# Виктор Виттельбрандт

Ирина Михина

Анастасия Стражнина не хочет верить в приговор врачей: ей всего девятнадцать, а жить осталось меньше года. Вместо того чтобы смириться, она упрямо ищет смысл в каждом дне — и неожиданно становится героиней легенды своей семьи, где реальность переплетается с проклятием.

Это напряжённая, поэтичная история о любви и жертве, о том, как одно решение в прошлом отражается на судьбах будущих поколений, и о том, что спасение иногда требует не только мужества, но и осознания собственной причастности к чужой боли.

## Проклятие Виктора Виттельбрандта


Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,

И когда пылает запад, и когда горит восток.

Н.Гумилев. Жемчуга. 1910 г.

Меня зовут Анастасия, Анастасия Стражнина. Когда мне было девятнадцать лет, я упорно не верила в свою скорую смерть. Настойчиво рассчитывала сумму оставшихся месяцев, прикидывая, что могу купить за них у судьбы. Так, что даже зачем-то поступила в университет, хотя диплом там выдавали через пять лет, а жить мне оставалось чуть меньше года. Назначенное лечение не помогало. Собирали консилиумы, писали статьи, возили за границу: всем было интересно узнать, почему я умираю. Всем, кроме меня. Зачем знать причину своей смерти? Мертвым причины ни к чему.

В то воскресенье я стояла церковную службу и смотрела в монастырское окно на своё последнее лето. Пел женский хор. Мелодичное звучание молитв его укрывало от ужасной действительности.

Служба завершилась. Прихожане начинали расходиться. Задержавшись, я села за деревянный столик у окна. Там лежала раскрытая Библия. Прочла: «Множеством своих преступлений, неправедной торговлей своей ты осквернил свои святилища. Я зажег в тебе пламя – оно тебя уничтожило! У всех на виду. Я превратил тебя в пепел, лежащий на земле!». За что Его пламя уничтожало меня?

Ранний вечер. На небе стояло фиолетовое зарево. Июльский закат, влюблявший в себя пятиэтажки, заставлял розоветь их от смущения. Я шла по тротуару и завидовала зрелости жизни.

Мой адрес: дом 3, второй подъезд, квартира 19. Там меня встретил Коля Тишин – долговязый, худой, голубоглазый парень, при близорукости и сильном солнечном свете походивший за перьевое облачко в черных брюках и полосатом свитере. Мы учились в одной группе исторического факультета и были почти друзьями. Коля знал о моей болезни спокойно, без жалости, но сейчас стоял угрюмо, держа в руках толстую архивную папку. Я спросила его о ней. В ответ Коля указал на важность дела, о котором пришёл поговорить и попросился в гости – я пригласила.

Только что мы зашли в квартиру, он положил на стол папку, раскрыл ее и начал доставать множество копий печатных и рукописных записей, списков, фотографий. Это были документы из городского архива и доказательства, которые принёс мне Коля в подтверждение того, о чем говорил.

Рассказ его показалось невероятной выдумкой. Вообразите сами мою реакцию, прочтя то, в чем убеждал меня Коля, с жаром поднимая перед глазами архивные записи, одну за другой.

В доме на улице Сонина, который сегодня зовется домом Офицеров, во второй половине XIX века располагались кабинеты городского филармонического общества. В то время его ведущим музыкантом был скрипач Виктор Виттельбрандт, известный ныне как один из выдающихся музыкантов XIX века. Он преподавал музыку для дочери самого губернатора Аркадия Невелидова – для Кристины Невелидовой. История обычная. Ученица влюбилась в своего учителя. Коля показал мне копии их переписки. В письмах Кристина Невелидова признавалась в своих чувствах, а Виктор Виттельбрандт, ссылаясь на свое низкое положение в обществе, осторожно отвергал их.

Осенью 1867 года Виктор получил тайное письмо от губернатора. Подобрав для Кристины подходящего жениха, Невелидов столкнулся с отчаянным отказом дочери, причиной которого была любовь ее к Виктору. Беспокоясь, Невелидов убедительно просил скрипача поучаствовать в интрижке. Дочь председателя дворянского собрания и давнего друга Невелидова, Мария Дмитриева согласилась разыграть перед Кристиной сцену, в которой Виктор признавался бы Машеньке в любви, чем планировалось вызвать ревность губернаторской дочери, гнев, гордыню и, наконец, долгожданное разочарование в чувствах. Взамен участия в этом деле, губернатор обещал Виктору должность директора филармонического общества. Виктор ответил согласием.

Следующим Коля показал мне письмо, написанное через год после того, как должно было случиться задуманное губернатором дело. Кристина Невелидова писала к Виктору Виттельбрандту о том, что знает про него некую тайну, связанную с творчеством музыканта и обещала, подобно Виктору, тоже продать дьявола свою душу. В следующем письме Кристина сообщала, что сделка с дьяволом прошла успешно, и что Мария умрет через несколько лет от неизлечимой болезни, а также все ее внучки и правнучки до Судного дня будут умирать от той же болезни. «Чтобы тела их, – писала Кристина, – гнили под землей, а не соблазняли чужих возлюбленных». Письма губернаторской дочери, вероятно, оставались без ответа, и 20 сентября 1869 года городской священник писал губернатору письмо, что отпевание Кристины невозможно, «повешенных никак нельзя отпевать».

– Что это за сказки? – возмутилась я в ответ на презентацию.

– В 1870 году Мария Дмитриева вышла замуж за князя Вячеслава Стражнина, – сразу же начал объяснять Коля, доставая из папки фамильные списки. – У Марии и Вячеслава в 1872 году родился сын – Павел, и еще три поколения подряд в семье Стражниных рождались только сыновья. В 1957 году Иосиф Стражнин отправился по распределению работать в деревню, где женился на Нине Ромшовой – твоей бабушке. В 1976 и 1978 годах у них родились два мальчика: Лёня и Миша. А в 2001 в семье Лёни Стражнина родилась ты – первая девочка после Марии Дмитриевой за более чем сотню лет, – Коля выдохнул.

– Это же мое генеалогическое древо, – я рассматривала документы в изумлении, – но это же очень Сколько труда!

– Ты меня сейчас слышала? Твой отец – потомок Марии Дмитриевой. Ты не больна, Настя. Ты проклята.

– Подожди. То есть то, что сейчас происходит со мной – следствие проклятия двухсотлетней давности, наложенного на моего далёкого предка из-за любовной интрижки? Ничего глупее и быть не может.

– Все, что я тебе показал, – вспыхнул Коля, – копии настоящих архивных документов, доставшиеся мне большим трудом. Это шанс найти способ спасти тебя.

Я повернулась к зеркалу справа от нас. В нём отражалась маленькая кухня, за столом сидел раскрасневшийся молодой человек, разгоряченный желанием убедить в своей выдумке находившуюся напротив него девушку бледную, исхудавшую девушку с редкими волосами, зачесанными на бок, чтобы прикрыть лысину, впавшими глазами она рассматривала в зеркале себя и смерть.

– Что мне делать?

Коля радостно оживился. Он торжественно достал из своей легендарной папки ещё один лист.

– Это последнее письмо Марии Дмитриевой. Уже после рождения сына, почти перед самой смертью ее. Она пишет к мужу.

В своем письме моя пять раз прабабушка писала о том, что будет вымаливать у Господа сыновей для своих потомков, но если так выйдет, что родиться девочка, то спасти ее сможет только скрипка Виктора Виттельбрандта. «Милый Слава, – говорилось в письме, – я убеждена, что источник моего страшного недуга не Кристина, а Виктор Виттельбрандт. Меня уже не спасти, но я все же обращаюсь к тебе с надеждой.

Виктору Виттельбрандту принадлежит предмет, от которого зависит жизнь будущих поколений нашей семьи. Этот предмет – личная скрипка Виктора с литерой «V» на нижней деке. Я прошу тебя... Нет! Я умоляю тебя заполучить эту скрипку, забрать ее у него. При жизни ли Виктора или после его смерти – все равно. Только не опускайся до мести даже ради тех, кого любишь. Господь пошлет благодетельные способы победить этого дьявола и надежно спрятать от него проклятый инструмент. Без скрипки тёмные чары погибнут, а с ними исчезнет рок над головами нашими и детей наших. Молись.

С любовью,

твоя М. Д.»

– Моя жизнь зависит от скрипки? – Я начинала нервничать. – Где нам искать это лекарство? В музеях?

– Я не знаю, – серьезно отвечал Коля. – Прежде, думаю, тебе нужно обратиться к твоей прабабушке. Она может что-то знать об этом.

***

То ли Коля свихнулся, то ли еще одним симптомом моей неизведанной болезни являлось сумасшествие, но уже на следующее утро мы направлялись в деревню Ключи, где жила моя прабабушка, Дарья Васильевна Стражнина. Коля согласился довести меня до места, впрочем, думалось, что и до ручки. В глубине души казалось, что его больше манят исторические тайны, нежели беспокоит моя несчастная жизнь. Впрочем, в своём положении, угнетённая отчаянием, я устыдилась этих мыслей почти сразу же.

– В путь! – Повелительно сказал Коля, когда мы уже были в машине. Я перекрестилась.

От города до Ключей добираться около двух часов. Раньше я с удовольствием проделывала и более длительные поездки, но теперь болезнь давала о себе знать. Мы останавливались раз десять: меня тошнило, я задыхалась. Поначалу было стыдно перед Колей, потом я отчаянно боролась с нараставшей истерикой, но где-то на середине пути привыкла к мучениям. В те дни особенно пугало не то, что болезнь подчиняла тело, а то, что она укрощала дух. Я злилась на себя за слабость, за то, что с каждой минутой все серьезнее уповала на помощь призрачной скрипки.

Совместно с врачами и учеными ответ на мой клинический вопрос уже давно искали колдуны и гадалки. Один из провидцев, которых я в большом количестве посетила за все годы своего недуга, предположил, что причина кроется в одержимости бесами. Родители повезли меня «на вычит злых духов»: проверить, убивает ли мое тело что-то из коллектива адовых сил. Но и здесь ответа не оказалось. Я не лаяла, не шипела, батюшка даже что-то сказал вроде «какоё светлый у вас ребенок», чем страшно всех разочаровал. Бесы лучше неопределенности.

Прабабушку я не навещала два года подряд. Находились дела как будто поважнее. Ей было уже за 90 лет. Прадедушка умер, еще когда мне не исполнилось и года, и с тех пор Дарья Васильевна жила одна в маленькой деревушке, где ничего не работает, кроме смекалки. Из молодых людей здесь оставались только фермеры, уставшие от суеты больших городов и теперь ведшие хозяйство вдали от цивилизации. К Ключам вела дорога, окруженная широкими коврами засеянных полей, а вдали угрюмо стоял хвойный лес.

Дарья Васильевна знала о болезни, но за два года я сильно сдала и, увидев меня так: без предупреждения, неожиданно, – даже она не сдержалась, громко ахнула и заплакала.

– Проходите, ребятки. Простите меня старую. Давно не видела тебя, Настенька, вот и расчувствовалась.

В её маленьком доме все говорило о скромной старости интеллигентного человека. Деревянный пол, чисто вымытый и тщательно подметенный, покрывали цветные, вышитые узорами половики. На широком столе у окна лежало множество книг, журналов, газет и отрывных календарей. За стеклом серванта аккуратно стояли советские куклы. Через прозрачные белые шторы в дом проникал бледный луч света и падал на стену с фотографиями нашей семьи. Сын Дарьи Васильевны – мой дедушка – умер пять лет назад; невестка ее – моя бабушка – жила с моими родителями в областном городке за 40 км отсюда; правнуки учились в разных городах, приезжали редко (я явилась первый раз за два года и то по крайней необходимости), а она любила и хранила в своем сердце нас всех, и я подумала, что, возможно, в этом и состоял секрет ее долголетия.

