# Замок, который помнит

Мария Вель

Успешный флорист Инга сбегает из-под венца за месяц до свадьбы, пытаясь спрятаться от боли предательства в самой глубокой глуши

Ее единственный сосед угрюмый резчик по дереву Людвиг. Его прабабка была последней знахаркой этих мест, а сам он живет здесь затворником, скрываясь от чувства вины и презирая чужаков. Замок встречает Ингу гнилыми перекрытиями, ледяными сквозняками и полным отсутствием связи с миром. Никакой мистики нет есть только сырость, разруха и тяжелый мужской характер хозяина.

Но когда Инга проваливается в подпол старой оранжереи, их вынужденное перемирие перерастает во что-то большее. Изучая дневники врача на пыльном чердаке, она понимает: вековое «проклятие» усадьбы можно обратить в лекарство. Рецепты травника способны спасти местный фельдшерский пункт, где закрыли аптеку, но для этого ей придется довериться человеку, чьи руки привыкли держать топор, а не женское сердце.

## Пролог. Ветка шиповника

Холодный ноябрьский дождь в Псковской области не просто шел он висел в воздухе плотной, свинцовой взвесью, прибивая к земле последние порыжевшие листья. Инга выключила дворники старенького внедорожника, взятого напрокат в Пскове, потому что от их монотонного скрежета хотелось выть. Навигатор сдался еще десять километров назад, оставив ее наедине с серой лентой разбитого асфальта и указателем «Марьевка 2 км».

Господи, куда она приехала. Это была декорация к готическому роману, а не место для перезагрузки.

Замок возник из тумана внезапно. Не пряничный домик с открытки, не уютная усадьба помещика средней руки, а тяжелая, насупленная глыба из темного камня и почерневшего дерева. Кованые ворота, покрытые рыжей оспиной ржавчины, поддались со скрипом, от которого по спине пробежал настоящий мороз. Толкая тяжелую створку, Инга почувствовала запах мокрой земли, прелых листьев и чего-то аптечно-сладкого сухой полыни, забивающей ноздри.

Она сделала первый шаг по гравийной дорожке, волоча за собой чемодан на колесиках, который вяз в грязи, как раненое животное. Замок молчал. Окна-бойницы второго этажа смотрели слепо, лишь в левом крыле на первом тускло желтело пятно света. Людвиг забыл оставить лампу у входа. Или не захотел.

Инга поднялась по щербатым ступеням крыльца. Дверь оказалась незапертой. Внутри пахнуло нежилым холодом, старым деревом и запустением. Она толкнула тяжелую дубовую створку, та ударилась о стену с глухим стоном, и этот звук эхом разнесся по гулкому холлу. Тишина ответила ей треском рассохшегося паркета где-то наверху. Никого. Только тени пляшут в свете одинокой голой лампочки под потолком.

Есть кто живой? голос прозвучал жалко и тонко.

Ответом стал сквозняк, просквозивший сквозь щели в старых рамах. Инга поежилась, плотнее запахивая промокшее пальто. Нужно было включить фонарик на телефоне, но пальцы почему-то дрожали. Сделав несколько шагов в темноту, она наступила на что-то твердое, хрупнувшее под подошвой ботинка.

На полу, прямо посреди холла, лежала ветка. Засохшая, черная, с единственным сморщенным плодом. Но внимание привлек не она. Ветка была намертво вплетена в массивную медную ручку двери, ведущей во внутренние покои. Кто-то завязал ее сложным узлом, переплетя шипы так, чтобы они торчали наружу, словно предупреждение.

Первая встреча с тенью прошлого случилась раньше, чем она успела разуться.

Инга осторожно коснулась высохших лепестков. Они рассыпались в прах от одного прикосновения, оставляя на пальцах горькую пыль. Шиповник. Здесь, в ледяном ноябре, когда даже калина давно сброшена снегом или съедена птицами.

Она дернула дверь на себя. Медная ручка, освобожденная от сухих пут, тяжело пошла вверх. За дверью была непроглядная тьма длинного коридора, уходящего в самую глубь замка. И оттуда, из этой бархатной черноты, тянуло тем самым запахом влажной землей, прелыми листьями и сладкой, мертвенной полынью.

## Глава 1. Знакомство

Спальня на втором этаже выстудилась к утру так, что пар изо рта оседал инеем на подушке. Инга проснулась от того, что закоченели даже корни волос. Старинный балдахин из пыльного бархата не грел он лишь создавал иллюзию уюта в комнате размером с баскетбольную площадку. Она подтянула колени к груди прямо в шерстяных носках, пытаясь свернуться клубком, но холод пробирал до костей сквозь тонкое гостиничное одеяло, которое она догадалась захватить из Пскова.

