Жатва Овинника

Пролог

Овин дышал.

Гаврила Тихонович знал это с детства — что рига не просто сруб с печью под полом, а живая тварь, которую надо кормить, гладить и бояться. Дед учил: входя, поклонись в красный угол, где темно; уходя, поблагодари вслух; и никогда, слышишь, никогда не суши снопы на Воздвиженье и на Феклу-заревницу, потому что в эти ночи хозяин сам топит. Но дед умер сорок лет назад, а Гаврила Тихонович был человек новый, с тремя классами агрономии и пятью сушильными вентиляторами, и в духов не верил уже к обеду первого рабочего дня.

Сейчас была ночь Феклы. Конец сентября. И он стоял в риге один.

Сушилка гудела ровно, тёплый воздух нёс пыльный, сладкий дух свежего зерна — пшеница уродилась в этот год небывало, тяжёлая, золотая, и холдинг гнал сушку круглые сутки, чтобы успеть до дождей. Гаврила Тихонович проверил термометр, отёр пот со лба. Жарко. Слишком жарко для остановленных вентиляторов.

Он нахмурился. Вентиляторы стояли. А жар нарастал.

— Кто свет жжёт? — крикнул он в темноту под потолком, думая на сторожа. — Лёха, ты, что ли?

Ответа не было. Только гул — но теперь он шёл не от моторов. Моторы молчали. Гудела сама печь под полом — старая, кирпичная, ещё колхозная, которую при холдинге заложили наглухо и не топили ни разу. Из щелей в дощатом настиле сочился свет. Красный. Живой. Он пульсировал, как угли под ветром, как огромное сердце где-то в глубине земли.

Гаврила Тихонович попятился к двери.

Дверь была закрыта. Он толкнул — не поддалась. Засова снаружи не было, он точно помнил, что не было, но что-то держало створку, будто к ней привалили скирду.

Жар стал нестерпимым. Не снаружи — внутри. Будто он сам глотнул кипятку, и теперь печёт под рёбрами, в горле, за глазами. Воздух в риге оставался сухим и пыльным, но лёгкие наполнялись огнём. Он вдохнул — и закашлялся серым.

Пепел. Он выдыхал пепел.

— Господи, — прохрипел Гаврила Тихонович, и слово вышло обугленным.

Из-за груды снопов в красном углу кто-то поднялся.

Невысокий. С Гаврилу ростом, не больше. Сгорбленный, как сноп. Старик — но не человек. Тело его было сплетено из соломы и копоти, борода свисала чёрными, тлеющими прядями, и в каждом волоске вспыхивал и гас уголёк. А глаза — глаза были два печных зева, два раскалённых квадрата, и в них горел тот самый огонь, что жил под полом.

Он смотрел на Гаврилу спокойно. По-хозяйски. Как смотрит дед на нерадивого внука, нашалившего в доме.

— Не в свой день затопил, — сказал Овинник. Голос его был тих, как шорох пересыпаемого зерна. — Не поклонился. Чужой хлеб взял. Долг не отдал.

— Какой... какой долг... — Гаврила Тихонович осел на колени. Колосья из ближнего снопа сами потянулись к его рукам, легли в ладони — и почернели, скрутились, обуглились прямо в пальцах.

— Старый, — сказал Овинник. — Я ждал. Я терпеливый. Овин всегда ждёт жатвы.

Он подошёл. Положил сухую, тёплую, как протопленный кирпич, ладонь Гавриле на грудь.

И Гаврила Тихонович вспыхнул изнутри.

Он не горел снаружи — ни рубаха, ни борода, ни доски пола не занялись. Он горел внутри, тихо, ровно, как горит сноп в закрытой печи: сначала пар, потом дым, потом ровный жар, выедающий сердцевину. Он хотел кричать, но изо рта шёл только серый дым. Он хотел встать, но ноги уже спеклись. Последнее, что он почувствовал, — запах. Запах печёного хлеба. Сладкий, домашний, тёплый.

Запах, которым пах его дом, когда Гаврила был маленьким и дед был жив.

А потом — тишина и зола.

Утром сторож Лёха нашёл дверь риги открытой настежь. Сушилка работала ровно, зерно сохло как надо, термометр показывал норму. А посреди настила сидел Гаврила Тихонович — целый, в целой одежде, с открытыми глазами и улыбкой на сером лице. Внутри он был выжжен дотла. В сведённых ладонях лежала горсть обугленных колосьев.

И никто в Жнивье не удивился.

Старухи только покрестились да задёрнули занавески.

«Овинник серчает, — сказали они. — Жатва началась».

Глава 1. Первый заморозок

Осень пришла в Чернотопье рано и честно, без той весенней нерешительности, что год назад едва не стоила миру всего.

В конце сентября по утрам трава седела от инея, болото курилось холодным паром, а берёзы за домом стояли в золоте, тяжёлом и спокойном, как заслуженный отдых. Корнеев научился читать эту осень так же, как раньше читал протоколы: ровные знаки, без подвоха. Болото готовилось ко сну. Лес отпускал листву неспешно. Река несла первые жёлтые лодочки к плотине, где когда-то играл Водяной, а теперь просто перекатывались камушки.

Дмитрий Корнеев стоял на крыльце дома Мороковых — своего дома — и пил мятный чай, и впервые за тридцать четыре года жизни не чувствовал тревоги.

Это его и настораживало.

— Опять слушаешь? — Василиса вышла на крыльцо, кутаясь в шерстяной платок. Её коса лежала на плече, тёмно-каштановая, с теми золотыми искрами, что появились после Белтайна и больше не уходили. От неё пахло мятой, дымом печи и яблоками — она с утра резала их на сушку.

— Слушаю, — признал он. — И ничего не слышу. Граница спокойна. Болото спит. Лес дышит. Знаешь, я три года учился бояться тишины. А теперь сижу и думаю: вдруг это просто... хорошо?

Василиса улыбнулась — той широкой, ясной улыбкой, ради которой он, кажется, и остался когда-то в этой деревне на краю мира. Села рядом. Их пальцы привычно переплелись — жест, ставший за полгода якорем, ритуалом, молитвой без слов.

— Бывает и хорошо, — сказала она. — Иногда мир просто отдыхает.