Мы пили ромашковый чай из больших белых кружек, заедая пирогом с вишней. Она вот уже много лет готовила пирог каждые понедельник и пятницу, ожидая гостей и, если не дожидалась, отдавала вкусный гостинец соседям. Мне было совестно приступать к делу о скрипке, а после разговора о пироге это желание и вовсе отпало. Лучшим решением представлялось остаться там, у леса, среди бескрайних полей, душистых цветов, провести остаток своей жизни в тишине, рядом с человеком, который любил меня с самого моего рождения, даже тогда, когда я обижала его, когда меня не было рядом.

К вопросу перешел Коля.

– Дарья Васильевна, а вам известно что-нибудь о человеке по имени Виктор Виттельбрандт?

Она изменилась в лице.

– Я не застала его при жизни, но знаю, что этот человек приводил за собой беду.

– Дело в том, – настойчиво продолжал Коля, ловя на себе мой недовольный взгляд, – что я провожу биографическое исследование о нем и нашел странную связь между Виктором и болезнью вашей правнучки.

Дарья Васильевна поднялась из-за стола.

– Бабуш, тебе плохо? – Я не на шутку испугалась. Она покачнулась, держась за спинку стула.

– Вы в порядке? – Коля вскочил с места. – Может, воды?

– Не нужно, – бабушка махнула рукой. – Этот день должен был настать. От судьбы не спрячешься даже в лесной глуши.

Мы стояли, молча, ожидая, что она скажет.

– Когда ты, Настенька, родилась, я надеялась, что все легенды о проклятие Виктора Виттельбрандта лишь страшные сказки матери моего покойного супруга. Только страх с каждым днем усиливался не смотря на все надежды. Тогда, только ты родилась, я настояла, чтобы мы с твоим прадедушкой отправились сюда – в Ключи, сюда привезли скрипку этот дьявола. Мне тогда казалось, что отсюда Виттельбрандт до тебя не доберется. А потом ты заболела. И увидев тебя теперь, я в точности вспомнила описания Марии перед самой ее смертью, – речь бабушки прервалась вырвавшимся из груди рыданием.

– Бабуль, где эта скрипка? – Я подбежала к ней, обняв за плечи. – Скажи нам. Возможно, что спасение как раз в том, чего мы так боимся.

– Ты еще совсем дитя, – отвечала она мне сквозь слезы. – Никакой разгадки нет. Это проклятие.

– Есть, – вмешался Коля. – Я нашел в архиве письмо Марии Дмитриевой к Вячеславу Стражнину, ее мужу. В нем говорится, что снять проклятие может только скрипка Виттельбрандта.

– Эта скрипка принадлежит самому дьяволу, – прошептала бабушка так, что по телу побежали мурашки.

– Значит, спасти Настю может именно он. Дарья Васильевна, скрипка еще у вас?

Она утвердительно покачала головой, и мои последние сомнения разрушились. «Боже мой! Это не сказка. Я действительно проклята!»

Бабушка направилась в кладовую и вернулась через несколько минут, держа в руках скрипку. Коля стоял бледный, с мокрыми от пота висками и слегка дрожал.

– Это она? – Прошептал он.

– Да. На обороте знак.

– Литера «V», – торжественно заключил Коля.

– Я отдам тебе ее, – бабушка пристально посмотрела на меня. – Помни, в ней таится зло и, возможно, правильным было бы не прятать ее здесь, а отдать в руки святых обителей или уничтожить.

Она протянула мне в руки скрипку. По виду нельзя было сказать, что этому инструменту более ста лет.

– Как новая, – я взглянула на Колю. Он все больше впадал в припадок счастья от появления исторической ценности. – Правда, ведь, Николай? – Я повысила голос, и Коля ответил «А!», будто я его только что разбудила. – Что нам теперь с ней делать?

– Думаю, мы должны отвезти ее в усадьбу Виктора Виттельбрандта.

– Надеюсь, вы не скоро уходите? – Бабушка всплеснула руками и суетливо засеменила на кухню, крича по дороге. – А варенье!

– Мы погостим еще пару часов, – отвечала я, игнорируя торопящие жесты Коли. – Мы в гостях у моей бабушки, – шептала я ему, – у которой я не появлялась почти два года. Усмири свои поисковые амбиции.

Коля обиженно фыркнул и ушел в гостиную. Я осталась одна, держа в руках орудие своего убийства, изготовленное век с лишним тому назад. У Виттельбрандта была своя усадьба! Мне с нетерпением хотелось попасть туда. Наверняка в ней хранился портрет хозяина, и я с удовольствием бы взглянула этому портрету в глаза. Мысли о Викторе Виттельбрандте исчезли в момент, когда в комнате появилась бабушка, потому что никто в мире, даже знаменитый скрипач, от инструмента которого зависит вся твоя жизнь, не стоит малинового варенья горячо любящей бабушки.

Коля пришел к столу натянутым точно скрипичная струна. Бабушка заметила это и, встретив его теплой, приветливой улыбкой, предложила сливок к чаю. Коля отказался. Тогда она стала рассказывать, что в молодости сама играла на скрипке, что скрипка Виктора Виттельбрандта чудесна в звучании и как бы невзначай упомянула о парочке нотных тетрадей, доставшихся ей от свекрови, с композициями, автором которых был сам Виктор Виттельбрандт.

– Покажете? – Вспыхнул Коля.

– Для начала выпей-ка чаю, внучок, – назидательно отвечала Дарья Васильевна. – Откушай варенья. А я пойду, поищу.

Пока она искала в кладовой ноты, Коля уничтожил пол литра варенья чуть ли не залпом.


## Усадьба Виктора Виттельбрандта

Скрипка и ноты были у нас. «Семерка» Коли набрала скорость 130. В уши задувал ветер. Меня опять начало тошнить.

– Прошу тебя, сбавь скорость.

– Извини.

В глубине души я радовалась тому, что Коля вытащил меня из привычного смирения, даже если все наши поездки в итоге окажутся напрасными. Через три дня нужно было явиться домой к родителям. Планировалось посетить очередной осмотр врачей, а затем отправиться на неделю в столичную клинику. Меня лечили от онкологии, бесконечно проверяли на гормоны, искали паразитов, кисты, опухоли и еще множество всего. «Анастасия Стражнина – звезда мировой медицина!» Я с каждым днем все больше призрак, чем вчера. Слабость, боли, жажда, судороги, онемение, сон, переходящий в обморок. Симптомы постоянны – диагнозы переменчивы. Порой сердцу ближе врачи, чьи прогнозы продлевают срок жизни, а порой – наоборот, лучше – это когда говорят, что мучиться осталось недолго. Один сплошной медицинский эксперимент. Вот и Коля стал автором метода, решив поискать лекарство в прошлом.

– Невероятно! Ноты самого Виктора Виттельбрандта, – нарушил он молчание, чередуя взгляды на меня и на дорогу.

– Вперед смотри. Мне-то все равно, а вот тебе еще следует быть осторожным.

– Зачем ты тогда поехала со мной, если все равно?

– Не знаю.

Хотелось поддержать беседу, но я уставала даже от мысли о разговоре. Воодушевление Коли радовало со стороны, но разделить это чувство я не могла – в моих расчетах жизненной энергии для него не было подходящего места. Только закрыла глаза, как вновь затошнило и пришлось останавливаться. Настроение Коли стало мрачным. Мне не понадобилось много времени, чтобы поглотить радость мечтаний реальностью своей болезни, еще один симптом которой, определенно – мучить всех вокруг.

– Как скоро мы доберемся? – спросила я Колю, когда мы вновь поехали.

– Усадьба располагается в селе Лебединая песня. Туда ехать еще минут двадцать.

– Говорящее название.

– Да уж. Когда-то усадьба принадлежала мужу Марии Дмитриевой.

– Моему дедушке? – Я впилась в Колю взглядом. В ответ он спокойно улыбнулся, будто бы то, что усадьба Виктора Виттельбрандта относится к моей фамилии, был так себе факт. Молчала, ожидая продолжения, которого не было.

– И? – нетерпеливо протянула я.

– И ничего. Согласно биографии Виктора Виттельбрандта, он купил усадьбу у главы городского собрания. Теперь, конечно, понятно, что Вячеслав Стражнин обменял усадьбу на скрипку.

– На эту скрипку? Насколько большая усадьба? – Усмиряя пыл, я интуитивно приняла наиболее сдержанную позу, но в ответ Коля все же рассмеялся.

– Большая. Это все равно не имеет никакого значения. После смерти Виктора Виттельбрандта все здания и земли усадьбы приватизировали Советы. Вначале там был дом культуру, потом и до сих пор – санаторий.

– И ты ничего мне не сказал.

– Не хотел тревожит. Ты нервная. Но то, что следует ехать к Дарье Васильевне, и то, что скрипка может находиться где-то в вашей семье – все это я знал по информации в документах о продаже усадьбы.

Мы проехали высокие холмы из песка. После долго мелькали поля, огороженные посадками тополей и берез, редкие домики с надписями «Кабачки. 250», «Морковь. 100». За табличкой «Ямская степь» подул сильный ветер. Небо затянулось тучами. Начался дождь такой силы, что, казалось, машину Коли вот-вот унесет, но «семерка», смахивая с лобового стекла скрипевшими дворниками мутные потоки воды, уверенно плыла под ударами хлыставшего ливня. Все было сплошь белым. Лужи набрасывались на нас, вылетая из-под колес встречных машин. Так продолжалось еще несколько километров. Вдруг тучи растаяли изнутри, открыли пропитанные солнечным светом белоснежные облака. Под еще темным небом справа сияло ярко-желтое поле подсолнухов. А слева, под отвесным склоном, стояли тонкие голые стволы сосен с пышной кроной у самых верхушек. На уровне глаз деревья эти напоминали коричные палочки. Впереди показалась табличка «Лебединая песня». Так назывались село и санаторий.

Благодаря частым указателям, найти усадьбу не составило большого труда. Когда мы приехали, справа открылся сверкавший на солнце пруд с четырьмя белопарусными яликами. Вдали виднелась двухэтажная церковь, сад и роща, соединенные в обширный парк с цветущими аллеями и живописными павильонами. Взяв футляр со скрипкой и коробку с нотами, мы направились к воротам. Шли молча: я в эстетическом восхищении, Коля в исследовательском предвкушении, но оба мы сошлись в чувствах, когда увидели белокаменный двухэтажный дворец.

– Так, – оглядываясь, сказал Коля, – теперь нам надо бы войти.

– Надо бы.

По ступенькам к двери я поднималась с тяжелым сердцем. Вдруг представилось, как расставался Вячеслав Стражнин с этими местами и как сильно любил он Марию, если ее предсмертное желание было дороже такой роскоши.

Внутри дворца, у входа, располагалась проходная. Там сидела тучная женщина с презрительным взглядом. Она медленно и внимательно посмотрела на нас, состроила кислую гримасу и с чувством нараставшего раздражения спросила: «Куда это?»

– Мы исследователи биографии Виктора Виттельбрандта, – ответил Коля.

– Откуда?

– Из научно-исследовательского института «Клио».

– Зачем?

