насовсем. Он не пришел попрощаться, не оставил записок. Просто исчез, оставив после себя зияющую пустоту, которая будет ощущаться в этом доме годами. Через неделю отец, не глядя ни на кого, убрал все Ленины фотографии из гостиной и столовой. «Чтобы не расстраивать мать», – сухо сказал он.

Петя больше никогда не упоминал имя брата в стенах этого дома. А когда через год на его телефон пришло первое сообщение от Лени – короткое: «Привет, как ты?» – он его проигнорировал. Ответить означало предать родителей. Предать отца, который, несмотря на всю свою суровость, теперь смотрел на него не снисходительно, а с надеждой. Пусть и надеждой другого свойства – не на белый халат и скальпель, а на баскетбольную форму и грамоты, развешанные на стенах. И Петя знал, что потерять эту надежду – значит повторить судьбу Лени. Стать предателем.

## 5. Катерина

В квартире пахло кормом для хомяков и чем-то сладковатым: мама, видимо, опять принесла из магазина лакомства для бездомных кошек, которых она подкармливала. Катя сидела на кухне с чашкой остывшего чая, а за окном медленно угасал очередной августовский день. Последний день, когда Петя еще был здесь.

– Катюш, ну чего ты уставилась в одну точку? – Мама поставила на стол тарелку с только что разогретыми пирожками. Ее руки, привыкшие копаться в кормах и переносить клетки с птицами, без дела перебирали край фартука с веселым рисунком котиков. Изображения котов вообще были развешаны по всему дому. – Документы-то подала? Все в порядке?

– Подала, – ответила Катя, и это слово показалось ей чужим. Оно было тяжелым, как гиря. – Все в порядке.

– Ну слава богу! – Мама выдохнула с таким облегчением, будто дочь только что избежала страшной опасности. Она села напротив, смотря на Катю пронзительным, немного тревожным взглядом, который та знала с детства. – Видишь, а ты переживала. Поступила в академию, скоро начнешь работать с детьми… Все складывается как нельзя лучше. Стабильно, надежно.

«Стабильно. Надежно». Эти слова в ее устах звучали как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Катя наблюдала за ее руками – сильными, жилистыми, с облупившимся лаком на ногтях. Руками, целый день таскавшими мешки с наполнителем и оцарапанными игуаной, которую в магазин принес не справившийся с ней хозяин. Для Светланы «стабильно» было высшим благом. Понятный график, пусть и небольшая, но гарантированная зарплата, уверенность в завтрашнем дне. Все, чего ей так не хватало в одиночестве, после того как отец ушел из семьи, когда Кате было пять.

– Мам, а ты не жалеешь, что не сменила работу? Не открыла, не знаю, свой питомник? – спросила Катя, сама не зная зачем.

Мать посмотрела на нее с искренним удивлением.

– О чем ты? У меня хорошая работа. Я среди животных, добрая хозяйка, коллектив как семья. Чего еще желать? – Она отломила кусочек пирожка. – Ты вот сейчас правильный выбор сделала. Гимнастика – это прекрасно, пока ты молодая. А потом что? Травмы, нестабильность… А так – диплом педагога, работа с детьми. Это на всю жизнь. И для семьи время останется.

Для семьи. Она уже видела Катю замужем, с двумя детьми, работающей в какой-нибудь уютной секции три раза в неделю. Идеальная картинка. В ней не было места ночным тренировкам до изнеможения, не было места адреналину перед выходом на ковер, не было места горькому вкусу поражения и пьянящему восторгу победы. В ней было только «стабильно» и «надежно».

– Я просто… не уверена, что это именно то, чего я хочу, – осторожно сказала Катя.

Мама нахмурилась.

– Катюша, желания – это для богатых. У нас с тобой нет папы, который мог бы содержать нас, пока ты будешь искать себя, как у Петьки твоего. У нас есть реальность. И в реальности нужно иметь профессию. Ты же сама говорила, что устала от гимнастики, что не видишь в ней будущего, что хочешь стать тренером, что так правильно… Вот ты и нашла будущее. Я тобой горжусь, дочка. Ты приняла взрослое решение.

Катя опустила глаза. Как объяснить, что усталость – это не то же самое, что отсутствие любви? Что можно ненавидеть изматывающие тренировки и при этом обожать сам полет, сам момент, когда тело слушается тебя безоговорочно? Что можно бояться будущего в большом спорте и при этом чувствовать себя предательницей, покидая его?

Она вспомнила свой последний серьезный чемпионат. Катя заняла третье место. Не провал, но и не победа. Ирина Викторовна тогда сказала: «Морозова, тебе бы еще годик, поднажать – и могла бы на России побороться». Но того года у Кати уже не было. Не было сил. Не осталось той всепоглощающей страсти, которая заставляет просыпаться в пять утра и идти на тренировку с горящими глазами. Огонь погас, явив после себя лишь тлеющую усталость и пустоту.

