Евгений Захаров
Линия жизни

Оглавление

I. Диван

II. Психологи

III. Алина

IV. Линия

V. Абонемент

VI. Присматриваться

VII. Дома что-то двигается

VIII. Кирилл

IX. Разговор

X. Весна становится летом

XI. Что происходит внутри

XII. То, что труднее всего

XIII. Чему быть

I. Диван

Лена лежала на диване уже третий час.

Не спала — просто лежала. Смотрела в потолок, где в правом углу давно пошла трещина. Трещина была похожа на реку, если долго смотреть. Или на вену. Она думала то об одном, то о другом, но ни одна мысль не задерживалась. Они приходили и уходили, как облака за окном — серые, одинаковые, ни за что не цепляющиеся.

За стеной мама тихо накрывала на стол — фарфоровая чашка к фарфоровому блюдцу, бесшумно, каждая вещь на своём месте. Мама вообще умела быть безупречно тихой, даже когда была чем-то расстроена — крика, стука, резкости в доме не водилось никогда. Но Лена давно научилась различать её настроение по другому: по едва уловимым паузам между движениями. Одна пауза — просто устала. Две — папа что-то сказал не так. Паузы, повторяющиеся одна за другой, — значит, Лена опять не вышла к завтраку.

Сегодня паузы повторялись одна за другой.

Она повернулась на бок. Плед пах стиральным порошком и ещё чем-то домашним, неопределимым, тем самым запахом, который есть только здесь и который она раньше ненавидела, а теперь он был единственным, от которого не становилось хуже.

Двадцать три года. Почти двадцать четыре.

Она произнесла это про себя, без интонации, как произносят цифру на весах.

За окном апрель. Она знала это, потому что мама вчера сказала: «Апрель уже, Леночка, апрель». Как будто апрель должен был что-то изменить. Как будто месяц мог войти в комнату, подойти к дивану, взять за руку и сказать: вставай, теперь можно.

Лена закрыла глаза.

Институт она бросила в феврале — позапрошлого года. Не бросила даже, просто перестала ходить. Сначала неделю, потом месяц, потом пришло письмо, что она отчислена, и она положила его на стол и не открыла. Оно до сих пор лежало там, в конверте. Мама однажды взяла его в руки, посмотрела на штамп, положила обратно и ничего не сказала.

Это было странно — что мама ничего не сказала.

Раньше Лена удивилась бы. Теперь она поняла: мама всё уже давно знала. И это молчание было не добротой. Это было что-то другое, чему она пока не могла найти слово.

Тот вечер она помнила не весь. Отдельными кусками, как битое стекло.

Вечеринка у Кати. Музыка слишком громкая. Незнакомый парень, который смеялся её шуткам. Она была рада — тогда она ещё умела радоваться незнакомым людям. Потом они вышли покурить, хотя она не курила. Там к ним присоединились ещё двое.

Она не помнила, как именно они её схватили, но помнила, как её тащили — волочили по лестнице, и чья-то тяжёлая рука железно сжимала ей рот, чтобы она не кричала. Чужая квартира. Их было трое. Они затащили её на продавленный диван, и началась боль. Жуткая, рвущая, невыносимая боль, от которой мир сворачивался в узкую, тёмную точку. Они ломали её, тяжёлые и чужие, и она помнила только запах чужого пота, дешёвого табака и эту всепоглощающую, раздирающую муку, которая не давала даже потерять сознание.

Физически она не пострадала. Это повторяли все — врач в приёмном покое, мама, папа. «Физически ты не пострадала, Леночка». Как будто это было главным. Как будто отсутствие смертельных ран стирало всё остальное, как будто эту внутреннюю, рвущую боль можно было смыть вместе с тушью.

В полицию она не пошла. Не потому что боялась. Просто не смогла — не нашла в себе той части, которая могла бы встать, одеться и пойти объяснять чужим людям что-то, что сама ещё не понимала.

Мама плакала три дня — тихо, за закрытой дверью, чтобы не тревожить Лену лишний раз. Папа, всегда сдержанный и интеллигентный человек, который и дома не позволял себе неряшливости — начищенная обувь у порога, ровный, негромкий голос, — теперь подолгу молчал, а потом тихо, без единого грубого слова, повторял одно и то же: «Я бы этого так не оставил». Лена слушала и чувствовала, что должна бы от этого почувствовать что-то тёплое. Но чувствовала только усталость.