– Исследуем биографию Виктора Виттельбрандта.

– И что?

– Нам нужно встретиться с тем, кто может провести экскурсию.

– Звоните по телефону.

– Мы приехали к вам впервые. Издалека.

– Чем я могу помочь?

– Позовите заведующего музеем или направьте нас к нему.

– У нас нет заведующего.

– А кто может помочь?

– Я ничем вам не могу помочь. Я вахтерша. Конкретно кто-то нужен – звоните по телефону.

Но никаких телефонных номеров мы не знали, разговор продолжался долго, и я, тяжело вздохнув, упала в обморок.***Очнулась тут же, в коридоре. Рядом стояла вахтерша, Коля, пожилой мужчина в белом халате держал в руках вату, пахнувшую нашатырем. Компанию возглавлял молодой человек в белой рубашке и черных брюках. – Мы из научно-исследовательского института «Клио», – объяснял Коля молодому человеку в белой рубашке и черных брюках. Тот с недоверием посмотрел на меня. Я попыталась улыбнуться.– Андрей Михайлович, их интересовал музей. Я сказала, чтобы звонили, – обращалась вахтерша все к тому же молодому человеку.

– Кому звонили? – осторожно спросил Андрей Михайлович.

– Чем я могла им помочь? – игнорировала вопрос вахтерша. – Они просили направить их к заведующему.

– Направили бы ко мне.

– Но вы ведь не заведующий.

– Заведующего у нас нет.

– Прошу прощения, – вмешалась я, – кто же сможет нам помочь? Мы так долго ехали и, как видите, жара сумасшедшая. Я

– Да, – перебил Андрей Михайлович, – жара ужасная. Меня зовут Андрей Михайлович. Я не заведующий, потому что заведующего у нас нет. Мы подчиняемся частично местной администрации, частично центральной больнице. Пока что, скажем так, у нас на местах власть меняется и главный тот, кто не успел уйти на больничный.

– Нам бы кого-то по истории, – волнуясь, вмешался Коля, все это время молчавший и безутешным взглядом смотревший то на меня, боясь ухудшений, то на Андрея Михайловича, боясь, что тот не поможет Коле с его скрипкой Виктора Виттельбрандта.

– Я экскурсовод, – сообщил Андрей Михайлович. Коля мгновенно растворился в любви к нему и защебетал.

– Прошу вас! Это дело чрезвычайной важности. Совсем недавно в городском архиве были найдены уникальные документы, проливающие свет на судьбу знаменитого скрипача конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века, нашего земляка, прославившего

Коля Тишин сам собой представляет редкое ископаемое. Если бы ему предложили отдать все значимые события будущего планеты Земля, чтобы пролить свет на все волновавшие Колю загадки прошлого – по одному событию за загадку – то история человечества прервалась бы на том самом моменте, когда Коле предложили эту сделку, потому что в будущем просто кончились бы события.

Речь Коли, адресованная Андрею Михайловичу, сбила неподготовленный разум экскурсовода с ног.

– Прошу, - поспешил прекратить Колин монолог Андрей Михайлович, боясь нового залпа причин и следствий.

Коля схватил меня под руку и с видом наигранной деликатности потащил за собой, как флаг грядущей исторической истины. Я приняла помощь безропотно. Понимая, что сопротивляться бесполезно и даже опасно. Если бы мой смертный час настал в тот самый миг, он бы не решился перешагнуть через Колю и подождал.

Представившись сотрудниками городского научно-исследовательского института, мы ожидали, что скажет экскурсовод.

– Может быть, начнем с небольшой экскурсии? – предложил Андрей Михайлович. Мы охотно согласились.

Усадьба принадлежала не Вячеславу Стражнину, как изначально предполагали я и Коля, а моей далекой прабабушке Марии Дмитриевой. В конце XVIII столетия дедушка Марии, князь Лев Васильевич Дмитриев получил эту усадьбу от императора Петра I за верную службу, оставил столичное общество и отправился жить в деревню. Отец Марии, Константин Львович Дмитриев, был губернским предводителем дворянства, возглавлял аппарат уездных чиновников и близко дружил с губернатором Аркадием Ивановичей Невелидовым. Невелидов даже стал крестным отцом Марии.

Коля слушал с трепетом, все более оживляясь. Андрей Михайлович рассказывал увлеченно, вдохновляясь интересом слушателей. Он показывал нам старинные фотографии семьи Дмитриевых. Мария была миловидной девушкой, улыбчивой, с живым, веселым взглядом.

– Мария Константиновна Дмитриева – это будущая жена Вячеслава Евгеньевича Стражнина? – спросил Коля, как бы вдруг.

– Именно, – подтвердил Андрей Михайлович. – Ее ждала печальная судьба. Мария вышла замуж, родила ребенка – здорового мальчика, будущего князя Михаила Стражнина, открывшего конный завод в Алексеевке. Перенесла беременность тяжело, так что вовсе подорвала здоровье и, как известно, умерла вскоре после рождения Миши от обычной простуды. Вячеслав Евгеньевич не мог смириться с утратой, все здесь напоминало ему о боли, о смерти. Он продал усадьбу жены Виктору Виттельбрандту и уехал с сыном в Петербург. Оттуда на родину матери Миша вернется только спустя двадцать лет, но уже как совладелец завода. Здесь Михаил Вячеславович Стражнин почти никогда не был, проводя большую часть жизни в городе. После революции история семейства Стражниных нам не известна. – Андрей Михайлович продолжил после нескольких секунд задумчивой паузы, как бы улавливая потерянную нить повествования. – Но вас, насколько я понял, интересует Виктор Виттельбрандт.

– Да! – вдруг с энтузиазмом заговорила я, сама удивившись своему восклицанию.

– Это почти совсем отдельная история. Пройдемте в соседний зал.

Мы вошли в широкую спальню с высоким прямым потолком, обрамленным золотистым карнизом. С гармоничной искусностью стояла мебель: круглый столик с тремя стульями, диван, две тумбы с желтыми абажурами, камин. Белоснежные стены разделяли пилястры. Две двери комнаты венчала позолоченная лепнина витиеватых узоров.

На одной из стен висел вертикальный миниатюрный портрет мужчины. Он был молод, на вид лет тридцати. Большие зеленых глаза смотрели прямо и смело. Темны густые волосы, кучерявые, слегка непослушные. Тонкое лицо подчеркивали бледные скулы. На нем застыла дерзкая, насмешливая улыбка. Сплошные противоречия в оттенках и характере портрета. Он утончен, хотя и крепко сложен; насмешлив, горд и даже надменен, но словно полон благородного отчаяния, вызывавшего к себе симпатию, если не влюбленность.

– Потрет Виктора Виттельбрандта, написанный рукой Константина Рутовского, его друга и поклонника, – торжественно объявил Андрей Михайлович.

– Да, – с восхищением вторил ему Коля, – я уже встречал этот портрет.

Из нашей компании я одна видела Виктора Виттельбрандта впервые. При взгляде на него сердце горько сжалось от обиды. Он прожил полную событий жизнь, оставшись в памяти людей знаменитым музыкантом. Его портрет висит в прекрасной дворцовой зале – в зале когда-то его дворца... Он высокомерен, полон уверенности, тщеславия, распаленного чередой преданных поклонников и поклонниц. В этот самый миг, когда его увековечил Рутовский, он, наверное, и не вспоминал о бедной Машеньке Дмитриевой-Стражниной. С таким ли лицом он получал этот дворец, веря в то, что скрипка действительно стоит целой фамильной усадьбы?

– Сколько ему здесь лет? – спросила я брезгливо.

– Здесь, если не ошибаюсь, Виктору тридцать два года. Он уже директор филармонического общества. Художник показывает нам музыканта в первый день прибытия из Парижа. Там Виктор Виттельбрандт открывал своим выступлением фестиваль.

Представила, как ему рукоплещет Франция, а потом представила, как Марию кладут в могильную яму, и вдруг ее мертвое лицо на мгновение стало моим.

– Как он умер? – спросила я насмешливо, в тон взгляду, смотревшему на меня со стены.

– Он умер в семидесятилетнем возрасте от болезни. Здоровье Виктора ухудшалось с каждым годом. Он вел праздный образа жизни. Хотя прожил по тем временам до глубокой старости. Удивительно. После сорока его стали мучить первые припадки кликушества, как тогда называли приступы юродства или сумасшествия. Многие исследователи считают, что он умер от душевной болезни.

– И малодушия.

– Этого человека трудно судить, – осторожно заметил Андрей Михайлович.

– А где его могила?

– Здесь же. В этой усадьбе. Рядом с фамильным склепом Стражниных.

Легко было поверить в то, что Виктор Виттельбрандт являлся причиной моей странной болезни, потому что отрицать этого он уже не мог, а найти виновного мне очень хотелось.

– А мы можем попасть туда? – спросила я. Последовало общее движение.

– Это происходит обычно в конце экскурсии.

– И мы еще многого не узнали о – Коля хотел сказать «скрипке», но заменил на «творчестве музыканта».

– Мне бы очень хотелось начать с его могилы, – твердо настаивала я.

– Что ж – Андрей Михайлович вопросительно посмотрел на Колю, в глазах которого отражалась горькая доля джентльмена уступать даме. Уступчивость эта не была безвозмездна. За нее неминуемо должна была последовать плата в виде часовых кругов по залам музея. Мы направились к фамильному склепу.

– Можно спросить вас? – Обратился Андрей Михайлович к Коле.

– Конечно.

– Что у вас в руках?

Коля мило заулыбался, скрывая замешательство.

– Скрипка Виттельбрандта, – выпалила я. Андрей Михайлович, распознав в моем раздражении сарказм, добродушно рассмеялся.

– Это правда, – серьезно сказал Коля, блаженно предвкушая реакцию. Сам бы он, конечно, на месте экскурсовода упал бы в обморок и ожидал от Андрея Михайловича чего-то подобного, но тот лишь изумленно воскликнул: «Откуда?!»

– Дело в том, что моя спутница, – Коля деловито указал на меня, – представительница дворянской фамилии Стражниных и потомок самого Вячеслава Стражнина. Иначе говоря, когда-то эта усадьба принадлежала ее предкам.

– Вы потомок Марии Дмитриевой? – с восхищением посмотрел на меня Андрей Михайлович, даже не подозревая, какое это несчастье – быть ее потомком. Я кивнула.

Мы шли по тенистой аллее. На улице стало прохладно. Тучи добрались и до Лебединой песни, зной остыл, и день хмурился к вечернему дождю. Вдалеке показалась крыша каменного склепа. Он напоминал древнегреческий храм в миниатюре.

– В поле фронтона портика, – сказал Андрей Михайлович, когда мы уже стояли у входа в склеп, – находится лепной герб семьи Стражниных.

Я с интересом вгляделась в ту часть крыши, на которую указывал экскурсовод.

– Мария Дмитриева, – продолжал он, – верила, что ее предки родом из Греции, поэтому мавзолей был построен в таком стиле. Сама Мария называла склеп Тартар. Его строили еще при ее болезни и если присмотреться, то у входа можно заметить надпись – отрывок из древнегреческих мифов: «Ночь окружает его в три ряда, как воротник шею, а над ним растут корни земли и неубранного моря». Думаю, что ваша прабабушка была сильной женщиной, раз нашла в себе мужество не только принять неизбежную смерть, но и придать ее эстетике.