Замок дышал. Скрипело где-то над чердаком, стонали перекрытия, и этот звук был похож на вздох огромного, больного зверя. Вчера ночью, дрожащими руками зажигая свечи, потому что пробки предательски молчали, Инга думала, что совершила самую чудовищную ошибку в своей жизни. Бежать за месяц до свадьбы от Дениса с его идеальным планом жизни, правильным рестораном для торжества и подобранным в тон галстуком сюда, в эту могилу? Романтика гнилых стен казалась смешной при свете дня. При лунном свете это было похоже на самоубийство.

Утро встретило ее серым прямоугольником окна. Солнца не было только тяжелое, низкое небо цвета мокрого бетона. Инга сползла с кровати. Голый деревянный пол обжег ступни ледяным прикосновением. Первым делом нужно было спасать остатки самоуважения: хотя бы умыться и выпить кофе.

Ванная комната по соседству оказалась выложена пожелтевшим кафелем. Ржавые потеки от старых труб складывались на стенах в причудливые карты несуществующих материков. Инга крутанула медный вентиль крана. Внутри чугунных недр что-то мучительно застонало, всхлипнуло и издало долгий, пустой выдох. Ни капли. Трубы были мертвы, как и обещала сухая строчка в объявлении смотрителя: «Коммуникации требуют внимания».

Она вернулась в спальню, натянула поверх двух свитеров свою единственную приличную куртку и пошла искать кухню.

Коридор встретил ее запахом сосновой стружки и крепкого мужского табака. Он ударил в нос резко, перебивая затхлость старого дома. Инга замерла. Кто-то уже встал. Кто-то здесь работал. Сердце пропустило удар глупый, нелогичный спазм внизу живота, который она тут же возненавидела.

На повороте к лестнице она врезалась в него. Не физически Людвиг просто возник из бокового прохода, заполнив собой весь проем. Он нес тяжелый деревянный ящик с инструментами. Ящик весил килограммов тридцать, мышцы предплечья вздулись веревками, а лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

Он не поздоровался. Не извинился. Просто сделал шаг в сторону, пропуская ее, и пошел дальше вниз. Его движения были экономными, плавными и хищными одновременно. Так ходят волки или очень уставшие люди, которым плевать на чужое мнение.

Инга втянула воздух. От его грубой брезентовой куртки пахло смолой, дождем и свежеспиленным деревом. Этот запах был настолько плотным, почти осязаемым, что казалось, если протянуть руку, пальцы коснутся теплого дерева, а не колючего ворса. Контраст бил по нервам: мертвенный холод кафеля за спиной и эта живая, горячая волна сосны, прошедшая мимо.

Вода замерзла, сказала она ему в широкую спину. Глупо. Жалко. Но тишина давила на барабанные перепонки.

Людвиг остановился на верхней ступени лестницы. Плечи едва заметно приподнялись и опустились. Он медленно повернул голову. Лицо у него оказалось резким, высеченным из камня высокие скулы, тень щетины, которая была скорее частью пигмента кожи, чем признаком небритости, и глаза такого глубокого карего цвета, что они казались черными. Взгляд прошелся по ней сверху вниз от растрепанных волос до дурацких домашних тапочек с помпонами, которые она впопыхах сунула в чемодан вместо зимних сапог. Оценивал. Как оценивают гнилую доску стоит ли тратить гвозди или проще выбросить.

Ключи от сарая висят на гвозде у черного хода, голос оказался таким же, как походка. Низкий, рубленый, без единой лишней интонации. Дрова там же. Если умеешь разводить огонь.

Он отвернулся и скрылся на лестнице. Тяжелый ящик глухо бухал о каждую ступень. Стук отдавался в животе Инги тупой, вибрирующей болью.

Весь день она выживала. Нашла на кухне керосинку, чудом полную топлива. Разобрала коробки со своими вещами свадебная фата, которую она машинально сунула в сумку перед побегом, лежала на самом дне, упакованная в пластиковый чехол. Инга долго смотрела на нее, прежде чем задвинуть коробку ногой под дубовый стол.

К обеду она нашла колодец во внутреннем дворе каменное кольцо, поросшее изумрудным мхом. Ведро показалось ей неподъемным. Пальцы сводило от ледяной воды, пока она пыталась закрепить ручку на краю сруба. К трем часам дня кухня наконец прогрелась от старой плиты, на которой стоял чайник. Но есть сухой паек всухомятку было невыносимо.

Сумерки упали на замок внезапно, накрыв парк синим тяжелым сукном. Инга сидела на кухне, завернувшись в найденный на сундуке лоскутное одеяло, и пила кипяток, когда услышала скрип гравия под окнами.

Она выглянула в форточку. На крыльце стояло оцинкованное ведро, полное до краев. Вода в нем не шелохнулась. Рядом, на грязной половице, лежала половина каравая свежего, еще теплого ржаного хлеба, завернутого в льняное полотенце. А рядом с хлебом нож. Старый кухонник с деревянной рукоятью, лезвие которого было заточено криво, наискось, тем самым характерным мужским движением руки, которая привыкла править топоры, а не нарезать деликатесы.