Физически она не пострадала. Это повторяли все — врач в приёмном покое, мама, папа. «Физически ты не пострадала, Леночка». Как будто это было главным. Как будто остальное можно было смыть вместе с тушью.

В полицию она не пошла. Не потому что боялась. Просто не смогла — не нашла в себе той части, которая могла бы встать, одеться и пойти объяснять чужим людям что-то, что сама ещё не понимала.

Мама плакала три дня — тихо, за закрытой дверью, чтобы не тревожить Лену лишний раз. Папа, всегда сдержанный и интеллигентный человек, который и дома не позволял себе неряшливости — начищенная обувь у порога, ровный, негромкий голос, — теперь подолгу молчал, а потом тихо, без единого грубого слова, повторял одно и то же: «Я бы этого так не оставил». Лена слушала и чувствовала, что должна бы от этого почувствовать что-то тёплое. Но чувствовала только усталость.

Потом начались разговоры. Тихие, вечерние, за чаем.

«Мужчины — они все такие, доченька».

«Тебе повезло, что мы рядом».

«Никуда не надо торопиться. Побудь дома. Побудь с нами».

И она осталась. Сначала на месяц. Потом на два. Потом диван стал частью тела — тем местом, где она существовала, а не жила. Слово «жила» требовало чего-то, чего у неё больше не было.

Мама принесла чай.

Она вообще всё делала так — аккуратно, бережно, без единого лишнего звука, с той тихой интеллигентностью, что была у неё во всём: в том, как расставляла книги на полке, как складывала бельё, как говорила. Поставила чашку на тумбочку — ровно по центру, — присела на край дивана, провела рукой по Лениным волосам, один раз, медленно, и поцеловала её в темечко.

— Девочка ты наша, — сказала она тихо. — С родителями посиди лучше.

Лена почувствовала прикосновение и поняла, что оно хорошее, что мама любит её, и в то же время что-то в этом прикосновении было таким окончательным, таким завершающим, что захотелось убрать голову.

Она не убрала.

Выпила чай. Снова легла. Трещина на потолке была на месте.

II. Психологи

Их было пятеро. Или шестеро — она сбилась со счёта.

Первый был молодой, с бородой и тетрадкой в клетку. Он много кивал и говорил «я слышу вас». Лена отвечала коротко, он кивал, она замолкала, он кивал снова. После четырёх сессий он сказал, что им нужно продолжать работать. После пятой она сказала маме, что больше не пойдёт. Мама вздохнула и нашла другого.

Вторая была женщина лет пятидесяти, с тихим голосом и привычкой смотреть куда-то чуть мимо Лениного лица. Она давала упражнения — дышать так, дышать эдак, записывать мысли в тетрадь. Лена честно дышала и записывала. Через месяц ей стало чуть лучше — она сама удивилась. Рассказала маме. Мама обрадовалась, обняла её, и в тот же вечер сказала: «Вот видишь, доченька, дома тебе лучше. Никуда не надо. Незачем торопиться в эту жизнь».

На следующий день Лена проснулась и поняла, что лучше ей уже не так хорошо.

Она не могла объяснить, что произошло. Что-то менялось не снаружи, а внутри — медленно, почти незаметно, как когда долго сидишь в одной позе и не замечаешь, что затекло, пока не попробуешь встать.

Третий психолог специализировался на травмах. Он говорил правильные вещи — о том, что тело помнит, о том, что реакция нормальная, о том, что это не её вина. Лена слушала и верила ему. Но он приходил раз в неделю, а мама и папа были каждый день.

После каждого психолога что-то происходило. Не сразу, не грубо. Тонко.

Папа за ужином рассказывал историю про соседскую Машу, которая вышла замуж, а муж оказался пьяницей. Мама вспоминала какую-то знакомую, которую бросили с двумя детьми. Потом они говорили о другом — о работе, о погоде, о ценах на рыбу. Но истории оставались. Они оседали в Лене, как пыль, незаметно, слой за слоем.

Однажды ночью она лежала и вдруг ясно, без всяких слов, почувствовала: её держат. Не силой. Не злобой даже. Чем-то гораздо более трудным для сопротивления — любовью, которая боится остаться без неё.