Они сидели молча. Где-то за болотом стучал дятел — деловито, по-осеннему. Дым из трубы поднимался прямо вверх, к ясному холодному небу. Корнеев чувствовал четвёрку — как чувствуешь собственные пальцы, не глядя на них. Кикимора в торфяной глубине, тихая. Леший в дальней чаще, дремотный. Водяной на дне реки, ленивый. Полуночница где-то высоко, бледная, далёкая, как стёртая луна. Все на местах. Все мирные.

И всё-таки.

— Дима, — сказала Василиса, и голос её изменился. — Дай руку.

Он дал. Она прижала его ладонь к доскам крыльца — тёплым от утреннего, скупого солнца. И он почувствовал.

Не здесь. Далеко. На самом краю того, что он мог дотянуться, — там, где Граница истончалась к югу, к чужим землям, в которых он никогда не бывал, — что-то горело. Не огнём. Жаром. Ровным, голодным, домашним жаром, какой идёт от хорошо протопленной печи. И в этом жаре — голод. Терпеливый. Древний. Не звериный, как у Кикиморы, не хищный, как у Лешего. Хозяйский.

Кто-то собирал урожай.

Корнеев отнял руку. Между бровей залегла знакомая складка.

— Это не наше, — сказал он. — Это далеко. Сотни километров.

— Граница одна, — тихо ответила Василиса. — Она везде. И если она дрожит на юге — рано или поздно дрогнет и здесь. Ты же знаешь.

Он знал. За полгода Хранительства он усвоил главное: мир мёртвых не делится на области и районы. Уговоры, которые рвутся в одном месте, расходятся трещинами по всей ткани, как лёд по реке.

— Подождём, — сказал он. — Может, само уляжется.

Василиса посмотрела на него долго.

— Само не улеглось ни разу, — сказала она. — За три года — ни разу.

Корнеев допил чай. Холодный уже.

Он не знал ещё, что в этот самый час за триста километров к югу, в районном отделе села Жнивьё, молодой следователь по фамилии Голубев сидел над тремя делами о «внезапной смерти от неустановленной термической травмы без внешних признаков воздействия огня» и в третий раз набирал номер, который ему дал старый куратор из области.

«Если совсем дичь, — сказал куратор, — если вообще не лезет ни в одни ворота, — позвони Корнееву. Он в Вологодской глуши сидит, на пенсии будто, но... В общем, позвони. Он по такому».

Телефон в доме Мороковых зазвонил в полдень. Связь в Чернотопье по-прежнему ловила одну палочку из десяти — и то у окна, у иконы, где Василиса держала старый кнопочный аппарат на всякий случай.

Корнеев снял трубку.

— Дмитрий Алексеевич? — Голос молодой, нервный, сорванный. — Вы меня не знаете. Голубев, следственный отдел, Жнивьё. Мне ваш номер дал... Простите. У меня тут люди горят. Изнутри. И я не знаю, что писать в протоколе. Старики говорят — овинник. Я в это не верю. Но я уже ни во что не верю. Приедете?

Корнеев закрыл глаза.

Овинник.

— Диктуйте адрес, — сказал он. — И ничего не трогайте в той риге. Слышите? Ничего. И не топите. Что бы вам ни говорили про сроки сушки — пусть остановят сушилки. Сегодня же.

Он положил трубку и обернулся.

Василиса уже стояла в дверях с двумя дорожными сумками. Одна — его, с блокнотом и ножом. Другая — её, с травами, мелом и материнской тетрадью в кожаной обложке.

— Я слышала, — сказала она. — Я с тобой.

— Это опасно.

— Дима. — Она подошла, взяла его лицо в ладони. Руки пахли яблоками. — Мы Хранители. Опасно — теперь наша работа. И потом... — Она помедлила. — Болото шепнуло имя. Только что. Пока ты говорил по телефону.

— Какое имя?

— Не имя духа. Имя человека. Старое. Морокова. — Её зелёные глаза потемнели. — Там, на юге, в Жнивье, жил кто-то из нашего рода. Давно. И, кажется, оставил долг.

Они выехали из Чернотопья на рассвете, и болото провожало их туманом.

Корнеев вёл служебную «Ниву» — ту самую, на которой три года назад приехал сюда расследовать пустяковое, как ему тогда казалось, дело о пропавших туристах. Машина была старая, дребезжащая, с продавленным сиденьем, но он привык к ней так, как привыкают к собаке. Она знала здешние колеи лучше его. Она вытаскивала его из таких мест, куда не сунулся бы и трактор.

Василиса сидела рядом, прижав к коленям сумку с травами и материнской тетрадью, и смотрела назад — на деревню, что таяла в тумане. На покосившиеся избы. На дом Мороковых с резными наличниками. На чёрную кромку болота, над которым курился пар.

— Не люблю уезжать, — сказала она тихо. — Каждый раз, когда мы уезжаем, мне кажется, что вернёмся не теми. Или не вернёмся вовсе.

— Возвращались же, — сказал Корнеев. — Пять раз.

— Шесть, — поправила она. — Ты забыл про озеро.

Он не забыл. Он никогда ничего не забывал — это было и проклятием, и ремеслом. Память следователя — как чердак, забитый чужими бедами. Болото, лес, озеро, зимняя стужа, овраг с Бабой-Ягой. Каждое место оставило в нём зарубку. Он мог закрыть глаза и вспомнить запах торфа, в котором тонул Алексей Громов. Лицо дайвера, поседевшего на дне озера Мертвец. Иней на окне детской в Заречье. Он носил это всё в себе, как носят осколки, — не вынуть, только привыкнуть.

Дорога шла на юг. Сначала — знакомая разбитая колея, где он знал каждую яму по имени. Потом — областная трасса, серая, в заплатах. Леса по обочинам стояли в золоте: берёзы уже сбросили половину листвы, осины горели багрянцем, ели чернели между ними, как стражи. Осень в этот год выдалась сухая, ясная, с утренними заморозками и тёплыми днями — бабье лето, затянувшееся до самого Покрова.

Корнеев думал о том, как изменилась его жизнь.

Три года назад он был следователем по особо важным делам. Москва, кабинет с видом на серый двор, кофе из автомата, ненормированный день. Он раскрывал то, что другие не могли или не хотели. И однажды раскопал слишком много — дело застройщика Скворцова, с откатами, фальшивыми экспертизами, ниточками в прокуратуру и мэрию. Написал рапорт. Через две недели его «временно ротировали» в Вологодскую глушь. Так государство избавляется от неудобных: не сажает, не увольняет — просто отправляет туда, где ты никому не помешаешь.