Он говорил теперь со мной, церемонясь. Хотя не было никаких доказательств того, что я действительно сотрудник научного института и потомок Марии Дмитриевой, а не ребенок, лгущий в свою пользу. Должно быть, что Андрей Михайлович был мечтателен по причине молодости и скучал среди потока делегаций надоедливых старушек и равнодушных школьников, радуясь любому другому слушателю.

– После приватизации усадьбы склеп был заброшен, потом разграблен, – стушевался Андрей Михайлович, заметив мой пристальный взгляд. – Сейчас на его восстановления нужны средства, но он охраняется. А теперь, прошу, сюда.

Преодолев несколько коротких волнистых лабиринтов между кустарниками, недалеко от склепа, мы увидели высокую плиту из черного мрамора.

– Перед вами могила Виктора Виттельбрандта, – объявил Андрей Михайлович.

– Уникальное место, – заметил Коля.

– А все же? – после некоторого молчания обратился к нам Андрей Михайлович в тоне шутки, указывая на коробку и футляр в руках Коли. – Что это за таинственный багаж? Это действительно скрипка? Я тоже играю на скрипке! Вам некуда ее положить? Со стороны музея есть большая заинтересованность. Могу предложить остаться бесплатно в санатории на несколько дней. Я бы о многом хотел спросить вас

- Настя.

- Анастасия. Ведь после Михаила Стражнина следы родословной первых владельцев усадьбы исчезают.

– В архивах найдено много интересного по этому вопросу, – оживился Коля. – А скрипка Мы были у прабабушки Насти по вопросу исследования. Нам передали уникальную вещь, – Коля сделал торжественную паузу. – В моих руках скрипка Виктора Виттельбрандта с литерой «V» и копия нот композиций, автором которых является сам Виктор.

От обморока Андрея Михайловича спасло чувство долга.

– Мы должны передать на экспертизу! – воскликнул он.

– Несомненно! – подтвердил Коля.

Все это время я не могла оторвать взгляда от могилы. Он мертв, но продолжает убивать.

– Вы играете?

– Я? – Андрей Михайлович прибывал в сильном воодушевлении. Не понимая к чему мой вопрос, он восторженно воскликнул. – Конечно!

– Сыграйте нам.

– Что вы? Да у меня рука не поднимется.

– Сыграйте. Эта скрипка принадлежит моей семье, а значит – мне. Я вам разрешаю.

– Вы не правы. Эта скрипка – культурное наследие нашего региона, если не страны или даже всего мира!

– Всего мира! – подхватил Коля.

– Почему вы решили, что это настоящая скрипка? Никто не проводил экспертизу. Вы знаете нас всего несколько часов! Андрей Михайлович, как можно быть так преступно наивным?

– Почему же преступно? Я допускаю возможность. И я должен проверить, если таковая возможность имеется. Первое, чем историк должен руководствоваться – жажда истины, и оно же единственное, потому что все остальное убивает первое.

Я молчала.

– Мы правду говорим! – фальцетом вырвалось у Коли. Слова Андрея Михайловича сильно задели его. – Настя, скажи!

– Извините меня, – тихо ответила я. Злость стала еще сильнее. Теперь она сдавливала изнутри не только завистью и отчаянием, но и угрызениями совести. – Все, что было сказано нами – правда. Посмотрите на Николая. Его взгляд скажет в защиту скрипки больше, чем любая экспертиза.

Я ощутила, как мое тело начинает дрожать. В голове что-то напряженно сжималось, а все вокруг словно расширялось, увеличивалось в размере. Внешний вид мой не скрывал внутреннего состояния. Я поняла это, когда испуганные Коля и Андрей Михайлович заговорили.

– Настя, ты нас видишь? – взывал ко мне Коля.

– Что с ней? – шептал Андрей Михайлович.

– Она больна. Возможно Вероятнее всего смертельно.

Коле повезло, что в усадьбе Виктора Виттельбрандта именно такой экскурсовод. Они оба добры и наивны, оба верят в невероятное. Рядом с такими людьми приятно быть хорошим человеком или, наоборот, возникает большой соблазн совершить какую-нибудь алчную подлость. Вспоминая те события, я оправдываюсь тем, что болезнь часто делает нас капризными. Меня раздражало, что, быть может, это последние минуты моей жизни, и я никогда не услышу, как звучит причина моей смерти. Так ли был талантлив Виктор Виттельбрандт? Посмеявшись над его портретом, с осуждением взглянув на его могилу, теперь мне хотелось раскритиковать его чертову музыку.

– Прошу вас! Сыграйте! – из последних сил просила я.

– Может, лучше доктора?

- Мне уже лучше. Я нервничаю, потому что вы не хотите уступить мне.

- Что вы такое говорите?.. Ну, хорошо, – сдался Андрей Михайлович. Осуждая и заставляя себя, он открыл футляр и замер, как юноша, внезапно влюбившийся с первого взгляда. Дрожавшими руками, затаив дыхание, он прикоснулся к скрипке.

Нет, это он не Андрей Михайлович взял ее в руки. Это она, величественная и надменная, позволила дотронуться до себя, согласилась сыграть с ним. Коля тревожно посмотрел на скрипача и скрипку, а затем испуганно оглянулся и сказал: «Осторожно». Он не волновался за скрипку, что вполне могло быть в логике Коли, он боялся за Андрея Михайловича.

– Что вам сыграть?

– В коробке ноты, – напомнила я. Коля сверкнул глазами.

– Благодарю, – ответил Андрей Михайлович, достал нотную тетрадь и, положив ее на землю, опустился на одно колено. – Что ж

Он внимательно всмотрелся в пожелтевшие листы, расположил инструмент между левым плечом и подбородком, провел смычком по струнам, издав несколько странных звуков, недовольно покачал головой, встряхнул плечами, вновь расположил скрипку в позиции готовности и заиграл мелодию, по которой до сих пор томится мое сердце.

Я почти физически ощущала, как звуки проникают в грудь, отыскивая давно застывший там ком боли и распутывая его в длинную прямую линию, мягкую и тонкую, вибрировавшую под влиянием музыкальных волн справа, из-за спины, витавших над головой, вдали. Звуки становились сильнее и чаще. Мелодия взлетала вверх и падала вниз: то плавно и витиевато, то острыми, метающимися из стороны в сторону углами. Я перестала слышать музыку, вместо нее зазвучал женский шепот, походивший на змеиное шипение: «Ты можешь отомстить. Согласна ли ты отомстить? Хочешь ли ты жить?»

– Хочу, – отвечала я, до конца не определив, на какой именно из вопросов.

Музыка вновь превратилась в слова: «Я год даю тебе, дитя, чтобы навечно все исправить. Ты укради, похить меня. И будешь жить, и правду славить. Но только сердца, только мыслей, дум вольных, разума не тронь. В них нет спасенья, нет в них жизнь. В них смерть, падение, огонь. Молчать теперь тебе опасно. Так отвечай мне. Ты согласна?»

– Да.

Шепот исчез. Я обнаружила себя стоящей крепко на ногах под прицелом настороженных взглядов Коли и Андрея Михайловича.

– Ты с кем-то говорила, – сообщил Коля. Глаза его спрашивали, насколько я понимаю, что помешалась.

– Да, потому что со мной кто-то говорил.

Коля выдохнул и обреченно отвернулся. Мои слова не свидетельствовали о моем здоровье.

– Вы слышали голоса? – спросил Андрей Михайлович, аккуратно укладывая скрипку.

– Нет – я запнулась. – То есть Мелодия, которую вы играли, она была чудесна, словно голоса хора в монастыре, куда я обычно хожу по воскресеньям. Они звучат так, точно поют ангелы.

– Верно, – Андрей Михайлович закрыл футляр и внимательно посмотрел на меня.

Скрипка напоминала саркофаг. Я здорово испугалась и начала заикаться. С каждой новой мыслью о случившемся речь становилась все более невнятной и лихорадочной. Я действительно слышала женский шепот... жуткий шепот.

– Нам пора, - я постаралась улыбнуться. - Завтра к вам приедет Коля, чтобы чтобы скрипка начала свой путь к исторической экспертизе. Что же могила? Вы так ничего нам про нее не рассказали.

Развернувшись, я не обнаружила могильной плиты. Осмотревшись, так и не нашла ее.

– Где она?

– Могила Виктора Виттельбрандта? Вот же. Прямо перед вами, – Андрей Михайлович вопросительно посмотрел на Колю.

– Вот она, – показывал рукой Коля на пустое место.

– А где же обелиск? – заметив напряжение собеседников, я притворно рассмеялась. – А! Вот же она, – и смотрела в сторону, куда показал Коля, делая вид, будто что-то там вижу.

– Вам совсем не хорошо, – Андрей Михайлович продолжал бросать на Колю предупредительные взгляды. С каждым разом все более настойчивые. – Приезжайте позже. Я здесь каждый день с девяти утра до восьми вечера.

## 1867 год

Коля настаивал уехать.

- Пожалуйста, дайте мне еще время.

Я подошла к месту, где должна была быть мраморная могильная плита. Провела руками в воздухе. Со стороны Коли и Андрея Михайловича я, должно быть, выглядела как слепая... или сумасшедшая. Зажмурила глаза. Может, дело и правда в моем зрении? Помотала головой. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Могила Виктора Виттельбрандта исчезла, словно была частью жестокого розыгрыша над больным человеком.

Коля двинулся в мою сторону, но прошел мимо, подойдя к пустому месту и обозначая на нем руками плечи, за которые кого-то обнимал. Он говорил со мной, но меня там не было.

- Коля, я здесь! С кем ты…

Затем все стало темным, словно бы наступила непроглядная ночь. Затем вновь день и вновь светло. И ночь… и… Я обернулась и увидела, как небо над нами ежесекундно затягивается тучами, озаряется солнцем: высыпает звездами ночь и вновь ясной синевой наступает день. Исчезли Коля и Андрей Михайлович. Вокруг появлялись и пропадали тени. Исчезала земля, становясь то белой, то темной, то мокрой, то сухой, я точно стояла на невидимой платформе, еле заметно спускавшейся вниз.

Я запаниковала и принялась бежать. Мир вокруг превратился в подвижные размытые образы. Очутившись у пруда, я взглянула на воду. Она единственная сохраняла спокойствие. Я двинулась вперед, по небольшому пирсу, чувствуя, как он рушится вслед за мной, кинулась с разбега в воду.

Кроме шума воды, больше ничего не помню. Следующее мгновение – слепящий свет, изнеможение во всем теле и потрясающее чувство свободы от боли. Мне было нехорошо, но недомогание теперь было иным, слабым и отступавшим. Приторное состояние моей болезни улетучилось, испарилось! Я будто очнулась от страшного сна. Громко вдохнула воздух. Я никогда так полно не дышала!

– Анастасия! Вы нас напугали! – Обратился ко мне красивый высокий мужчина. Рядом с ним, в бархатной тунике, стояла тоненькая светловолосая девушка с румяным молочного цвета лицом, большие голубые глаза ее с участием смотрели на меня. Я сразу вспомнила фотографии музея и узнала в девушке Марию Дмитриеву. В ответ не смогла подобрать ни слова и закашляла.

– Павел Яковлевич, это солнечный удар! – Воскликнула Мария в ответ на мой кашель. – Боже мой! Прошу вас!