И тогда появился этот «разумный вариант». Педагогика. Работа с детьми. То, что одобряла мама. То, что считала правильным Ирина Викторовна. То, что выглядело логичным завершением спортивной карьеры. Все были за. Кроме нее самой, хотя она отчаянно пыталась убедить себя в обратном.

В своей комнате Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь все еще висели ее старые плакаты с гимнастками, на полке пылились кубки. Мастер спорта. Когда-то эти слова звучали для нее как магия. Они открывали двери. А теперь… теперь были просто констатацией факта. Факта, который остался в прошлом.

Катя взяла в руки свою самую первую медаль. За третье место на городских соревнованиях. Ей было девять лет. Она тогда плакала от досады, что не стала первой. А сейчас смотрела на эту дешевую металлическую болванку, и слезы снова подступали к горлу, но уже от другого. От понимания, что та девочка, готовая биться до последнего за каждую десятую балла, куда-то исчезла. Ее место заняла она – взрослая, уставшая, выбравшая «разумный вариант».

На столе лежала распечатка с сайта академии – учебный план, список предметов. «Педагогика», «Психология», «Теория и методика обучения базовым видам спорта». Сухие, безжизненные слова. Ничего общего с поэзией движения, с языком тела, который она знала с шести лет.

Катя достала телефон.

Ей нужно было услышать его голос. Только он понимал. Он всегда понимал.


Центральная набережная. Не парадная, отреставрированная часть, а та, что была дальше, ближе к грузовым портам. Там стояло заброшенное здание речного вокзала, поросшее диким виноградом, а у воды лежали огромные, отполированные волнами гранитные валуны. Их место. Место, где в четырнадцать они впервые поцеловались, украдкой, волнуясь, что кто-то увидит. Место, где он признался, что ему прислали оффер «Драконы». Место, где она плакала после своей первой серьезной травмы, а он просто молча сидел рядом, держа ее за руку.

Катя спустилась по крутой, известной только им тропинке. Петя уже был тут. Сидел на самом большом валуне, свесив ноги почти к самой воде, и смотрел на огни города, дрожащие в темной воде Волги. Она подошла и села рядом. Их плечи соприкоснулись. Он не смотрел на нее, просто протянул руку, и она вложила свою ладонь в его. Пальцы его сжались – большие, теплые, сильные, знакомые до боли.

– Ну что, Морозова, – сказал он тихо, глядя на отражение огней в воде. – Остаешься тут одна.

– Да, – выдохнула Катя. – Остаюсь. А ты уезжаешь. К своим «Драконам».

Он молчал. Они оба смотрели на воду. Где-то там, за поворотом реки, был их зал «Оникс», их «Юность», их школа, дворы. Вся их жизнь.

– Мне Ирина Викторовна предложила стать тренером у малышей, я не сказала тебе… – пробормотала Катя, смахнув покатившуюся слезу.

– И что? – Петя повернулся к ней, его глаза, отражавшие огни, блестели.

– Не знаю. Сказала, что подумаю. Боюсь, что… что буду смотреть на них и видеть себя. Ту, которая могла бы больше. А теперь будет учить их просто… красиво двигаться.

– А разве это плохо? – Он задал вопрос так просто, словно ответ лежал на поверхности. – Учить их красиво двигаться? Может, для кого-то из них это и будет самым главным. Не кубок, не медаль. А просто радость от того, что у тебя получается сальто. Или что лента слушается.

Она молча смотрела на воду, поглаживая его шершавую ладонь большим пальцем.

– А ты не боишься? – прервала затянувшееся молчание Катя. – Не боишься, что не получится?

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

– До чертиков. – Петя отвел взгляд. – Говорят, у них там жесткий тренер. Чуть что – вон из команды. Но все хотят туда попасть. И отец доволен. Говорит, это правильный подход. Максимальная эффективность.

Катя сжала его руку сильнее. Знала, что для него значил этот «правильный подход».

– А чего ты хочешь?

Он долго молчал. Вода тихо плескалась о камни.

– Хочу играть, – наконец сказал Петя, и в его голосе послышалась та самая детская, чистая нота. – Просто играть. Чувствовать мяч. Слышать, как он входит в кольцо. Ощущать, как команда работает как единый организм. Вот и все. А вместо этого я думаю о контракте, о показателях, о том, что я «инвестиция»… – Он скривился.

– Знаешь, что я сегодня поняла? – сказала Катя, глядя на его профиль. – Что мы оба пытаемся жить по чужому сценарию. Ты – для отца. Я – для мамы. Потому что это кажется безопасным. Потому что так «надо».