Он думал, что это конец. А оказалось — начало.

Потому что в Чернотопье он встретил Василису. И болото. И всё, что было за гранью протокола.

— О чём думаешь? — спросила она, перехватив его взгляд.

— О том, что государство, когда ссылало меня в глушь, оказало мне лучшую услугу в жизни, — сказал он. — Если бы не Скворцов — я бы никогда не приехал к тебе.

Василиса улыбнулась — той тихой улыбкой, что появлялась у неё редко и стоила всех улыбок мира.

— Болото тебя позвало, — сказала она. — Я давно поняла. Ты не сам приехал. Тебя привели. Род мой ждал кого-то вроде тебя — мужчину, который не побежит. Все бежали, Дима. Все мужчины Мороковых бежали — кто в город, кто в водку, кто в могилу. Хранительницы всегда оставались одни. А ты — не побежал.

— Я следователь, — сказал он. — Мне положено доводить дело до конца.

— Это ты так говоришь. — Она положила руку ему на колено. — А на самом деле ты просто упрямый и любишь меня. И то и другое — редкость в одном человеке.

Он засмеялся. Машина нырнула в очередную яму, дребезжа всем кузовом.

К полудню они остановились на заправке у безымянного посёлка — последней цивилизации перед хлебным краем. Корнеев залил полный бак, купил термос кофе и пирожки с картошкой, твёрдые, как камень. Василиса вышла размять ноги и долго стояла у края поля, что начиналось сразу за бензоколонкой, — смотрела на юг, прикрыв глаза, слушала.

— Чувствую, — сказала она, вернувшись. Лицо её было бледным. — Уже отсюда. Жар. Далёкий, но... жадный. И ещё — страх. Дима, там, на юге, всё боится. Не только люди. Земля боится. Когда земля боится огня — это плохо. Земля огня не боится никогда. Огонь её чистит. А тут — боится.

Корнеев молча протянул ей кофе. Он давно научился не отмахиваться от её слов. Три года назад отмахнулся бы. Сейчас — записал в блокнот: «Земля боится огня. Значит, огонь неправильный».

Они поехали дальше. Леса мельчали, расступались. Поля становились шире, небо — выше. И к вечеру второго дня пути, когда солнце уже клонилось к багровому закату, леса кончились совсем, и началась та плоская, бесконечная, сжатая земля, что Корнеев видел потом во снах ещё долго.

Хлебный край. Чернозём. Жнивьё.

Земля, которая горела.

Глава 2. Три дня дороги, три воспоминания

Дорога на юг заняла больше, чем думали, — осенние ливни размыли часть пути, и пришлось делать крюк, ночевать в придорожном мотеле. И в эти три дня, в дребезжащей «Ниве», между серым небом и убранными полями, Корнеев и Василиса рассказывали друг другу то, на что в обычной жизни не хватало времени.

В первый день говорили о болоте.

— Помнишь, как ты приехал? — спросила Василиса. — Три года назад. Острил про кикимору, не верил ни во что.

— Помню, — сказал Корнеев. — Я тогда думал — отбуду ссылку и вернусь в Москву. Раскрою дело о туристах, спишу на несчастный случай, и адью. — Он усмехнулся. — А болото меня не отпустило. И ты. — Он помолчал. — Знаешь, что меня переломило? Не Кикимора даже. А ты. Когда ты сказала мне про мою сестру — то, чего знать не могла. Я тогда понял: либо мир сошёл с ума, либо я ничего о нём не знал. И второе оказалось страшнее. Я двадцать лет считал, что знаю, как устроен мир. А оказалось — не знаю ничего.

Во второй день говорили о потерях.

— Сколько ты потерял? — спросила Василиса. — За эти годы. Людей, которых не спас.

Корнеев долго молчал.

— Считал когда-то, — сказал он. — Потом перестал. Слишком много. Турист на болоте. Дайвер на озере — не умер, но поседел, тронулся умом. Дети в Заречье — не всех уберегли. Теперь — Жнивьё впереди, и я уже знаю, что не всех спасу. — Он смотрел на дорогу. — Это и есть цена нашей работы. Не кровь. Не одиночество даже. А лица тех, кого не успел. Они со мной. Все. Чердак, забитый чужими смертями.

— У меня тоже, — тихо сказала Василиса. — Хранительница не может спасти всех. Никогда. И это — самое тяжёлое. Не огонь, не духи. А те, кого не уберегла. — Она положила руку ему на колено. — Но мы несём это вдвоём теперь. Твои мёртвые — и мои. Вместе легче. Не легко. Но легче.

В третий день, когда уже начались хлебные поля и впереди показалось зарево горящей стерни, говорили о будущем.

— А что потом? — спросил Корнеев. — Когда закроем это. Что дальше?

— Дальше — домой, — сказала Василиса. — К Топям. К болоту. И жить. Просто жить. Печь, огород, чай с мятой. И ждать, когда позовут снова — потому что позовут, всегда зовут. — Она смотрела на приближающиеся поля. — Мы Хранители, Дима. Это навсегда. Пока живы. Пока есть Граница. Пока есть те, кто берёт без меры и будит то, что лучше бы спало.

— Тяжёлая судьба, — сказал Корнеев.

— Тяжёлая, — согласилась Василиса. — Но не пустая. Мы нужны, Дима. Мир держится на таких, как мы. Кто-то должен стоять между. Кто-то должен платить долги, которые другие не платят. Кто-то должен помнить то, что другие забыли. — Она улыбнулась. — И, знаешь, я не променяла бы это ни на что. Даже на спокойную жизнь. Потому что в спокойной жизни нет смысла. А в нашей — есть. Огромный. Мы держим мир. Что может быть важнее?

Корнеев вёл машину к зареву горящих полей и думал, что три года назад счёл бы эти слова безумием. А теперь — соглашался каждой клеткой. Он нашёл то, чего не было в Москве, в столичной карьере, в раскрытых громких делах. Смысл. Огромный, тяжёлый, страшный — но настоящий. Он держал мир. Вдвоём с женщиной, которую любил. И впереди был ещё один долг, который нужно закрыть, ещё одно зло, которое нужно понять и обезвредить, ещё одна беда, которую нужно превратить в исцеление.