Инга вышла на крыльцо, кутаясь в одеяло. Наклонилась. Нож лежал опасно близко к краю острием наружу. Не угроза, но предупреждение: осторожнее, я знаю, как пользоваться сталью.

Она подняла хлеб. Корочка хрустнула, выпуская облако густого, пьянящего аромата кориандра и кислого теста. Тепло настоящего, живого продукта после целого дня консервов заставило горло сжаться.

Это не было извинением. Извинился бы Денис прислал бы корзину эклеров с курьером и написал слезливое сообщение. Это было перемирие. Признание факта: ты здесь, тебе холодно и голодно, я могу это исправить, но разговаривать мы все равно не будем. Кривой нож говорил яснее любых слов: я слежу за тобой, городская девочка. И я точу железо.

Инга занесла ведро и хлеб в дом. Поставила воду поближе к печи, чтобы согрелась. Вытерла навернувшиеся на глаза злые, беспомощные слезы рукавом свитера. Впервые за этот бесконечный ноябрьский день внутри стало чуть теплее. Замок перестал быть декорацией к готическому роману. Он стал полем боя. И кажется, противник только что признал в ней достойного оппонента.

## Глава 2. Сад

Утро началось с запаха гари и тишины, в которой было слышно только потрескивание сосновых поленьев. Вода в ведре на печи стала теплой, а хлеб Людвига придал Инге сил, граничащих с безрассудством. Сидеть внутри каменной коробки, слушая, как ветер воет в дымоходе, она больше не могла. Ей нужно было доказать прежде всего самой себе, что ее бегство из Петербурга имело смысл, что она способна справиться с этой дикой землей.

Она нашла резиновые сапоги под лестницей размера на три больше нужного, набитые старыми газетами для тепла. Натянула рабочие перчатки Людвига, которые пахли бензином, железом и чужим мужским потом, и вышла во двор.

Сад встретил ее глухой обороной. То, что на старых планах усадьбы значилось «английским парком», превратилось в джунгли. Южная стена замка, сложенная из грубого серого камня, была почти полностью скрыта зарослями борщевика. Гигантские зонтики прошлогодних стеблей торчали из земли, как копья поверженной армии. Местами сквозь них пробивались дикие яблони старые, корявые, со сломанными ветвями, почерневшими от плесени.

Инга сделала шаг, другой. Сапог тут же увяз в жирной, чавкающей глине по самую щиколотку. Воздух был тяжелым, влажным, пах прелым листом и чем-то металлическим. Она выбралась на относительно сухой пятачок у подножия стены и огляделась. Это место давно сдалось природе. Но прямо здесь, прижавшись к нагретому за день фундаменту, виднелось то, ради чего она сюда приехала: аптекарская грядка. Квадрат метр на метр, когда-то обложенный побеленным кирпичом. Сейчас он превратился в холм слежавшейся листвы и сухих плетей хмеля.

С ума сошла? голос ударил в спину так резко, что Инга вздрогнула всем телом.

Людвиг стоял на ступенях черного хода. Он сменил брезент на плотную фланелевую рубашку в красно-черную клетку. На плече висела кожаная фляга. Руки скрещены на груди. Солнце падало ему на лицо, но тени от широких скул делали его похожим на недовольного языческого идола.

Доброе утро, выдохнула Инга, чувствуя, как предательски краснеют уши. Я решила расчистить южную сторону. Здесь должна быть мята и шалфей. Почва сухая, камень держит тепло…

Борщевик сожжет тебе глаза, перебил он. Спустился на одну ступеньку ниже. Если сунешься в центр без маски. И крапива там старая, злая. До костей прожжет даже через джинсу.

Это был первый диалог. Колючий обмен репликами о погоде и местной флоре. Никакого «как спалось» или «нужна помощь». Только сухие факты, брошенные сверху вниз.

У меня есть перчатки, зачем-то соврала Инга, хотя толстая резина уже начала скользить от влаги.

Он хмыкнул. Звук получился низким, вибрирующим где-то в глубине широкой груди. Не смех констатация глупости городской жительницы. Развернулся, чтобы уйти обратно в дом.

В сарае лежат рукавицы из воловьей кожи, бросил он через плечо. Слева от косы. Деревянные. Если пальцы дороги.

Когда скрип его шагов стих, Инга шумно втянула воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Он вышел просто проверить идиотку? Или действительно беспокоится, что она ослепнет от сока сорняка? Эта мысль оказалась настолько невыносимо приятной, что пришлось яростно вонзить лезвие садовой лопаты в землю.

Работа началась. Лопата была тяжелой, советской, с наваренным стальным пятаком на конце. Каждый раз, когда Инга пыталась подцепить корень старого плюща, черенок больно отдавал в ладонь. Земля держала корни мертвой хваткой. Пот заливал глаза, смешиваясь с дождем, который снова начал накрапывать. Рубашка мгновенно промокла и неприятно липла к пояснице. Тяжесть инструмента вытягивала мышцы спины, которых, казалось, раньше и не существовало.