– А как надо по-нашему? – повернулся он к ней. Его лицо было совсем близко.

– Не знаю, – честно призналась она. – Но, может, не надо пытаться сразу написать весь сценарий? Может, хватит просто знать, что мы… что мы вместе пишем его. Несмотря ни на что.

– Нас разделит большое расстояние, – помолчав, произнес Петя.

– Ну и что? – Катя подняла подбородок. – Ты же с центра с закрытыми глазами попадаешь. А тут всего-то – несколько сотен километров. С открытыми глазами справишься.

Катя ткнула его пальцем в грудь, туда, где часто-часто билось сердце. Он улыбнулся. Настоящей, не вымученной улыбкой.

– А ты? Справишься тут одна? С академией, с детьми, с… с этим всем? – Петя обвел рукой горизонт, вмещающий всю ее новую, незнакомую жизнь.

Справится ли она? Будут ли гореть глаза, когда она начнет учить девочку правильно держать ленту? Или будет видеть в ней лишь тень себя самой, той, что не смогла? Кате было страшно. Очень страшно. Конечно, они станут общаться каждый день и Петя будет рядом, но онлайн. Разве это одно и то же, если ты не можешь прибежать и скрыться от всех невзгод в сильных руках?

– Справлюсь, – сказала Катя, проглотив комок. – Всем расскажу, какой у меня крутой парень в Ростове. Как он с теми самыми «Драконами» всех побеждает. Буду хвастаться.

– Только честно, – он рассмеялся. – Если буду лажать – не ругай.

– Обязательно буду ругать! – она толкнула его плечом. – И требовать отработать. Как всегда.

Петя обнял ее. Крепко, прижимая к себе, и его сердце билось где-то под ее щекой.

– Я буду скучать, – прошептал он ей в волосы.

– Я тоже.

– Катя?

– Да?

– Все у нас получится. Я обещаю.

Они не говорили «навсегда». Они не строили воздушных замков. А просто сидели, обнявшись, на холодных камнях у воды, под звездным небом.

А внизу текла Волга, огромная и темная.

* * *

Петя перевернул подушку на прохладную сторону и снова посмотрел на телефон. Напечатал: «Спишь?» – и стер. Напечатал: «Как думаешь, я справлюсь?» – и стер. Напечатал: «Просто не знаю, как заснуть без твоего голоса» – и стер.

* * *

Катя лежала в кровати, уткнувшись носом в его старую футболку, которая уже почти не пахла им. Она напечатала: «Мне страшно» – и стерла. Напечатала: «Не уезжай» – и стерла. Напечатала: «А если ты там встретишь кого-то другого?» – и, нахмурившись, стерла.

## 6. Петр

Он со злостью швырнул мокрую футболку в шкафчик. Дверца дрогнула, а мокрый комок ткани глухо ударился о металл. Один из форвардов «Драконов», Антон Лейтман (Петя его запомнил в первый же день, потому что фамилия была немецкой, хотя обычно у него были проблемы с запоминанием имен) крякнул:

– Тише, Краснов, форма ни в чем не виновата.

Опять зашуршали сумки, скрипнули лавки. В раздевалке было уже почти пусто, душевые смолкли; запах пота, перемешанный с ароматом недорогого геля для душа, бил в ноздри.

Петя сел на лавку, наклонился, упер локти в колени и несколько секунд смотрел в пол. В голове все перемешалось: свисток, гул зала, короткие выкрики, чужие кроссовки рядом и спокойный голос тренера – именно поэтому такой неприятный.

– Рано пошел. Корпус не держишь. Не спеши, Краснов.

Виктор Анатольевич Казимов, тренер «Драконов», был из тех людей, которые лучше бы кричали, чем говорили спокойно, потому как в этом напускном спокойствии было столько яда, что можно было отравиться с расстояния в сотню метров. Петя слышал, как однажды на тренировке он сказал баскетболисту только пару слов: «Защита не очень», а на следующий день того уже не было в команде.

Петя злился на себя. Хотелось доказать с первого касания, что он тут не случайно. Вышло наоборот: торопился где не надо, пропустил пару мячей, чувствовал себя несуразным на площадке, а в конце поскользнулся и приземлился задницей на паркет. Ему казалось, что с приездом в Ростов все тело его стало чужим, деревянным, словно Петя забыл, как им управлять.

# Примечания

1

Геншин (англ. Genshin Impact) – популярная компьютерная игра в жанре action-adventure с открытым миром и элементами RPG.

2

Шилонен (англ. Xilonen) – персонаж популярной игры Genshin Impact.

3

Университет Берна (Univercity of Bern) – университет в Швейцарии, согласно рейтингам QS World University Rankins 2026, один из лучших для изучения стоматологии в Европе.