– Прошу вас, держитесь, – сказал мужчина по имени Павел Яковлевич. Я почувствовала, как меня аккуратно поднимают и несут куда-то. Изображая бесчувственные страдания, под озадаченные и обеспокоенные разговоры о моем состоянии, я пыталась понять, кто эти люди и почему они меня знают. В последствии рассуждений о том, что на мне длинное легкое платье, куча нижнего белья и неудобные странные туфли, одна из которых слетела по дороге, мне в голову пришел странный, страшный вывод: «Я попала в прошлое», еще пришли более разумные мысли о том, что я сплю или что окончательно решилась. Иначе, что? Скрипка, голос, исчезновение могилы, лицо живой Марии Дмитриевой. Вряд ли я умерла и обнаружила, как на том свете мои предки проживают в усадьбе, проданной своему убийце. Впрочем, все могло быть, но я не чувствовала себя мертвой, хотя от боли не осталось и следа, а смерть всегда представлялась мне избавлением. Натирали ноги туфли, было жарко, болела голова, но все это не то, не та боль, все это существовали отдельно, скорее подчеркивая жизнь, а не безжалостно ее перечеркивая. Мысли роем жужжали в голове, но в итоге твердили одно – все, что было со мной во время странной сцены у могилы Виктора Виттельбрандта – не сумасшествие. Я должна верить, что получила возможность отомстить. На этом настаивала моя наивная молодость, мое отчаянное желание жить. Теперь, когда это было решено, возникали следующие, более реальные в подобных нереальных обстоятельствах вопросы. Кто я? И как мне следует себя вести?

Попыталась прикинуть, в какое время мне приходилось изображать обморок на руках некоего Павла Яковлевича. Если Мария Дмитриева выглядит так же, как на фотографии в музее, то сейчас шло примерно шестое десятилетие XIX века. Оставалось определить год, но уже и по заданному периоду можно было воспроизводить свои знания истории, применяя их на практике. В это мгновение в мою голову будто запустили дым, выкурив все жужжащие мысли. Помню, как рассуждение, с которым я пыталась примирить свой разум, неожиданно подкосили своей невероятностью. Я вновь оказалась без чувств, на этот раз, кажется, уснув. Очнулась на жестком диване, окруженная мягкими подушками. Кто-то аккуратно прикладывал к моему лбу что-то холодное. Пахло цветами и свежестью. Я открыла глаза. Передо мной сидела женщина средних лет, одетая в закрытое платье с вертикальными полосками, подпоясанное у талии, платье с пышной длинной юбкой и длинными рукавами, суженными к запястьям, под горло торчал белый воротничок. Русые волосы женщины были плотно собраны назад в пучок. Лицо выглядело нервным, угловатым, большие голубые глаза смотрели грустно, устало и мудро, оттенок кожи был бледен, почти болезнен. Увидев, что я очнулась, она оживилась.

– Настя, как ты себя чувствуешь? – Обратилась она ко мне с заботливым упреком. Ее голос звучал естественной повелительной интонацией, так что я сразу ощутила, будто всю жизнь он командовал мной. – Мы вызывали врача. Разве позволительно, скажи на милость, выходить в такую погоду, да еще и в полдень, без головного убора?

– Простите, – вырвалось у меня тихо и пискляво.

– Mama, что за нападение? Милая кузина рассчитывала на прогулку в тени, – я повернула голову и увидела, что моей заступницей была Мария. Еще надо признаться, что многое из их слов я не понимала, потому что они говорили на французском языке. Мне казалось, что я тоже должна была говорить так, но они будто не замечали моей излишней русскоязычности. Должно быть, тот шепот помогает мне, подумала я, и тут же словила сильнейший синдром самозванца. Значит, я кузина. Надо же… От происходившего захватывало дух. Мое сердце вновь начало биться чаще, когда я поняла, где и когда нахожусь. Опять побоялась говорить, испугалась показать себя странной.

Мы находились на веранде. В распахнутом окне виден был поздний вечер. Пока я осматривалась, удалось еще раз взглянуть на Марию. Она преобразилась, нарядившись в шелковое вечернее платье, по-видимому, из тюля, украшенное золотистой вышивкой. Волосы ее волнами были уложены назад, некоторые пряди спадали на красивое лицо белоснежными локонами.

– Настенька, как ты себя чувствуешь? – Спросила она меня, поймав мой любопытный взгляд.

– Я…

– Даже не думайте. – Вмешалась ее мама. – Настя никуда не поедет после случившегося.

– Но мама! Сегодня мое выступление. Я так хотела, чтобы Настя увидела его перед отъездом.

Мария пела в филармонии. Я помнила об этом и внутренне содрогнулась от мысли, что это может быть моим шансом увидеть Виктора Виттельбрандта.

– Со мной все хорошо, – я постаралась улыбнуться.

– Это очевидно всем, кроме нашей mama, – театрально вела диалог Мария. – Екатерина Александровна желает расстроить завтрашний прием отца.

– Ядовитая девчонка! – Повысила голос Екатерина Александровна, отчего я вжалась в диван. – Кто тебе это позволил?

– Но mama, Павел Яковлевич надеется на присутствие Насти сегодня. Ты знаешь…

– В этом доме скоро все погибнут от легкомыслия, – нервно всплеснула руками Екатерина Александровна, смерила взглядом наши виноватые лица и громко вышла из комнаты.

Мы переглянулись с Марией и рассмеялись. Я просто смеялась. Без кашля и боли в груди. Смех и все. Так естественно. Так просто. Ее живое, светлое лицо казалось мне родным и любимым. Конечно, Мария была моей далекой прабабушкой, но знать и чувствовала родство – разные вещи. Должно быть, она любила меня уже давно, и как же я рада была видеть ее такой счастливой. У счастливых бабушек счастливые внуки. Я обязана уберечь от проклятия ее и себя… всех нас.

Через час была готова смотреть на выступление Марии. Из бельевого шкафа, от которого приятно пахло деревом, за какие-то полчаса на мне оказалось легкое вечернее платье темно-фиолетового цвета. Попросила Марию аккуратно подобрать мне волосы, она настояла украсить их заколкой, которую тут же и подарила. Я посмотрела в зеркало на свой здоровый цвет лица, искрящиеся глаза, почувствовала силы внутри и приятное предвкушение вечера – здоровая молодость великолепна и преступники те, кто не замечают такого счастья. Накинув плащи, мы вышли на террасу, ожидая Екатерину Александровну и Константина Львовича. Также с нами должен был отправиться князь Павел Яковлевич Скрижин – из того, что на тот момент мне удалось узнать, он был состоятельным молодым человеком из Петербурга, другом семьи и по какой-то причине часто гостил у Дмитриевых этим летом.

– Как ты находишь Павла Яковлевича? – Спросила меня Мария, когда мы оказались на террасе перед садовым благоуханием цветов.

– Не знаю, – отвечала я растерянно. Слова Марии явно заключали в себе намек.

– Обычно он не бывает у нас так часто. Со следующей зимы он обещает быть способным постоянно жить в губернии и уже, кажется, покупает себе особняк в городе. К тому же винный завод, приказанный переместиться в одну из деревень, тоже будет принадлежать ему.

Я молчала, понимая, что мне намекают на замужество.

– Что ж… – не нашла, что ответить и почему-то покраснела.

– Не воспринимай мои слова всерьез. Это так. Ради шутки.

Она улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ.

– Видимо, мне все еще немного нездоровится, – оправдала я свою неразговорчивость. Мария предложила пойти в дом, чтобы я не простудилась, и почти сразу нас к себе позвала Екатерина Александровна.

Выходя из дворца, почти у самого входа, в дверях небольшой комнаты, похожей на просторную кладовую, я увидела молодого парня, перед которым лежали шикарные ткани, сильно контрастировавшие с его собственной потертой, много раз штопаной одеждой. Я сказала ему громко «здравствуйте», он встал и поклонился в ответ. Рядом прошла Екатерина Александровна, пожала на ходу плечами и сказала: «Анастасия, ты меня удивляешь».

– Как дела? – Повелительно обратилась она к юноше.

– К утру будут готовы, ваша светлость, – кланялся он.

Она гордо прошла мимо него, и я подумала, что этому парню придется работать всю ночь, пока мы будем слушать музыку, расхаживать в своих шикарных нарядах, но чудеса начались уже с порога – роскошная карета, запряженная четырьмя лошадьми, украшенная художественной ковкой, росписью. Увидев карету, я изо всех сил старалась скрыть нахлынувшие некстати чувства изумления и неловкости. Мне казалось, что ехать на этом произведении искусства по пыльной дороге просто невозможно. Кучер громко откинул вниз ступеньку, по которой все мы забрались внутрь. Там все было лилово-бархатным с золотистыми и серебряными узорами, но мои спутники не обращали на это никакого внимания. Я же боялась прикоснуться, сидела, чуть дыша, пока ко мне не обратился отец Марии – Константин Львович.

– Настя, как твое самочувствие? Тебе нездоровилось сегодня днем?

– Благодарю вас. Я в порядке, – отвечала я как можно спокойнее. – Мне не терпится услышать пение Марии.

– Маша чудесно поет, – Константин Львович ласково посмотрел на дочь. – Я бы никогда не позволил ей выступать, если бы это не было действительно прекрасно. Филармония не для девиц нашего круга.

– Папа, – возмутилась Мария.

– Отец прав, – Екатерина Александровна кивнула головой в подтверждение своим же словам и благосклонно посмотрела на дочь. – Но выступление Маши – это не просто выступление певицы в филармонии. Она поет бесплатно, для духовных целей, и услышать ее съезжается весь свет.

«Маша» с достоинством выслушивала родителей. Она неподвижно смотрела в окно, откинулась на спинку, когда карета тронулась, и больше не шевелилась. Говорили о разном. Екатерина Александровна много упоминала винный завод, сетуя на то, что его перемещают из города в деревню, пыталась выведать у Павла Яковлевича, будет ли он иметь к этому отношение и знает ли, где именно теперь будет располагаться завод. Павел Яковлевич, улыбаясь ей и во всем соглашаясь, так ничего и не сказал.

– А что же, будет ли Аркадий Иванович сегодня? – Обратилась Екатерина Александровна к мужу. – Они будут у нас завтра и, кажется, говорили, что и сегодня собираются быть.

– Кажется, да, – отвечал ей Константин Львович.

– Конечно, сегодня это приветствуется в обществе, но мне, ввиду традиций, все это кажется неприличным.

– Что именно? – Удивленно уточнил Константин Львович, растерянно смотря на жену, как человек, только что шедший по известному направлению и вдруг неожиданно оказавшийся в незнакомом месте.

– Как что? – Екатерина Александровна взглянула на нас, и не найдя поддержки, решилась сама объяснить то, о чем говорила. – Губернатор обещал быть, но может и не быть. Ведь это решительно странно. О появлении таких высокопоставленных лиц предупреждают как минимум за неделю.

– Ты преувеличиваешь, – с улыбкой заметил Константин Львович.

– Как же? А то, что он в прошлый раз приехал в карете, запряженной всего тройкой лошадей? Вновь будет сидеть в числе общих мест и это в наше непростое время. В опасное время!

– Думаю, Аркадий Иванович порядочный человек и не мог бы позволить себе того, что не следовало бы.

– А по-моему – это бунт, – заключила Екатерина Александровна. – Что же? Давайте вовсе откажемся от привилегий. Сами будем делать себе сапоги, жениться на своих бывших крестьянах.

– Вы преувеличиваете, Екатерина Александровна.

Видно было, что спор этот назревал уже не первый день, и Екатерина Александровна была сильно встревожена происходящими в последнее время событиями. Как события государственного масштаба уменьшаются в мире быта. Вокруг нас вершилась история. События изменяли эпоху, но это не было так важно, как то, что губернатор прибыл к зданию городского театра на карете, запряженный всего лишь тремя лошадьми. В каком-то смысле Екатерина Александровна, мир уже никогда не будет таким, как прежде.