Ожог пришел внезапно. Отвлекшись на причудливый изгиб старой ветки, Инга оступилась и рухнула коленями прямо в густые заросли высокой, мясистой крапивы. Боль обожгла бедра вспышкой белого огня. Она зашипела сквозь зубы, ругаясь грязнее портовых грузчиков. Выбралась, тряся ногами. Кожа моментально пошла красными, зудящими волдырями.

Вкус поражения оказался кислым. Инга подняла валяющееся под яблоней дикое яблоко-дичок маленькое, размером с грецкий орех, сморщенное. Сунула в рот просто чтобы занять челюсти и не заорать от боли в ногах. Зубы свело ледяной кислотой. Сок тек по подбородку, заставляя жмуриться. Горько, вязко, невозможно терпко. Но это был вкус жизни. Настоящей, неподдельной, которая царапает горло.

К обеду половина южной стены очистилась. Гора сухих стеблей возвышалась над головой. Пальцы в перчатках онемели, на костяшках вздувались водяные мозоли. Инга перехватила секатор поудобнее и принялась срезать сухие плети дикого винограда, оплетавшие старую розу. Лезвия щелкали в такт дождю.

Один стебель оказался особенно жестким. Инга нажала сильнее, упираясь локтем в стену. Металл соскользнул по древесине, пошел вбок и с силой полоснул тыльную сторону ладони левой руки, не защищенную задубевшей кожей перчатки.

Боль пришла секунду спустя. Сначала тупой удар, а затем обжигающий жар. Она опустила взгляд. Из глубокого пореза, перечеркнувшего линии судьбы на ладони, выступила темная, густая кровь. Капля набухла, дрогнула и тяжело упала в рыжую глину.

Черт возьми.

Мир качнулся. Ноги стали ватными. Перед глазами поплыли черные мушки. Господи, какая нелепость сбежать от идеального жениха-хирурга, чтобы истечь кровью в грязи Псковской области из-за собственной дурости. Инга судорожно вдохнула, прижимая порезанный палец ко рту. Во рту стало солоно и медно.

И именно в этот момент, когда паника готова была захлестнуть ее с головой, время замедлилось. Сквозь шум дождя и звон в ушах послышался быстрый, тяжелый хруст гравия.

Тень накрыла ее раньше, чем звук. Людвиг возник справа, отрезая ее от остальной части сада. Он двигался стремительно, но совершенно бесшумно, словно земля сама расступалась под его тяжелыми ботинками. Остановился вплотную. Так близко, что Инга почувствовала запах разогретого работой тела, мокрой шерсти и табака. Тепло, исходящее от него, физически ощущалось кожей лица.

Он ничего не сказал. Просто молча снял свою кожаную флягу с ремня. Открутил крышку зубами. Протянул ей.

Инга смотрела на широкую, испачканную землей ладонь, сжимающую металл. Кровь из ее руки капала теперь прямо на носок его сапога. Темное пятно расплывалось на грубой коже. Почему сердце пропустило удар? Почему низ живота вдруг опалило таким жаром, будто плеснули спиртом на угли, хотя этот мужчина смотрел на нее с выражением человека, проверяющего давление в шинах трактора?

Она дрожащими губами приняла флягу. Сделала жадный глоток. Там оказалась не вода крепкий, обжигающий травяной чай. Чабрец, зверобой и что-то еще, горькое, хвойное. Алкоголя нет, только чистая, концентрированная сила леса. Горло обожгло, желудок согрело. Паника отступила.

Глубокий, наконец произнес он. Голос звучал непривычно низко, почти над ухом. Зашивать надо. Иначе до свадьбы не заживет.

Удар под дых. Намеренный, точный. Он знает про свадьбу. Он слышал их разговор с Денисом тогда, в городе? Видел бумаги? Или просто попал пальцем в небо?

Обойдусь пластырем, прохрипела Инга, возвращая флягу. Их пальцы соприкоснулись. Его были горячими, как печка.

Людвиг забрал флягу, закрутил крышку. Достал из кармана штанов чистый лоскут белой ткани, сложенный в несколько раз. Молча взял ее руку, развернул ладонью вверх. Прикосновение его пальцев к раненой коже было осторожным, почти невесомым, но Инга дернулась, как от удара током. Он нахмурился еще сильнее, туго перетянул тряпицу вокруг ладони, завязывая узел коротким, экономным движением. Узел лег ровно поверх пульса.

В дом. Промоешь марганцовкой. И прекрати смотреть на меня так, будто я собираюсь тебя съесть, буркнул он, отстраняясь. Идти можешь?

Только когда он отошел на два шага, Инга смогла нормально дышать. Оперлась о стену. Посмотрела на свою перевязанную руку. А затем на правую перчатку, которую все еще сжимала в кулаке.