Жнивьё открылось за поворотом — белёная церковь без креста, почерневшие избы, синие ангары холдинга, и на отшибе — чёрная рига, над которой даже отсюда дрожало марево жара.

— Приехали, — сказал Корнеев.

— Приехали, — эхом отозвалась Василиса. И сжала его руку. — Вдвоём.

— Вдвоём, — сказал он. И повернул к селу, которое горело изнутри уже полвека и которое им предстояло вылечить.

Дорога заняла два дня.

Сначала — разбитая колея до райцентра, потом трасса, серая и бесконечная, через всю осень: от золотых вологодских лесов вниз, к югу, где леса мельчали, расступались, сменялись полями. Корнеев вёл, Василиса смотрела в окно, и оба молчали — не от ссоры, а от той общей сосредоточенности, что приходит перед бедой.

К вечеру второго дня леса кончились совсем.

Начались поля.

Корнеев никогда не видел столько неба сразу. Земля лежала плоская, чёрная, уже сжатая — рыжая щетина жнивья до самого горизонта, и над ней — небо, огромное, низкое, в багровых полосах заката. Скирды стояли по полям, как спящие звери. Где-то далеко горело — не пожар, а стерня, которую жгли по старинке, длинными красными строчками, и дым стлался над землёй, и пахло гарью, сладкой и тревожной.

— Хлебный край, — сказал Корнеев. — Чернозём. Я тут не бывал.

— А я бывала, — тихо сказала Василиса. — Во сне. Эту неделю. — Она смотрела на дымные строчки огня на горизонте. — Дима, мне снова снился овраг. Только теперь это не овраг. Это печь. Огромная печь под землёй. И голос — не женский, как тогда. Мужской. Старый. Он говорит: «Принесли долг? Или сами в зачёт пойдёте?»

Корнеев крепче сжал руль.

Жнивьё открылось за поворотом, в ложбине между двух пологих холмов: длинное село вдоль речки-переплюйки, с белёной церковью без креста, с почерневшими избами, с новыми синими ангарами агрохолдинга на окраине — там, где раньше был колхозный ток. И над всем этим, поодаль, на отшибе, на голом сжатом поле — чёрная рига. Старая, бревенчатая, приземистая, с провалившимся углом крыши. Овин.

Даже отсюда, с дороги, Корнеев почувствовал, как от неё веет жаром.

Хотя печь в ней не топили полвека.

Голубев ждал их у конторы — худой парень лет двадцати семи, в форменной куртке не по росту, с лицом человека, который третью неделю не спит. Он бросился к машине, едва она остановилась.

— Дмитрий Алексеевич! Слава богу. — Он схватил руку Корнеева обеими руками. — Я думал, не приедете. Я уж... У меня четвёртый сегодня. Утром нашли. Доярка, Зинаида Петровна. В собственной бане. Заперта изнутри. Вся... вся выгорела внутри, а баня целёхонька. И веник в руках — обугленный.

— В бане? — Корнеев и Василиса переглянулись.

Баня. Не рига.

— Значит, не только овин, — тихо сказала Василиса. — Ещё и банник проснулся. Они родня, Дима. Овинник и банник. Дворовая нечисть. Хозяева построек. Если встал один — второй идёт следом.

Голубев смотрел на неё, на её платок, на сумку с травами, и в глазах его была паника человека, чей последний рациональный канат рвётся прямо сейчас.

— Вы... вы тоже про духов? — пробормотал он. — Дмитрий Алексеевич, вы же следователь. Вы же не можете...

— Я следователь, — спокойно сказал Корнеев. — И именно поэтому я смотрю на факты. А факт в том, Голубев, что у вас четыре человека сгорели изнутри в нетронутых снаружи помещениях. Экспертиза молчит. Поджигателя нет. Свидетелей нет. — Он закинул сумку на плечо. — Когда факты не лезут ни в одни ворота — значит, ворота не те. Покажите мне тела. И познакомьте с теми, кто шепчет про овинника. Шепчут обычно те, кто знает.

Глава 3. Контора и куратор

Контора агрохолдинга стояла на месте бывшего колхозного правления — длинное одноэтажное здание, обшитое сайдингом поверх старых брёвен, с синей вывеской «ООО „Золотая Нива“» и российским флагом, обвисшим на флагштоке. Рядом — синие ангары, бетонный ток, ряды сушильных установок, гудящих даже теперь, в сумерках. Запах стоял густой: зерновая пыль, солярка, прелая солома и под всем этим — едва уловимый, тошнотворный сладковатый дух гари.

Голубев поселил их не в конторе — там не было где, — а в пустующем доме на краю села, который холдинг держал для приезжих специалистов. Дом был новый, нелепый среди почерневших изб: из бруса, с пластиковыми окнами, с электрическим котлом вместо печи. Корнеев это отметил с мрачным удовлетворением. Хоть печи нет. Меньше поводов для беды.

Вечером Голубев пришёл к ним — с папками, с термосом, с лицом человека, которому некуда больше идти. Он разложил на столе всё, что у него было: протоколы осмотров, фотографии, заключения экспертизы, объяснения свидетелей. Корнеев сел напротив и начал читать — медленно, методично, как читал всю жизнь.

— Расскажите про себя, Голубев, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Откуда вы. Давно ли тут. Я должен понимать, с кем работаю.

Голубев замялся.

— Из Воронежа я. Закончил юридический, попал по распределению в область, два года назад прислали сюда, в район. — Он усмехнулся горько. — Думал, временно. Все думают временно. А потом затягивает. Тут половина приезжих так и остались — кто спился, кто женился, кто просто... перестал хотеть уезжать. Странное место, Дмитрий Алексеевич. Будто оно не отпускает.

— Знакомо, — сказал Корнеев.

— Я не местный, — продолжал Голубев. — И в эти их... сказки не верил. Когда первого нашли — Гаврилу, в риге, — я написал «отравление продуктами горения, источник не установлен». Эксперт из области приехал, развёл руками, уехал. Когда второго — Сомова — я уже забеспокоился. А когда третий, четвёртый... — Он сглотнул. — Я перестал спать. Я не знаю, что писать. Начальство требует версию. А версии нет. Точнее, есть — но под ней меня в психушку отправят.