Филармоническое общество, по рассказам Константина Львовича, было объединением людей – музыкантов, которые при поддержке высших лиц занимались пропагандой академической музыки и вокала. Располагалось филармоническое общество в здании местного театра, где несколько раз за год давало концерты. Своим успехом они были обязаны участию в их программе дочери предводителя дворянского собрания и крупным вложениям ее высокопоставленной родни. Благодаря Марии сюда прибыли первые лица губернии. Рядом с трехэтажным длинным зданием, наляпанным белой лепниной, стояли шикарные экипажи. Мы кланялись многим, они кланялись нам. Приветливость, улыбки, блеск попахивали наивысшей степенью лицемерия, так что мне скоро стало больно улыбаться и захотелось спать. К счастью в этот момент мы направились в лоджию на втором этаже. Человек в черном фраке долго кланялся Константину Львовичу, благодарил его и его супругу, зачем-то отблагодарил и нас с Павлом Яковлевичем, а потом забрал Марию для подготовки к выступлению.

Екатерина Александровна высматривала в бинокль толпу, ища губернаторскую лысину Аркадия Ивановича Невелидова. Он сидел в седьмом ряду партера, среди простых смертных. Екатерина Александровна неодобрительно прищурилась и покачала головой.

Я поудобнее уселась на большом стуле и вступила в недолгий диалог с Павлом Яковлевичем, который, теперь у меня не было никаких сомнений, собирался свататься ко мне. Он решил, что я млею от чувства к нему, я подыграла, и мы принялись млеть вместе. Павел Яковлевич спросил пару раз о моих родителях. Я их не знала, но смогла уверить моего кавалера в их благополучии. И мы замолчали. Он в волнении влюбленного, я в раздумьях, что делать дальше.

План о похищении легендарной скрипки то и дело смешивался с сильнейшим впечатлением от произошедшего, в которое, по правде говоря, я все еще не могла поверить, ловя себя то и дело на мысли, что, должно быть, просто сплю. А вдруг я сошла с ума? Сижу тут в театре, разговариваю с Павлом Яковлевичем, а в палате плачет мама, причитая: «Горе-то какое!»

Все казалось невозможным, странным. Например, считалось, что мы ехали в городскую филармонию быстро. Екатерина Александровна даже пару раз жаловалась на излишне скорую езду, но когда я смотрела в окно, создавалось впечатление, что я плыву на лодке. Вокруг все изменилось. У выезда из главной площади вдруг выстроились огромные арочные ворота, увенчанные колесницей, запряженной тройкой коней. Исчезли торговые центры, вместо них развернулась площадь, с двух сторон которой располагались две высокие водонапорные башни готического стиля и церковь. По краям главной улицы стояли одноэтажные и иногда двухэтажные дома с надписями «Семья Морозовыхъ», «Магазинъ у Иванова». Тусклый свет фонарей освещал нам дорогу. И так тихо. Словно в городе отключили звук. Все казалось размеренным, степенным, торжественным.

Пока я подводила итоги приключившемуся со мной дню, на сцене начался концерт. Даже здесь, на стуле зрителя, чувствовала себя особенно. Полумрак лоджии, горделивая осанка Павла Яковлевича с чуть заметным, смягчавшем его манеру держаться, смущением. Фраки, платья, шляпки: эстетика, с которой пестрил внешний облик зрителей – все это напоминало мне карнавал и где-то далеко, наверное на самом верху, был образ молодого парня, шившего в это время туфли для этих блестящих дам – красота, цена которой казалась жестокой.

Играл оркестр. Прозвучало уже несколько мелодий. Особенно завороженно смотрели на самых дальних рядах балкона. Некоторые лица мне удавалось разглядеть в бинокль. Это были в основном молодые люди, не отрывавшие взгляда от музыкантов. Как мало нужно было им, чтобы почувствовать всем сердцем. Одна из композиций длилась тридцать минут и все это время они, не отвлекаясь, вслушивались в нее. Мне было стыдно. Внешне я выглядела, как они, но сердце мое было испорчено бегущими короткими быстрыми кадрами, звуками. Я словно знала цвета, но не различала оттенков. Как я завидовала этим людям на задних рядах…

Подошло время выступления Марии. Она пела чудесно, голос ее, сильный и чистых, завораживал, но я вновь к стыду своему не понимала слов, только некоторые, и то, не была уверена. Ей дарили цветы, аплодисменты ей были самыми громкими. Программа подошла к концу. Вниманию публики оставалось последнее выступление. По толпе пронеслась волна шепота. Ожидали Виктора Виттельбрандта – звезду, и я ожидала сильнее всех, но когда его представили и аплодисменты сообщили, что скрипач появился перед зрителем, я не смогла даже взглянуть на сцену. В тишине, опустив глаза, смотрела на райских птичек своих серебристых туфель и застыла, то ли от ненависти, то ли от трусости.

Вокруг стало тихо. Я украдкой взглянула на Павла Яковлевича. Его глаза красиво блестели, выражение лица было неподвижно внимательно, он чуть подавал себя вперед, сцепив тонкие бледны пальцы на коленях. Он почувствовал мое внимание и пристально посмотрел в ответ. Я опустила глаза, и мне показалось, что он улыбнулся.

Вдруг что-то сбило меня с толку. Нахлынула холодной волной и начало вращать, захлестывая с головой и кружа. Музыка. Музыка, с появлением которой больше ничего не существовало. Павел Яковлевич и я забыли друг о друге. Я забыла о том, что такое скрипка, кто такой Виктор Виттельбрандт. Я смотрела на сцену и чувствовала. Источник этого всепоглощающего потока заставлял ощущать волнение, счастье, ужас, возбуждение. Он играл нервно, страстно. Андрей Михайлович, играя в тот день у могилы Виттельбрандта, был поглощен этой скрипкой, сам Виттельбрандт вступал в схватку с ней. На сцене происходили борьба, примирение и снова борьба, отчуждение и страдание, соединение и счастье. Он был инструментом для воспроизведения нот, собравшихся перед ним в этом зале. Играли наши души. В плену у страсти. Я не могла сопротивляться восхищению им, но вдруг мои уши оглушил громкий протяжный крик, стон, раздавшийся на весь зал, будто кто-то мучился от боли. Я закрыла уши ладонями. Павел Яковлевич удивленно взглянул на меня и спросил, в чем дело. Никто больше не слышал крика. Я улыбнулась, сделав вид, что все в порядке, но этот вопль, из ниоткуда, слышался до завершения всего выступления.

И вот Виктор Виттельбрандт, сам Виктор Виттельврандт стоял на авансцене и кланялся нам. Зал, полный безмолвного благоговения, взорвался овациями. Музыкант выглядел так, словно сутками таскал тяжелые грузы, но был счастлив, словно эти грузы доставляли ему несравненное удовольствие.

Вечер завершился поздно ночью. Я отрепетировала на Павле Яковлевиче процесс разделения своих впечатлений и рискнула отправиться с ними к Марии. Мне удалось найти ее раньше остальных. Она только собиралась направиться встречать нас из лоджии, но я опередила ее.

– Ты прекрасна! – Воскликнула я.

Она смеялась моему настроению и с благодарностью обняла меня.

– Но Виктор Виттельбрандт… – Продолжила я.

– Он гений, – заключила Мария.

– Ты не слышала, что кто-то кричал во время его выступления?

– Во время выступления? Нет…

– Видимо, показалось, – я сделала вид, что не придаю этому значения, хотя услышанное сильно напугало меня. – Как бы мне хотелось познакомиться с ним до отъезда. Я буду рассказывать о нем всем, кого знаю.

– Возможно, что тебе придется когда-нибудь жить здесь и видеть наши выступления с постоянной периодичностью, – хитро заметила Мария. – Кто знает, что ты скажешь тогда?

– Маша, что еще я могу сказать?

– А вот и он! – Воскликнула Мария, указывая мне на спускавшегося по широкой лестнице Виттельбрандта. Я замерла от ужаса, поймав на себе его пристальный холодный взгляд. Сейчас, вспоминая нашу первую с ним встречу, мне кажется, что он выглядел странно: растрепанные волосы, распахнутая до пояса белая рубашка, мокрый и красный, он выглядел не то, что отличаясь от остальных, а даже вовсе неприлично, и показался мне совершенством. К стыду я поймала себя на этой мысли и тут же, осудив себя, приняла невозмутимый вид.

– Виктор! – Окликнула его Мария, и в знак приветствия он быстро кивнул нам. Я ответила улыбкой, когда он подошел ближе. – Позволь представить тебе княжну Анастасию Леонидовну Ладыженскую – мою двоюродную кузину, приехавшую к нам в гости из Петербурга.

В тот момент я многое узнала о себе и, по видимому, была больше рада этому, чем Виктор Виттельбрандт.

– Благодарю, – ответил он сдержанно, но учтиво. – Виктор Виттельбрандт – музыкант.

– Ваше выступление было неподражаемо, – отвечала я, изображая признание. – Вас даже не сбил крик, который я слышала из зала. Должно быть, кто-то сошел с ума от счастья слышать вашу музыку.

– Крик? – Удивленно переспросила Мария, смотря на Виктора. Он смотрел на меня пристально, взгляд его стал злым и мрачным.

– Вы надолго к нам из столицы? – Спросил он.

– Надеемся, что да, – хитро улыбнулась Мария. Виктор, словно очнувшись, отвел взгляд и нервно улыбнулся.

Я не могла ответить на его вопрос, потому что не знала ответа.

– До конца октября, – извиняясь, сказала за меня Мария, видимо решив, что ее странные намеки на замужество надоели мне.

Узнав об этом, меня будто прострелило. Я посмотрела на них полными испуга глазами.

– Что с вами? – Спросил Виктор на этот раз действительно заинтересованно.

– А сколько осталось до конца октября? – Спросила я в волнении.

– Дайте подумать, – отвечал Виктор. – Сегодня, кажется, двадцатое августа?

– Так и есть. Двадцатое августа, – живо поддержала его Мария. – 1867 года.

– Семьдесят один день. Приблизительно семьдесят один... Если считать сегодняшнее число и если предполагать, что вы уедете ровно к концу октября.

И это вместо обещанного года! Что будет после моего отъезда? Мне придется продолжать жить в этом времени, пока не пройдет год.

– Вы считаете дни до отъезда? – Спросил Виктор, наблюдая за мной с насмешливой внимательностью.

– Виктор, – упрекнула его Мария.

– Нет, – я очнулась от внезапной новости и теперь пыталась оправдать себя. – Я просто… Мне просто стало любопытно.

– Что именно? – Спросил он. Я не знала, чем именно обидела великого скрипача, но каждое его слово теперь было пропитано ядом. Мгновенно он перестал быть учтиво холоден и теперь будто желал, чтобы я сказала какую-нибудь глупость.

– Сколько осталось дней до октября, – выдала я, и он в негодовании посмотрел на Марию.

– Любопытно, – он снисходительно улыбнулся.

– Мы так редко замечаем детали, – светло улыбалась в ответ Мария. – Например, сколько ступенек на лестнице, сколько шагов от одной комнаты до другой, сколько дней от августа до октября.

– Да, но число дней в данном случае постоянно. Что толку от раза к разу считать их? – Заметил Виктор, бросая на меня испытывающий взгляд.