Толстая рабочая кожа на большом пальце лопнула по шву. Из прорехи торчал клочок тонкой, дорогой материи. Плотный шелк цвета шампанского, прошитый едва заметной золотой нитью.

Это не ее вещь. Ее свадебные перчатки лежали в коробке под кроватью, целые. Да и ткань слишком легкая для осеннего Пскова.

Кто-то потерял это здесь совсем недавно. Кто-то, кто приходил в старый запущенный сад, пока замок пустовал. Кто-то, чьи следы Людвиг знал достаточно хорошо, чтобы выходить из дома на каждый подозрительный звук.

## Глава 3. Чердак

Кухня пахла озоном и мокрой псиной старая печь вытягивала сырость из стен, но не справлялась с ноябрьской стылостью. Инга сидела на табурете, прижимая к груди перевязанную руку. Порез затягивался плохо: края кожи посинели, а под тугой повязкой Людвига пульсировала тупая боль. Сам хозяин замка ушел чинить провалившуюся ступеньку черного хода, буркнув что-то про «гнилую лиственницу».

Оставшись одна, Инга впервые за день позволила себе выдохнуть. Взгляд снова упал на аптечскую грядку у южной стены. Ей нужны семена. Не те пакетики из «Леруа Мерлен», которые она видела в городе, а старые, адаптированные к этой почве. Дневник врача, который она листала накануне перед сном, упоминал особый сорт мелиссы, которую тот собирал «на чердаке, где сухо и гуляет сквозняк».

Чердак нашелся быстро люк скрывался за истлевшим гобеленом в коридоре второго этажа. Старая веревочная лестница свисала вниз, как хвост дохлой крысы. Деревянные перекладины выглядели ненадежно.

Чертов экстрим для бывших невест, пробормотала Инга.

Она проверила крепление крюка в потолке массивное железное кольцо сидело в дубовой балке намертво. Выдохнула, перекрестилась неизвестно кому и поставила ногу на первую перекладину.

Дерево застонало. Пыль, веками копившаяся наверху, дождем посыпалась на лицо. Лестница пружинила, раскачиваясь в пустоте лестничного пролета. Внизу, на каменном полу, уже лежал серый сугроб трухи.

Внутри было темно. Единственный луч света падал сквозь круглое слуховое окно, забитое паутиной толщиной с палец. Инга подтянулась на руках, забросила тело на пол чердака и замерла, давая сердцу угомониться. Под коленями хрустнуло. Старый бархатный ковер, когда-то бордовый, теперь стал цвета запекшейся земли. Она провела ладонью по полу. Сухо. Идеально для хранения трав.

Воздух здесь был густым, плотным. Он пах старым деревом, мышиным пометом, сухой пылью и чем-то сладковато-пряным выветрившимися эфирными маслами. Инга достала телефон, включила фонарик. Узкий белый луч разрезал сумрак.

Семена нашлись в резном дубовом сундуке у дальней стены. Жестяные коробки из-под монпансье, холщовые мешочки, бумажные конверты, пожелтевшие от времени. Надписи химическим карандашом: «Mentha piperita», «Hypericum perforatum». Инга опустилась на колени прямо на пыльный бархат, забыв о больной руке. Это была сокровищница. Настоящий гербарий смерти и жизни. Каждая коробка хранила запах прошлого сухую горечь бессмертника, восковую сладость донника.

Она увлеклась так, что перестала слышать дом. Осторожно перебирала хрупкие, высохшие стебли, заворачивая самые ценные находки в носовой платок.

Тишину разорвал звук, похожий на выстрел. Глухой, утробный треск рвущегося дерева.

Пол под ногами дернулся. С потолка сорвалась главная продольная балка перекрытия толстенное бревно, державшее на себе половину крыши левого крыла. Она рухнула плашмя, подмяв под себя край сундука. Ударная волна подняла облако пыли, мгновенно превратив чердак в слепящую белую могилу.

Инга закашлялась, пытаясь вдохнуть. Балка ударила в десяти сантиметрах от ее бедра. Еще один дюйм вправо, и ей бы переломало тазовые кости. Лестница, оставшаяся висеть на своем крюке, со страшным скрежетом оборвалась следом за балкой и полетела вниз, исчезнув в черной дыре лаза.

Путь назад отрезан.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в раненой ладони. Инга попыталась встать, но ноги запутались в складках старого ковра. Пыль лезла в легкие, вызывая рвотные спазмы.

Инга! рев снизу заставил стропила содрогнуться. Голос Людвига лишился своей обычной рублености. В нем была чистая, животная паника.

Снизу донесся грохот он расшвыривал обломки лестницы. Затем наступила тишина, прерываемая только натужным скрипом его сапог по стене дома.

Инга выглянула в слуховое окно. До земли метров пять. Земля внизу превратилась в грязевое месиво. Если прыгать сломает лодыжку точно, да еще и головой приложится о камень фундамента.