— Овинник, — сказал Корнеев.

— Овинник. — Голубев посмотрел на него с отчаянной надеждой. — Вы хоть не смеётесь.

— Я три года не смеюсь над такими вещами, — сказал Корнеев. — Дорого обходится. — Он перелистнул папку. — Расскажите про холдинг. Кто хозяин, кто что решает, с кем село воюет. В таких делах, Голубев, всегда есть человеческая подкладка. Дух не приходит на пустое место. Его кто-то будит — жадностью, неуважением, кровью. Мне нужно понять, кто разбудил.

Голубев заговорил — и постепенно вырисовывалась картина. Агрохолдинг «Золотая Нива» пришёл в район четыре года назад. Скупил паи у разорившихся крестьян — за бесценок, пользуясь тем, что земля без техники и денег ничего не стоила. Распахал всё, что можно, осушил низины, свёл остатки колхозных посадок. Поставил во главе местного отделения молодого и хваткого Эдуарда Рябова — из тех менеджеров, что меряют землю в центнерах с гектара и не видят в ней ничего, кроме цифр.

— Село его ненавидит, — сказал Голубев. — Но и работает на него — больше негде. Замкнутый круг. Он им платит копейки, они на него горбатятся и проклинают за глаза. А он гонит план. В этом году урожай небывалый — вот он и гнал сушку круглые сутки, чтоб успеть продать по высокой цене до того, как рынок просядет.

— Включая запретные дни, — сказал Корнеев.

— Я тогда не знал, что они запретные. — Голубев потёр лицо. — Это уже потом старухи объяснили. Воздвиженье. Фекла-заревница. Дни, когда нельзя топить овин. А он гнал. И первым сгорел Гаврила — как раз на Феклу.

Корнеев записывал. Картина складывалась знакомая до тошноты: пришлый хозяин, взявший больше положенного, поругавший старые законы, выжимающий из земли всё до капли. Так было на болоте — турбаза, что хотела построить курорт на трясине. Так было в лесу — лесозаготовители, что брали больше, чем лес мог отдать. Так было на озере — девелопер, скупивший берега. Везде одно и то же: человек берёт, не спросясь, и будит то, что лучше бы спало.

Телефон Голубева зазвонил — резко, тревожно в тишине дома. Парень глянул на экран и побледнел.

— Куратор, — прошептал он. — Полковник Дёгтев. Из области. Тот, что ваш номер мне дал.

Корнеев протянул руку.

— Дайте сюда. Лучше я сразу.

Голубев с облегчением отдал трубку.

— Корнеев, — сказал Дмитрий.

— А, легендарный Корнеев. — Голос в трубке был прокуренный, тяжёлый, привыкший к подчинению. — Мне доложили, что вы доехали. И что первым делом велели остановить сушилки на режимном предприятии. Вы хоть понимаете, во что мне это встанет? Холдинг — крупнейший налогоплательщик района. Директор уже накатал телегу губернатору.

— У вас четыре трупа, товарищ полковник, — спокойно сказал Корнеев. — Скоро будет пять. Сушилки — источник. Пока они работают, люди гибнут. Это не моя прихоть. Это техника безопасности.

— Какая техника! — рявкнул Дёгтев. — Эксперт сказал — установки исправны! Нет источника возгорания! Вы мне даёте мистику вместо протокола!

— Я даю вам факты, — сказал Корнеев. — А факты пока не складываются в вашу любимую картину. Дайте мне время. Я отработаю всё — включая версию с поджогом, включая холдинг, включая местных. И если в конце останется только мистика — это будет не моя вера, а вычеркнутые версии. Так работает следствие. Вы это знаете.

В трубке помолчали. Потом Дёгтев сказал — уже тише, но не мягче:

— У вас неделя, Корнеев. Через неделю на стол губернатору ляжет либо вменяемая версия, либо ваш рапорт об отстранении. Я вас вытащил из небытия не для того, чтобы вы там в чертей играли. Не подведите. И... — пауза, — берегите себя. Я навёл справки. После Чернотопья за вами тянется... странный шлейф. Слишком много необъяснимого. Не нравится мне это.

Отбой.

Корнеев положил трубку. Голубев смотрел на него с ужасом и надеждой.

— Неделя, — сказал Корнеев. — До Покрова как раз чуть больше. — Он усмехнулся. — Начальство, само того не зная, всегда ставит верные сроки. Покров — вот наш дедлайн. И не мой. Дедов.

Контора холдинга дала им ночлег, но Корнеев не любил спать, не пройдя по месту своими ногами. Наутро, едва рассвело, он вышел в село — один, оставив Василису с тетрадью и Голубева с архивными книгами. Так он делал всегда. Тело преступления — это улики и протоколы. А душа — это улицы, заборы, лица. Их надо прочесть самому.

Жнивьё тянулось вдоль речки одной длинной кривой улицей. Избы стояли по обе стороны — старые, потемневшие, с резными, но облупленными наличниками, с глухими дворами. Половина окон заколочена. Половина дворов пуста. Холдинг скупил паи, и те, кому некуда было идти, остались доживать, а молодые уехали — в райцентр, в область, в города, где не пахнет горелой стернёй и где никто не помнит, в какой день нельзя топить овин.

Корнеев шёл медленно, заложив руки за спину, и читал село.

Он умел это с молодости — входить в чужое место и чувствовать его температуру. Чернотопье встретило его когда-то гробовой тишиной и фальшивым радушием старосты. Озёрное — заколоченными лодочными сараями и страхом в глазах рыбаков. Здесь было иначе. Здесь было — стыдно. Село стыдилось чего-то так давно и так глубоко, что стыд врос в брёвна, в землю, в самый воздух.

Он остановился у колодца — старого, журавлём, посреди улицы. У сруба стояли две женщины с вёдрами и тихо говорили. Увидев чужого в городской куртке, они замолчали разом, как по команде.

— Доброе утро, — сказал Корнеев. — Я следователь. По тем смертям. Можно спросить?

Старшая, дородная, в телогрейке, поставила ведро. Посмотрела на него — не зло, а устало.

— Спрашивай, — сказала она. — Только мы ничего не знаем.

— Гаврилу Жнецова знали?