– Во времени нет ничего постоянного, – опять выдала я. Мария удивилась и добродушно рассмеялась, словно от умиления. Взгляд Виктора стал туманен.

– В этом определенно что-то есть, – вновь заступалась за меня Мария. Я ругала себя за сказанную чушь. Много раз, представляя встречу с Виктором Виттельбрандтом, в своих выдумках я была холодна и надменна, а вышло все совсем наоборот.

– Виктор, – обратилась Мария. – Ты будешь завтра у нас?

– Я имел честь быть приглашенным.

– Чудесно. Мне бы очень хотелось, чтобы Анастасия еще раз услышала, как ты играешь.

– Благодарю.

Наверное, тогда мое лицо горело со стыда, подписав свой приговор глупой натянутой улыбкой. Он ушел. Я осталась стоять в центре самобичевания. До октября 1867 года оставался приблизительно семьдесят один день.

## Одну скрипку на другую

Прошла неделя. Если мое путешествие во времени было лишь сном, то вот уже семь ночей подряд я видела сны во сне. Мне снился Виктор Виттельбрандт. Он спускался по лестнице, смеясь, и глаза его особенно отчетливо виделись среди туманных силуэтов сновидений.

– Любопытно, – говорил он, впиваясь в меня глазами с миндалевидными зрачками, и изо рта его высовывался змеиный язык.

Я проснулась, вскочила, и сидя на постели огляделась вокруг. Было утро: все та же обстановка дворянского дома, 1867 год никуда не делся, на часах десятый час и кто-то разговаривал за дверью.

– Мария, не нужно будить ее. Она еще больна.

– Mama, она здорова.

– Пусть ждет. Никто не говорил ему, что он вхож в наш дом. Я не выгнала этого проходимца только по твоей милости.

– Но мама. Я иду.

– Маша, это неприлично. Когда человек неглиже…

В дверь постучали.

– Войдите, – ответила я.

В комнату вошла улыбающаяся Мария. За ней следовала Екатерина Александровна, гневно сверкая глазами.

– Она уже не спит, мама.

– Твои выходки обернутся бедой, дорогая. Отныне я запрещаю этому человеку появляться в своем доме, и если бы не обещанное, я бы привела свое решение в действие немедленно.

– Хорошо. Мы обещаем, что этот визит последний, – Мария виновато взглянула на Екатерину Александровну. – Настя, подтверди мои слова.

– Чей визит?

– Одевайся и спускайся. Жду тебя внизу, – довольно ответила Мария.

Я немедленно приступила к сборам. Как бы роскошь не восхищала, огромным минусом, по сравнению с жизнью моего «родного века», были здешние удобства. Красиво украшенные, среди шикарной обстановки, стоя у большого зеркала в серебристой оправе, кувшины и тазы оставались кувшинами и тазами.

Провозившись не меньше часа, я спустилась на первый этаж, почему-то решив, что местом встречи была гостиная. По пути насчитала шестнадцать ступенек. Предположения оказались верны – в гостиной громко разговаривала Мария. Она весело беседовала с кем-то. Прислушавшись, в голосе собеседника я узнала Виктора Виттельбрандта. Сердце сильно забилось в груди. Растеряться и вновь проиграть, хотя бы даже просто в разговоре с этим ядовитым ящером, казалось недопустимым. Ради Марии. От превосходства над Виктором Виттельбрантом зависела ее жизнь. Да и моя тоже. Устранение скрипки этого проклятого музыканта было главной целью всего путешествия во времени, в реальность которого я и верила-то только потому, что по ту сторону веры в чудо меня терпеливо поджидала смерть. Взглянув в зеркало и убедившись, что выгляжу невозмутимо, я вошла в гостиную, ощущая себя в поле зрения врага.

– Доброе утро, – сказала я, сделав вид, что присутствие Виктора меня удивило. В ответ он встал и медленно поклонился. Такое поведение сильно отличалось от того, что я имела несчастье наблюдать в филармонии. Всем своим внешним видом музыкант теперь излучал дружелюбие, уважение. И все-таки в поклоне, в коротком взгляде его считывалась легкая насмешка. Причиной мог быть только наш состоявшийся после концерта диалог. Я смотрела Виктору прямо в глаза и вдруг поймала себя на странном предположении. Вдруг дело не во мне или в конкретной ситуации. Просто этот человек смеялся над всем миром. Стараясь притвориться, он все же полностью не мог скрыть своего отношения к простым смертным. Не по чину или богатству он определял их – нет, напротив. Мерилом социальной лестницы Виктора Виттельбрандта было одно только искусство. Превознося свой талант, он смеялся над бездарным обществом и, как итог, над всеми нами.

– Я удивил вас своим визитом? – спросил меня Виктор.

– Вовсе нет, – ответила я, наблюдая, как на его лице появляется широкая довольная улыбка.

«Чему ты радуешься с такой-то фамилией?» - подумала я.

– Мария, а вы? – спросил он.

– А меня, признаюсь, твой визит удивил, – отвечала Мария. – Ты никогда не заходил к нам прежде вот так вот… без повода.

Я только теперь заметила, как запросто она обращалась к нему на «ты», хотя он говорил ей «вы». Со стороны это выглядело странно, и если бы не добрый нрав Марии, я бы решила, что она считает Виктора значительно ниже себя по положению, хотя и называет гением.

В гостиную вошла молодая служанка. Виктор встал, поклонился ей, я машинально подскочила вместе с ним и сделала то же самое. Девушка покраснела и скомкано сообщила, что меня хочет видеть Екатерина Александровна. «Нужно примерить туфли».

– Ступай скорее, – поторопила меня Мария. – Мне любопытно, что ты скажешь.

– Извините меня, – обратилась я к Виктору.

– Все в порядке, – ответил он, как мне показалось растерянно. Его глаза приняли выражение задумчивости.

Я вышла из гостиной. Служанку звали Варя. Она, молча, вела меня за собой. Смотря на подол ее белого платья, я вдруг вспомнила, как Виктор вскочил со своего места при виде этой девушки, почти также, как когда в комнату вошла я. Но я была племянницей хозяйки, княжной, а она служанкой. Такая ситуация показалась мне странной.

В том, что туфли понравились мне, долго пришлось убеждать Екатерину Александровну, которой туфли не понравились. Она негодовала и почти гневалась, удивляясь, что мой вкус не совпадал с ее.

– Не нужно скромничать, Анастасия. Я хочу, чтобы наш подарок был тебе по душе.

– Эти туфли чудесные, – уверяла я.

– Есть ли у нее глаза, Варвара? – обращалась она к служанке. В ответ Варя молчала.

– Уверяю вас, мне нравится, – улыбалась я. В болезни меня злила любая мелочь, теперь же даже тяжелый характер Екатерины Александровны казался забавным.

– Воля Божья.

На этом церемония туфельных смотрин кончилась. Я направилась обратно в гостиную. Мария и Виктор по-прежнему были там.

– Настасья! – позвала Мария, только я успела войти. – Виктор утверждает, что гений не имеет ни отца, ни матери, и не имеет права обременять себя детьми.

– Я не говорю, что гений, – смеясь, поправлял ее Виктор. – Просто считаю, что искусство необходимо посвящать жизни. Любя музыку, надобно любить только ее и никого, ничего больше.

– Самоотверженно. Не правда ли? – мпросила меня Мария.

– Да вы язычник, – съязвила я.

– Возможно, – отвечал Виктор. – Тот, кто служит музыке, возвышается над людьми. Ему нет среди них места. Он должен избегать всего, что может обременить и сковать руки, которыми он творит. Если женщина решается стать спутницей служителя искусства, она должна быть готова всегда быть второй после главного.

Я задумалась.

– Следовательно, – восторженно обращалась Мария к Виктору, – вы женитесь только на той, кто согласиться быть у вас второй после скрипки?

– После музыки, – поправил он ее.

– Таких женщин не существует, - смеялась Мария. – Не в нашей губернии.

– А как вы определяете, что служите искусству? – осторожно задала я вопрос. – Ведь можно научиться рисовать, изображать на картинах ангелов, а в оставшееся время грешить, называть пороки источником вдохновения, а себя язычником.

– Настя, – предупредительно шепнула Мария.

– Пожалуйста, продолжайте, – Виктор ядовито улыбнулся, скаля белые зубы, точно в одном из моих снов. Еще немного и, казалось, должен был показаться змеиный язык.

– Я не имела в виду вас, Виктор. Думаю, что любовь к человеку – высшая форма искусства и, по-моему, без нее все остальное бессмысленно.

– Вы имеете право думать, – тяжело вздохнул Виктор. – Уже второй час. Я совсем забыл о времени… К сожалению, мне пора. Мария Константиновна, Анастасия, вынужден откланяться. Буду с нетерпением ждать сегодняшнего вечера.

– Виктор, мы обидели тебя, – с досадой протянула Мария. – Прости нас…

– Это я задела вас, – не без скрытого удовольствия отвечала я.

– Что вы? Ваши слова показались мне любопытными. Мы обязательно продолжим наш спор сегодня. Но я, право, тороплюсь и совсем забыл…

Он встал со своего места. Мария, удивленная и огорченная, поспешила проводить гостя. Я заметила, что все это время рядом с Виктором был бардовый скрипичный футляр, а в нем, скорее всего, та самая скрипка.

– Интересуетесь музыкальными инструментами? – вдруг спросил он, заметив мой пристальный, заинтересованный взгляд.

– Да. Я…

– Уверен, что такого инструмента вы еще не встречали. Сегодня у вас будет возможность познакомиться с ним ближе, – поспешно перебил он. На мгновение наши взгляды встретились, я взглянула в его глаза и содрогнулась от ярости, которой они были полны. – Прощайте.

Виктор вылетел из комнаты. Мария поспешила за ним, обернувшись на меня по дороге и как бы говоря глазами: «Я не знаю, что с ним». Действительно. В нем было столько нестабильности, крайности: почти до помешательства. Это свойственно некоторым творческим людям. Вспоминая Андрея Михайловича или даже Колю, я нашла что-то общее между ними и Виктором. Что-то не от мира сего, юродивое, «припадошное», как говорила моя бабушка. Совсем тонкое сходство, потому что если поведение Виктора и было чертой определенного творческого типа людей, то он был одним из самых ярких его представителей. Крайность была даже в том, как он уходил. «Прощайте» и никогда никакой надежды увидеться вновь.

***

Отец Марии отсутствовал дома с самого утра. Оказалось, что сегодня день его рождении, более того – юбилей и вечер должен был состояться в честь этого события. Все это я узнала случайно, когда Мария, закончив удивляться переменам в настроении Виктора, вспомнила вдруг про цветы.

– Он, конечно, гениальный музыкант, но нельзя же быть настолько ранимым! И обижаться по всяким пустякам, – говорила она, но я была не согласна с этим, потому что мне хотелось верить, что задела я его вовсе не пустяково.

После Мария воскликнула, осененная мыслью о цветах к празднику. Мы поспешили в сад. Так я и узнала, что Константину Львовичу исполнялось пятьдесят лет.

– Сегодня будет блестящее общество, – рассказывала Мария, срезая розы одну за другой и аккуратно складывая их в небольшие букеты. – Цветы мы поставим в каждую из комнат для гостей.

– Гости останутся на ночь?

– Некоторые. В основном те, кто приедет из города или те, кто приедет на казенном экипаже. Обычно остаются Невелидовы, Анюковы… Возможно, что и княжна Мякшина с дочерью… Виктор тоже всегда остается у нас, – она замерла в недолгом раздумье.