Людвиг появился внезапно. Его голова показалась над краем лаза снаружи. Он не стал пытаться протиснуться внутрь через обвал. Он просто шел по вертикальной кирпичной кладке внешней стены. Босые пальцы ног (он успел сбросить тяжелые рабочие ботинки где-то внизу) искали малейшие выступы старой кладки, цепляясь за крошащийся раствор. Мышцы спины под промокшей фланелью ходили ходуном, лопатки двигались, как крылья готовящейся к взлету птицы. Это было против законов физики и здравого смысла, но это было быстрее, чем искать приставную лестницу в сарае.

Он втянул свое огромное тело в узкое слуховое окно одним плавным рывком, едва не высадив раму. Приземлился на четвереньки, тяжело дыша. Воздух вокруг него дрожал.

Живая? прохрипел он. Лицо было серым от цементной пыли, глаза казались абсолютно белыми на этом фоне.

Инга смогла только кивнуть. Горло перехватило спазм. Она смотрела на него полуголого, покрытого испариной, стоящего посреди руин чужого прошлого и чувствовала, как ледяной ужас медленно сменяется оглушительным жаром.

Замри, бросил он.

Балка, перегородившая путь к выходу, весила килограммов двести. Людвиг подошел к ней, присел, уперся плечом в шершавое дерево. Скрипнули суставы. На шее вздулись вены. Он поднял балку ровно настолько, чтобы образовалась щель, достаточная для человеческого тела, и замер в этом положении, опираясь на стену. Сталь мышц дрожала от напряжения.

Ползи. Быстро.

Инга поползла. Прямо по битому стеклу, щепкам и вековой грязи. Когда она оказалась по ту сторону завала, Людвиг разжал плечо. Балка ухнула обратно, поднимая новую волну пыли. Он тяжело осел на пятки, упираясь руками в пол позади себя. Грудь ходила ходуном, заглатывая воздух со свистом.

Они остались вдвоем в тесном пространстве между уцелевших стропил. Пахло сухим деревом, старым бархатом и острым запахом мужского пота. Озон после грозы смешивался с ароматом сосновой стружки от его куртки, брошенной у окна. Концентрация стала невыносимой. Инге казалось, что, если она сейчас дотронется до его колена, произойдет короткое замыкание.

Людвиг молча смотрел в пол. Пот заливал брови. Он стер его тыльной стороной ладони, размазав грязь.

Идиотка, наконец произнес он. Слово прозвучало не как ругательство. Как диагноз. Я же сказал, злая крапива. Зачем полезла?

Семена… там были семена врача… голос сел окончательно.

Он хмыкнул, переводя взгляд на распахнутый сундук. Луч солнца прорвался сквозь оседающую пыль и осветил то, что лежало сверху, выпав из развязавшегося мешочка.

Не семена. Фотография. Плотный картон сепии, потертый на углах.

Людвиг взял ее двумя пальцами. Медленно, словно боялся, что бумага рассыплется в прах. Поднес ближе к свету.

На снимке была женщина. Молодая, лет тридцати. Стояла у той самой аптекарской грядки, держа в руках пучок зверобоя. Одета в простое льняное платье с глухим воротом. Волосы заплетены в тяжелую косу, перекинутую через грудь. Высокие скулы, чуть раскосые темные глаза и упрямая линия подбородка.

Инга заглянула ему через плечо. Свет упал на глянцевую поверхность картона под нужным углом. Женщина на фото моргнула.

У нее было лицо Инги. Точная копия, вплоть до маленькой родинки над левой бровью и того самого изгиба губ, который Денис называл капризным. Тот же самый поворот головы, та же самая усталость во взгляде человека, привыкшего лечить других, пока собственная душа кровоточит.

Время остановилось. Звук дождя по крыше превратился в белый шум. Инга слышала только биение собственного сердца и ровное, глубокое дыхание мужчины рядом.

Людвиг долго смотрел на фотографию. Потом медленно, очень медленно перевел взгляд на Ингу.

Разница между ними сократилась до расстояния удара. Он сидел на корточках, возвышаясь над ней даже в такой позе. От него пахло жизнью, опасностью и спасением. Пыль оседала на его волосах серебряной пудрой.

Его кадык дернулся вверх-вниз. Рука, сжимавшая снимок, побелела на костяшках. Он открыл рот, собираясь сказать что-то спросить, обвинить, прогнать, но издал лишь низкий, вибрирующий горловой звук.

Взгляд черных глаз впился в ее губы. Задержался там дольше приличного. Губы дрогнули, приоткрываясь в беззвучном вдохе. Расстояние между их лицами сокращалось само собой, подчиняясь закону тяготения двух магнитов. Тепло его дыхания обожгло кожу.

Где-то далеко внизу, в холле замка, с грохотом упала последняя отставшая половица.