— Кто ж его не знал. Бригадир. — Женщина перекрестилась мелко, привычно. — Хороший был мужик. Жадноват, правда. За холдинг горой стоял, премии любил. Ну да кто их не любит, премии-то.

— А почему он ночью один в риге был? На Феклу?

Женщины переглянулись. Младшая, худая, с поджатыми губами, дёрнула старшую за рукав — мол, пойдём. Но старшая не двинулась.

— А ты знаешь, что Фекла? — спросила она с прищуром. — Городской вроде, а знаешь. Кто сказал?

— Местные сказали. Те, кто шепчет.

— Шепчут, — повторила женщина и усмехнулась горько. — У нас, мил человек, давно шепчут, а вслух не говорят. С шестьдесят восьмого вслух не говорят. — Она осеклась. Будто сама испугалась сказанного. Подхватила ведро. — Всё. Иди с богом. И уезжай ты отсюда. И эту свою, травницу, увози. Жнивьё чужих не любит. Жнивьё чужими и кормится.

Она пошла прочь, расплёскивая воду. Младшая засеменила следом, оглядываясь.

Корнеев записал в блокнот: *«С 68-го вслух не говорят». Все знают. Все молчат. Стыд — общий.*

Он пошёл дальше. У магазина — единственного на село, с выцветшей вывеской «Продукты» — на лавочке сидели трое стариков, грелись на скупом утреннем солнце. При его приближении разговор стих и здесь. Но старики не ушли — старикам бежать поздно и некуда.

— Присяду? — спросил Корнеев.

— Садись, коль не брезгуешь, — сказал один, сухой, с лицом как печёное яблоко. Звали его, как выяснилось, дед Прокоп. — Ты ж по овиннику пришёл, чай?

— По смертям, — сказал Корнеев. — А овинник — это уже ваша версия.

Дед Прокоп засмеялся — дробно, с присвистом.

— Версия. — Он покачал головой. — Слыхали, мужики? Версия. Городской. — Он повернулся к Корнееву, и смех ушёл из глаз. — Нет тут версий, следователь. Тут правда одна, и мы её все знаем, и все боимся. Овин копил долг полста лет. А теперь дожинает. И тебя дожнёт, ежели лезть будешь не туда. И девку твою. Уезжали б вы.

— Все мне советуют уехать, — сказал Корнеев. — А я приехал помочь. Почему вы не хотите помощи?

Старики молчали. Потом второй — толстый, в треухе не по сезону — сказал глухо:

— Потому что помощь — это вспоминать. А вспоминать тут никто не хочет. Лучше сгореть, чем вслух сказать, что тогда было. — Он сплюнул. — Ты не понимаешь, городской. У нас полсела — дети тех, кто молчал. Кто видел и молчал. Назовёшь правду — и выйдет, что наши отцы да деды семерых дали сжечь и языки в задницы засунули. Кому такое на старости лет надо?

Третий старик, до того молчавший, поднял голову. Слепой — глаза затянуты бельмами. Но повернулся он точно на Корнеева, будто видел.

— А ты их назови, — сказал он тихо. — Семерых. Назови вслух. Может, тогда и отпустит. Пятьдесят лет не называли — пятьдесят лет горим потихоньку. Кто от водки, кто от тоски, кто молодой уезжает и не возвращается. Село-то и так мёртвое, следователь. Овинник только довершает то, что мы сами с собой сделали. Молчанием.

Корнеев смотрел на слепого. Тот говорил то, до чего Корнеев дойдёт ещё только через несколько дней и несколько смертей. Но не поверил пока. Рано было верить.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Игнатом, — сказал слепой. И улыбнулся беззубо. — Как сторожа, что в риге сгорел. Меня в честь него назвали. Чтоб помнили. Только все забыли. Все, кроме меня.

Корнеев записал и это имя. Игнат. Первое из семи, которое он услышал — задолго до того, как понял, зачем.

Он провёл в селе всё утро. Стучал в дворы — открывали редко. Те, кто открывал, говорили мало и одинаково: овинник, долг, уезжайте. Никто не верил в поджигателя. Никто не верил в газ. Никто, кроме холдинга и районного начальства, не искал живого виновного — потому что село давно знало: виновный не живой. Виновный — старше всех живых.

К полудню Корнеев вернулся в контору с полным блокнотом и тяжёлой головой. Он привык, что в начале дела версии множатся. А здесь была одна — и все её знали, и все боялись. Это было хуже, чем молчание. Это было единодушие. А единодушие в деревне, по опыту Корнеева, означало только одно: правда настолько страшна, что её носят все, как общий грех.

Василиса встретила его на крыльце конторы. Бледная.

— Я ходила к старой бане, — сказала она тихо. — К той, где Зинаида сгорела. Дима, там... банник не ушёл. Он ждёт. И он голоднее овинника. Овин терпеливый, он по правилам. А банник — он жадный. Он возьмёт первого, кто ночью один окажется в жару. Кого угодно. — Она посмотрела на него. — А ты как? Что село?

— Село молчит, — сказал Корнеев. — Уже пятьдесят лет молчит. И в этом молчании всё дело. — Он сел на ступеньку, потёр лицо. — Знаешь, Василиса, я всю жизнь разматывал заговоры. Картели, откаты, круговая порука чиновников. И всегда думал — это про деньги. А тут — целое село в круговой поруке. И не за деньги. За молчание. За то, чтоб не вспоминать. — Он усмехнулся невесело. — Самая прочная порука на свете. Бесплатная.

Василиса села рядом. Их плечи соприкоснулись.

— Мама писала, — сказала она, — что духи кормятся не злом. Злом кормятся бесы, нежить пришлая. А свои, дворовые, домашние, — те кормятся забвением. Пока помнишь да чтишь — они слуги. Забыл — становятся хозяева. — Она положила голову ему на плечо. — Жнивьё забыло. И стало кормом.

Где-то на отшибе, над чёрной ригой, в полуденном свете дрожало марево. Жар. Печь, которую не топили полвека, дышала ровно и терпеливо.

Считая.

Глава 4. Церковь без креста

Наутро Корнеев продолжил то, что начал, — читать село ногами.