– Неловко вышло сегодня днем, - успокаивала ее я. – Но думаю, что Виктор действительно спешил.

– О! – Мария очнулась, вновь оживилась и продолжила активно срезать цветы. – Ты не знаешь его, Настя. Это такой человек… Можно попросить тебя завязывать ленты?

– Да. Конечно, – я взяла синие ленты и стала закреплять букеты.

– Мы познакомились с Виктором еще детьми. Его отец был моим учителем музыки, и Виктор приходил с ним, потому что Виттельбрандт был вдов и беден, и ему не с кем было оставить сына. Кроме отца у Виктора никого не было. Его матушка умерла при родах, слуг они не держали… Виктор проводил у нас достаточно много времени. Можно даже сказать, что мы учились вместе. Конечно, он во много раз больше преуспевал. А потом занятия прекратились, и Виктор перестал к нам приходить, – Мария выдохнула и напряженно сжала губы.

– Его отец не позволял сыну приходить к вам просто так? Или Екатерина Александровна…

– Нет-нет, – Мария встряхнула головой. – Мои занятия прекратились, потому что его отца убили. Это сделал в пьяном бешенстве приезжий в тот год из Москвы по рабочим делам генерал Давыдов, но судебная комиссия оправдал его, и сделать было ничего нельзя.

– Почему нельзя? Всем ведь известно, что его убили.

– Да… И по глупой прихоти. Но… Я не знаю. Никто не хотел связываться. Даже сейчас, а тогда тем более.

– Что же Виктор?

– Виктору тогда было, кажется, шестнадцать. Совсем молодой человек остался сиротой. Мой отец отрекомендовал его губернатору, тот из жалости взял Виктора под опеку, дал работу. Виктор уже мог давать уроки. Тогда же открылось филармоническое общество. Виктор долго просил о своем вступлении в него, а спустя два года я впервые выступала на сцене театра и попросила отца, чтобы Виктор аккомпанировал мне. И вот тогда мы впервые увидели его в деле. То, как он играет – неподражаемо. Молодого музыканта начали приглашать во все салоны и гостиные, он стал известен по всей губернии… и за ее пределами. Все произошло мгновенно, за год или два. Его музыка вызывала восторг. Говорят, что некоторые дамы даже испытывали ощущения, о которых неприлично потом говорить. За свои выступления Виктор получает деньги, дающие ему возможность жить жизнью, равной нашей. Все любят его. Дамы от него в восторге, кавалеры завидуют, - Мария усмехнулась. – Но сам он, кажется, ненавидит нас всех…

– Почему?

– Потому что он – развлечение. Источник обворожительных волнений – не более. Он был и остается безродным скрипачом. Выскочкой.

– И ты действительно так думаешь?

– Нет, – твердо заключила Мария, беря букеты в охапку. – Я так не думаю, и открыто считаю его своим другом. Мы даже перешли на «ты». Правда, только я выполняю наше дружеское соглашение. От него в ответ по-прежнему слышу лишь «вы». На вопрос «Почему» Виктор шутит, что говорить мне «вы», при этом открыто смотря в глаза, для человека его положения уже означает говорить «ты». И пусть он смеется, этот смех пропитан ядом.

Мы направились в дом, чтобы самостоятельно заняться украшением комнат. Букетов было много, так что за один раз не унести. Приходилось возвращаться, позвав на помощь Варю, и за все это время мы ни разу не возвратились к вопросу о Викторе Виттельбрандте, но все это время я постоянно думала о нем. Бедный скрипач купил гениальность у дьявола, чтобы выжить, и мог быть вполне оправдан, если бы его проклятие не породило другое, наложенное на мою семью руками Кристины Невелидовой. На первый взгляд казалось, что дьявол кроется в обиде отвергнутого женского сердца. На самом же деле его создателем был сам Виктор Виттельбрандт. Демон, убивающий мое будущее, был порожден ничем иным, как ненавистью скрипача к обществу, в котором он жил. Обществу, частью которого являлись и мои предки. Ненависть Виктора создала события, убивающие людей вот уже более сотни лет. И смерть, с которой мне предстояло столкнуться, была проклятием Виктора Виттельбрандта. Цена за чужое прошлое вдруг оказалась общей для всех нас.

Но я пришла сражаться, и удача была на моей стороне. Планировалось, что Виктор останется на ночь в усадьбе Дмитриевых, а это означило, что у меня появилась замечательная возможность подготовить и осуществить план похищения скрипки. Она наверняка должна была бы быть в его комнате, и так как он всегда брал ее с собой, мне оставалось только усыпить его бдительность и заполучить хотя бы несколько секунд времени, когда скрипка останется без присмотра. Возникла мысль – подменить инструмент. Похожую скрипку, по рассказам Екатерины Александровны также подаренную Невелидовым, я видела в комнате Марии. Оставалось главное – понять, как подменить одну скрипку на другую.

## Спасибо, Мария! Спасибо, домино!

К вечеру дом был полон людей. Семейство одних знатных дворян за другим семейством, более или менее знатным: и так до полной гостиной. Все поздравляли, звенели тарелками, бокалами, смеялись. Гости смешались в прелестном холодном глянце так, что, в конце концов, казались одинаковыми, и я не могу вспомнить даже нескольких лиц.

Однако были те, кого особенно выделяли – губернатор Невелидов с семьей и все высокопоставленные лица уездного, даже губернского управления. Я старалась держаться Марии и искала взглядом Виктора Виттельбрандта.

Он пришел одним из последних, держа при себе скрипку, которую не выпускал из рук весь ужин. Сыграл несколько мелодий вместе с другими музыкантами. Затем долго развлекал публику сольной гениальной игрой. А когда гостям надоело волновать себя, он закончил, притворно раскланялся похвалам и, когда все пошли танцевать, уселся поодаль, у окна.

Я не танцевала. Хотя Павел Яковлевич несколько раз приглашал. Чтобы не обидеть кавалера, пришлось сослаться на плохое здоровье. Хорошо, что Екатерина Александровна много раз упоминала во время разговоров за ужином случай на прогулке. Она уверяла всех, что я все еще чувствую слабость и, наверняка, больна. Так я и Виктор Виттельбрандт оказались в одной части комнаты, сидя друг от друга на расстоянии двух окон. Изображала, что не замечаю его. Он, как мне показалось, делал то же самое, - изображал, задумчиво смотря на вальсирующие пары. Вдруг, он резко поднялся с места и вышел из комнаты, прихватив с собой скрипку. В это время ко мне подбежала Мария.

– Где Виктор? – оживленно спросила она.

– Он вышел только что.

– Наверное, чтобы запереть под замок свое сокровище. Конечно, он ведь обещал мне следующий танец! Еще на прошлой неделе проиграл мне его в домино после репетиции, – Мария в нетерпении поглядывала на дверь.

Виктор действительно вернулся без скрипки и обреченно отправился танцевать кадриль. В голове моей замелькали картины. Связка ключей, которыми мы отворяли комнаты в доме, чтобы украсить их цветами, и которые Мария в суете оставила на кровати в своей комнате. Скрипка, которая была похожа на скрипку Виктора Виттельбрандта, и которую я выпросила себе под предлогом «хочу помузицировать». Настоящая скрипка Виктора Виттельбрандта, без присмотра лежавшая в отведенной ему комнате.

Мне удалось покинуть зал и остаться незамеченной. Как только дверь оказалась позади, сердце забилось сильнее и вскоре уже выпрыгивало из груди. Я была уверена, что меня никто не видел, но чувствовала за собой погоню.

Предположения мои оказались верны – из-за суеты Мария действительно оставила связку ключей в своей комнате рядом с остатками лент. Схватив ее, я поспешила к себе. Взяла скрипку похожую на оригинал, а после помчалась с ней и ключами в ту комнату, которую мы украшали цветами для Виктора Виттельбрандта. Дрожавшими пальцами я открывала дверь и, войдя внутрь, увидела, что вновь не ошиблась – у тумбы с цветами стояла проклятая скрипка. На футляре не было замка. Это удивило меня. Чем таскать инструпент за собой, лучше бы сделал замок. Я злорадно подумала об этом, и, не дыша, поменяла скрипки местами. Подошло идеально.

Это была судьба – не иначе. Господь благоволил мне. Все произошло быстро, почти в бреду. Не успел танец закончиться, я уже красная сидела на прежнем месте, пытаясь изображать внешнее спокойствие. Внутри все бушевало, горело от предвкушения дальнейших событий, трепетало от страха и гордости. «Спасибо, Мария! Спасибо, домино!»

Возможно, что Виктор действительно ненавидел людей из судейской комиссии (лиц уездного и губернского управления), которые не осмелились защитить честь его отца перед правосудием. Презирая их, он был вынужден жить среди них ради благополучия, в чем состояло его собственное унижение. Он считал себя служителем искусству. Но что мог проповедовать человек, который не был способен жить в нужде ради достоинства? Так я думала, смотря, как его красивое лицо сияет от счастья среди всех этих людей, чьи деньги в шляпе уличного скрипача покупают ему роскошь и славу.

Рядом с Виктором часто появлялась стройная высокая брюнетка – дочь губернатора Кристина. Она подходила к нему несколько раз во все время мрачного раздумья музыканта. Сама приглашала его танцевать, но Виктор каждый раз деликатно отказывался. Она смущалась, краснела, опускала глаза. Их союз был невозможен. Виктор знал об этом и, видимо, считал унизительным этот факт для себя. В тайне он ненавидел Кристину так же, как и ее отца. Эта ненависть скрывалась за прочной, искусно выстроенной стеной лицемерия. Я хорошо помнила эту историю из уст Андрея Михайловича во время экскурсии по усадьбе. Любовь к Виктору Виттельбрандту доведет Кристину Невелидову до грехопадения. Ее рукой он еще раз пожмет руку дьяволу. Но теперь этому не суждено было случиться. Зло похищено, связано моими руками и спрятано. Я думала об этом, и страх исчезал из сердца. Жить без страданий, болезни, без ожидания юной смерти – счастье, о котором я всегда мечтала.

Танцы все продолжались, а я все сидела на прежнем месте у окна. Меня начинали замечать. Становилось неловко. Но ответить согласием на приглашения я не могла, потому что, судя по рекомендациям Марии, должна была великолепно танцевать, а на деле не умела даже пройтись так, чтобы не споткнуться. Виктор теперь танцевал с Кристиной, и тиски этой знатной девицы не собирались так просто его выпустить.

В конце концов, тревога событий вечера меня победила. Стало невыносимо душно. Я поднялась со стула, как бы приходя в себя. Ответила на подоспевшее беспокойство Павла Яковлевича, что со мной все в порядке и мне просто нужно ненадолго отправиться к себе. Благодарно улыбнувшись ему, и с видом глубокого сожаления направилась к выходу из зала. Только я успела оказаться в дверях, как за спиной раздался голос Виктора.

– Вы надолго нас покидаете?

– Мне нужно на воздух. – Отвечала я, оцепенев и боясь обернуться.

– Между нами остался неоконченный разговор. Я бы хотел, если вы не против, задать вам пару вопросов. Позвольте отправиться с вами?

Нужно было вежливо отказать. Тяжело вздохнув, я обернулась, собираясь сожалеть и отрицать, но вдруг увидела его зеленые, сияющие, полные счастья глаза. Моя улыбка растянулась до ушей, став подписью под искренним расположением к этому молодому человеку.

– Хорошо. – Сказала я. Он кивнул головой в знак признательности.