Людвиг моргнул. Наваждение спало так же резко, как началось. Он дернулся назад, врезавшись спиной в стропило, будто получил невидимый удар в грудь. Резко сунул фотографию во внутренний карман рубашки, туда, где билось сердце.

Вставай, голос снова стал чужим, режущим наждаком. Хватит сидеть. Крыша может рухнуть целиком.

Он поднялся первым, протягивая ей руку. Ладонь была жесткой и горячей. Инга вложила свою порезанную, дрожащую в его клещи. Мир качнулся, но на этот раз не от боли или страха.

## Глава 4. Гербарий

Рассвет окрасил стены спальни в цвет разбавленного синяка сизый, болезненный. Инга проснулась от того, что замерз кончик носа. Одеяло сползло на пол, а печь остыла еще в середине ночи. Она лежала, глядя в потолок, где плясали тени от голых веток яблони за окном, и пыталась заново собрать себя по кускам после вчерашнего обрушения чердака.

И после взгляда Людвига.

Кожа до сих пор помнила то мгновение: пыльный воздух, запах его разгоряченного тела и черный провал его зрачков, когда он смотрел на фотографию женщины-знахарки. Ту самую, которую он теперь наверняка прячет под матрасом или носит у сердца. Вчера он спас ей жизнь, вытащил из-под завала, но потом шарахнулся от нее так, словно она была призраком той самой прабабки, пришедшим требовать долги.

Инга села на кровати, плотнее закутываясь в свитер. Холод больше не имел значения. Внутри разгорался сухой, лихорадочный огонь. Фотография дала ответ на вопрос, который мучил ее с первого дня: почему замок принял именно ее? Почему объявление о смотрителе попалось ей на глаза именно тогда, когда земля ушла из-под ног? Кровь позвала кровь.

Она должна разобраться в этом. Должна понять, что связывает ее с женщиной, умершей здесь сто лет назад.

Спустившись вниз, она нашла Людвига в кухне. Он сидел за дубовым столом, разложив перед собой промасленную ветошь и детали ружья. Механическая работа успокаивала его лучше любых слов. На звук ее шагов он лишь слегка повел плечом, не поднимая головы. Куртку он сменил на толстую вязаную безрукавку домашней вязки, которая делала его массивные плечи еще шире.

Они на чердаке, сказала Инга вместо приветствия. Голос был хриплым со сна. Бумаги врача. Ящики в ногах старого дивана. Мы вчера их просто не заметили за сундуком.

Людвиг медленно поднял голову. Ружейное масло блестело на его пальцах, как темная кровь. Снова полезешь наверх? Полезем, поправила она. Одну меня туда больше не пустят, я правильно понимаю правила техники безопасности замка?

Уголок его рта едва заметно дернулся вверх. Это нельзя было назвать улыбкой, скорее признанием поражения. Он молча встал, отложил затвор винтовки и направился к лестнице.

На чердаке пахло иначе. Страх ушел вместе с оседающей пылью. Теперь здесь царил густой аромат сушеного лета. Инга опустилась на колени перед открытым сундуком. Деревянные ящики внутри были подписаны все тем же каллиграфическим почерком с нажимом: «Herbarium», «Formulae Magistrales».

Бумага оказалась плотной, ломкой. Коричневые листы гербария, проложенные вощеной тканью. Акварельные рисунки растений безупречные, детальные, с прорисовкой сосудистой системы корней. Рядом вклейки из блокнотов. Ингредиенты, пропорции, способы ферментации.

Инга забыла обо всем. Время перестало существовать. Она перекладывала хрупкие листочки дрожащими пальцами, боясь дышать. Здесь хранилась целая фармакопея. Лечение чахотки корнем девясила. Мазь от суставных болей на основе сабельника и барсучьего жира. Успокоительные капли для рожениц из белладонны в микроскопических дозах.

Внизу глухо стукнула дверь. Через минуту тень Людвига упала на бумаги. Он принес керосиновую лампу, потому что ноябрьский день стремительно тускнел, и большую стеклянную лупу в медной оправе. Поставил ее рядом с грудой бумаг, даже не взглянув на Ингу. Просто развернулся и пошел обратно к лестнице.

Постой, окликнула она.

Он замер, не оборачиваясь. Зачем тебе это? спросила она тихо. Ты ненавидишь этот дом. Ненавидишь эти стены. Но ты знаешь каждый скрип половицы. Ты приносишь мне воду, точишь ножи, лазаешь по стенам, чтобы спасти мою дурную голову. Кто она была тебе? Кроме крови.

Людвиг медленно повернулся. Лунный свет из окна перечеркнул его лицо пополам. Тяжелая челюсть закаменела. Никем. Умерла при родах моей бабки. Соседи говорили знахарство высосало. Городские доктора руками развели, а она ребенка приняла мертвого, и сама следом ушла. Довольна? Разобрала семейную трагедию?