Он шёл по единственной длинной улице Жнивья, и село читалось как старая, выцветшая рукопись: между строк было больше, чем в строках. Заколоченные избы — те, чьи хозяева уехали или умерли. Дворы с новыми железными воротами — там жили те немногие, кто пристроился при холдинге. Огороды, убранные на зиму, с торчащими будыльями подсолнухов. И над всем этим — небо, огромное, выстуженное, в котором кружили вороны.

В центре села стояла церковь. Белёная, облупленная, без креста — крест сбили, видно, ещё в тридцатые, да так и не вернули. Купол провалился, окна заколочены, но стены стояли крепко — старая кладка, на яичном растворе, переживёт ещё сто лет. На паперти сидела старуха в чёрном — не Аксинья, другая, незнакомая. Кормила голубей крошками из подола.

— Доброе утро, — сказал Корнеев, останавливаясь.

Старуха подняла голову. Лицо у неё было гладкое, странно молодое для седых волос, и глаза — светлые, прозрачные, будто выцветшие.

— И тебе, мил человек, — сказала она. — Чужой ты. По смертям приехал.

— По смертям.

— Не уедешь, — сказала она спокойно, без угрозы, как говорят о погоде. — Пока долг не закроют — никто отсюда не уедет. И ты не уедешь. Овин держит. Он всех держит — и живых, и мёртвых, и тех, кто между.

Корнеев сел на ступеньку рядом с ней. Голуби, испугавшись, вспорхнули, потом снова опустились.

— А вы кто будете? — спросил он.

— Я-то? — Старуха усмехнулась. — Я церковь стерегу. С пятьдесят восьмого. Когда последнего попа увезли, я и осталась. Кто-то должен. Дом божий без сторожа — что человек без души. — Она бросила голубям ещё крошек. — Меня Пелагеей звать. А ты — Корнеев. Знаю. Тут все всё знают. Село маленькое. Тайн нет. Только молчание.

— Расскажите про молчание, Пелагея.

Старуха долго молчала, глядя на голубей. Потом сказала:

— В шестьдесят восьмом тут горело. Ты уж, верно, слышал — село шепчет. Сгорели риги, сгорел хлеб, сгорели люди. Семеро. И председатель, что приказал топить в запретные дни, — тоже сгорел, изнутри, как нынешние. А село... село решило молчать. Списали на проводку. Схоронили тихо. И с тех пор — молчат. Полвека. — Она повернулась к Корнееву, и в выцветших глазах было что-то острое. — А знаешь, почему молчат? Не от страха даже. От стыда. Потому что в ту ночь горящих можно было спасти. Двери в ригах не сразу заклинило. Был миг, когда люди стояли вокруг и смотрели, как горит, и могли броситься — но не бросились. Побоялись. И семеро сгорели на глазах у всего села. А село смотрело.

Корнеев почувствовал, как по спине пошёл холод.

— Вы это видели?

— Видела. — Пелагея кивнула. — Мне тогда двадцать было. Я стояла в толпе. И я не бросилась. Никто не бросился. Мы стояли и смотрели, как Лукерья — одна, одна-единственная из всех нас — пошла в огонь. Травница. Чужачка. Та, над которой мы за глаза смеялись. Она пошла, а мы стояли. — Старуха сжала сухие руки. — Вот наш грех, следователь. Не председатель его придумал. Председатель только топить велел. А убили семерых — мы. Нашим молчанием. Нашей трусостью. Тем, что стояли и смотрели.

Она замолчала. Голуби ворковали у её ног.

— И овин это помнит, — сказала она наконец. — Овин всё помнит. Земля помнит. Полвека копился стыд — наш, общий, невысказанный. А теперь прорвался. И дед собирает по нам долг — за то, что мы тогда не заплатили совестью. Я не боюсь, следователь. Я старая. Я своё отбоялась. Я даже жду — может, придёт за мной. Я ведь тоже стояла и смотрела. На мне тоже долг.

Корнеев смотрел на эту странную старуху на паперти церкви без креста и понимал, что нашёл то, ради чего ходил по селу. Не улику. Не свидетеля в обычном смысле. А ключ к самому существу беды.

— Пелагея, — сказал он. — Если село заплатит долг по-настоящему — не молчанием, а памятью, — дед отпустит?

Старуха посмотрела на него долго.

— Может, и отпустит, — сказала она. — Овин не злой. Он домашний. Он карает за неуважение, но и прощает за уважение. Беда в том, что заплатить нужно тем же, чем задолжали. Задолжали трусостью и молчанием — платить надо смелостью и словом. А село боится. Боится назвать вслух. Боится сказать: «Мы виноваты». Это страшнее, чем сгореть. — Она бросила последние крошки. — Вот если найдётся тот, кто скажет вслух за всех... кто назовёт имена... кто не побоится войти в огонь, как Лукерья... тогда, может, и закроется счёт. Но кто ж такой найдётся? Полвека не находился.

— Найдётся, — сказал Корнеев.

Пелагея посмотрела на него — пристально, с проступившим вдруг узнаванием.

— А ведь ты и вправду веришь, — сказала она тихо. — Ты не отбываешь номер, как все следователи. Ты вправду пришёл закрыть. — Она вдруг перекрестила его — мелко, по-старушечьи. — Тогда храни тебя бог, мил человек. И ту, что с тобой. Зеленоглазую. Я её видала — она кровь Лукерьина, по лицу видно. Берегите друг друга. В огонь вдвоём легче, чем одному. Лукерья одна пошла — оттого и надорвалась, хоть и закрыла. А вдвоём — может, и без надрыва.

Корнеев встал.

— Спасибо, Пелагея.

— Не благодари, — сказала старуха, снова поворачиваясь к голубям. — Придёшь ещё. Все приходят. Церковь без креста — а люди идут. Потому что больше идти некуда. Бог-то их оставил, а они всё идут. — Она усмехнулась. — Человек так устроен, следователь. Ему нужно место, где можно сказать правду. Раньше это была церковь. Теперь — паперть с сумасшедшей старухой. Но место нужно. Без него человек гниёт изнутри. Как село наше. Полвека гнило молчанием.

Корнеев пошёл прочь. У поворота оглянулся. Пелагея сидела на паперти, маленькая, чёрная, окружённая голубями, под белёной стеной церкви без креста, и смотрела на юг — туда, где на отшибе чернела рига и дрожало над ней марево жара.