Прости, выдохнула Инга. Я не хотела…

Хотела, отрезал он. Тебе нужна драма. Вы, городские, без драмы ржавчину счищать не умеете. Оставь бумаги. Пусть гниют. Этому месту уже ничего не поможет.

Он снова шагнул к выходу, но Инга вдруг почувствовала приступ такой острой злости, какой не испытывала даже в день разрыва с Денисом.

Поможет! крикнула она ему в спину, и эхо заметалось под стропилами. Не дому! Людям!

Людвиг обернулся. Медленно. Опасно. Его спокойствие пугало куда больше недавней ярости. Что ты сейчас сказала, городская?

Инга вскочила на ноги. Старый стул позади нее упал с сухим треском, но она даже не заметила. Она сгребла несколько исписанных листов, прижимая их к груди, как щит. Фельдшерский пункт! В деревне, внизу! Я спускалась туда вчера, пока ты дрова колол. Там плесень на стенах, фельдшеру шестьдесят лет, а аптеку закрыли три месяца назад нерентабельно возить лекарства в глушь. У них анальгина нет, понимаешь? Бабки детям водку с перцем дают от кашля! А здесь, она потрясла бумагами, здесь рецепты. Настоящие. Проверенные веком. Если мы сделаем выжимку, переведем дозы в современные граммы… Мы можем передать тетради районному врачу. Или открыть сбор трав официально. Это может спасти людей!

Она говорила быстро, захлебываясь словами, выплескивая всю ту боль за несправедливость мира, которую копила годами. Ее идеализм столкнулся с его выжженной землей.

Людвиг слушал, скрестив руки на груди. Когда она закончилась, наступила звенящая тишина, прерываемая только шумом ветра снаружи. Он смотрел на нее долго, изучающе, словно видел впервые. Затем медленно провел ладонью по лицу.

Идея фикс, произнес он устало. Они тебя на порог не пустят. Для них ты богатая дачница, которая приехала играть в помещицу. Они твою мяту в чай пустят, а рецепт сожгут, чтобы ведьмой не назвали. Моя мать через это прошла. Каждое утро выходила за ворота и плевала через левое плечо, прежде чем зайти в Марьевку.

Значит, пойду я, а говорить будешь ты, парировала Инга. Ты свой. Ты резчик. Они знают твои руки.

Мои руки знают дерево, усмехнулся он невесело. А люди там злые. Им проще верить в проклятие, которое оправдывает их пьянство и нищету, чем взять лопату и расчистить тот сад самим. Им не нужна помощь. Им нужно виноватое небо.

Это был тупик. Стена из векового недоверия. Инга опустила руки. Листья хрустнули. Она посмотрела на бисерный почерк врача. Латинские термины, выведенные железным пером. Valeriana officinalis...

Валериана... пробормотала она вслух, водя пальцем по строчкам, пытаясь вспомнить университетский курс латыни. Ва-ле-ри-а-на оф-фи-ци-на-лис. Звучит как музыка. Как диагноз нашему общему сумасшествию.

Тихий смех заставил ее вздрогнуть. Людвиг стоял совсем близко она не слышала, как он подошел. От него пахнуло теплом старой шерсти. Он наклонился над ее плечом, заглядывая в текст. Его дыхание шевелило прядь волос у ее виска.

Officinālis, мягко поправил он. С ударением на длинную «а».

Голос вошел под кожу. Низкий, вибрирующий, лишенный привычной рублености и крестьянской грубости. Глубокий, как колодец в жаркий день. Совсем не грубый. Так мог бы читать стихи преподаватель консерватории, а не мужик, который пять минут назад ворочал бревна весом в центнер. Этот голос обволакивал, лишал воли, заставлял забыть, как стоять прямо.

Инга замерла, боясь пошевелиться. Пространство между ними сократилось до опасного минимума. Тепло его бока, стоящего вплотную к ее плечу, прожигало сквозь два слоя одежды. Она чувствовала каждую неровность вязаной ткани его безрукавки щекой.

О-фи-ци-на́-лис, послушно повторила она, растягивая гласные, подражая его интонации. Горло пересохло. Спасибо.

Не за что, доктор Хаус, его губы оказались в опасной близости от ее уха. Только учти: валериана растет на болотах. Там комарье размером с вертолет. Пойдешь собирать меня с собой зови. Одной пропадешь. И аптечку свою латинскую оставь здесь, простуду ромашкой лечить будем. По-русски.

Он резко выпрямился. Сделал шаг назад, разрывая контакт. Магия глубокого голоса рассыпалась на тысячи ледяных осколков. Перед ней снова стоял угрюмый резчик по дереву.

Завтра поедем в район, бросил он, направляясь к люку. Покажем бумажки местному эскулапу. Посмотрим, хватит ли у него мозгов не сдать нас санитарам за незаконную практику. Собирай свое барахло. И перчатки кожаные надень, горе-травница. Иначе завтра обе ладони зашивать придется.