Он записал в блокнот: «Грех села — не приказ, а молчание. Не председатель — трусость. Платить надо словом и смелостью. Нужен тот, кто скажет вслух за всех».

И ниже: «Пелагея ждёт смерти как искупления. Проверить — нет ли её в списке. Защитить, даже если не хочет».

Морг при районной больнице был мал и стар, и фельдшер-патологоанатом, грузная женщина с усталым лицом по фамилии Карасёва, встретила их без удивления — будто давно ждала, что приедет кто-нибудь, кто наконец заберёт у неё эту ношу.

— Я тридцать лет режу, — сказала она, ведя их по гулкому коридору. — Утопленников, висельников, трактористов, что под жатку попали. Всякое видела. Такого — нет. — Она остановилась у стола. — Смотрите сами. Только... вы крепкие?

Она откинула простыню.

Гаврила Тихонович лежал целый. Кожа цела — серая, как остывшая зола, но цела. Одежда не тронута. А вот разрез...

— Лёгкие — головешки, — ровно сказала Карасёва. — Сердце спеклось. Кровь свернулась в сосудах от жара — изнутри, понимаете? Будто человека сунули в печь — но снаружи ни волоска не опалено. И вот это. — Она пинцетом приподняла что-то из лотка. — Из дыхательных путей. Из самого нутра.

Зола. Серый пепел и крошки обугленного зерна.

— Он надышался пеплом, — сказал Корнеев тихо. — Изнутри.

Василиса стояла у стола, прикрыв глаза. Губы её беззвучно шевелились. Корнеев знал этот вид: она слушала. Слушала то, что осталось от человека, — не душу даже, а след, отпечаток последних мгновений, какой умела читать только кровь Мороковых.

— Он не мучился долго, — сказала она наконец. — Под конец он почувствовал запах хлеба. Тёплого. Из детства. Дух дал ему это — напоследок. — Она открыла глаза. — Дима, овинник не злой. Это важно. Он не как Кикимора, не как Полуночница. Он домашний. Он карает — но по правилам. По старым, жёстким, но честным правилам. Он не убивает зря.

— Четыре трупа — это «не зря»? — горько спросил Голубев.

Василиса повернулась к нему.

— Для него — да. Он собирает долг. Каждый, кто умер, чем-то задолжал овину. Нам нужно понять — чем. И кому изначально.

Карасёва переводила взгляд с одного на другого.

— А четвёртая, Зинаида, — пробормотала она. — В бане же. При чём тут овин?

— Банник, — сказала Василиса. — Брат овинника по ремеслу. Хозяин бани. Самый опасный из дворовых духов — потому что баня место нечистое, пограничное, там и рождались, и обмывали покойников. Если овинник встал собирать долг — банник почуял кровь и встал тоже. Они кормятся вместе. — Она помолчала. — И будут кормиться, пока долг не закрыт.

Корнеев достал блокнот. Старая привычка. Следователь в нём включился сам собой: наблюдай, запоминай, анализируй.

— Имена всех четверых, — сказал он. — Возраст. Кем работали. И главное — что у них общего. У духа есть логика. У всего есть логика. Даже у того, что выходит из печи.

Голубев раскрыл папку дрожащими руками.

— Гаврила Тихонович Жнецов, шестьдесят два. Бригадир сушильного комплекса холдинга. Гонял сушилки в ночь. Второй — Аркадий Сомов, сорок пять, агроном холдинга, тот, кто решил заложить старую печь в риге и поставить вентиляторы. Третий — Витёк, тракторист, фамилия Лыков, тридцать, по пьяни хвастался, что «разобрал старый овин на дрова для шашлыка». — Голубев сглотнул. — Четвёртая — Зинаида Петровна Кравцова, доярка, шестьдесят. При чём она — не пойму. Тихая баба была. Никого не трогала.

Корнеев записывал.

— Первые трое — понятно, — сказал он. — Все трое так или иначе осквернили овин. Затопили не в срок. Заложили печь. Разобрали на дрова. Дух карает за неуважение к своему дому — классика. — Он поднял глаза. — А вот Зинаида — исключение. И исключения, Голубев, всегда самые важные. Что связывало доярку с овином?

Никто не ответил.

— Узнаем, — сказал Корнеев и захлопнул блокнот. — С неё и начнём. Где она жила?

Глава 5. Анатомия огня

Карасёва, районный патологоанатом, согласилась показать Корнееву всё, что у неё было, — но при условии, что он не будет от неё ничего скрывать.

— Я тридцать лет тут режу, — сказала она, ведя его и Василису по гулкому подвальному коридору больницы. — И за тридцать лет научилась отличать, когда следователь врёт. Вы все врёте — про себя, про дело, про то, что знаете. А я хочу знать правду. Потому что эти тела не дают мне спать. Я их режу — и не понимаю, что вижу. А патологоанатом, который не понимает, что видит, — это уже не врач. Это слепой с ножом.

— Я не буду врать, — сказал Корнеев. — Но и вы должны быть готовы услышать то, под чем не подпишется ни один учебник.

— Я к этому готова уже месяц, — сказала Карасёва. — С первого тела.

Морг был холодным, кафельным, с гудящими лампами и запахом формалина. На столах под простынями лежали двое — те, кого ещё не успели похоронить. Карасёва откинула простыню с первого.

Это был агроном Сомов — мужчина сорока пяти лет, заложивший печь в риге. Кожа серая, как зола, но целая. Лицо спокойное, почти умиротворённое, с тем намёком на улыбку, что Корнеев уже видел и от которого у него каждый раз сводило живот.

— Смотрите, — сказала Карасёва, надевая перчатки. — Снаружи — ничего. Ни ожога, ни копоти, ни единого опалённого волоска. Я проверяла под лупой каждый сантиметр. Кожа цела. Одежда цела. — Она помолчала. — А теперь смотрите, что внутри.

Она показала фотографии вскрытия. Корнеев был привычен к таким вещам, но и его пробрало. Лёгкие на снимках выглядели как обугленные головешки — чёрные, спёкшиеся, потерявшие всякую структуру. Трахея, бронхи — выжжены изнутри. Сердце — сваренное, плотное, серое. Кровь в сосудах — свернувшаяся от жара, превратившаяся в тёмные крошащиеся сгустки.

— Температура, при которой так сворачивается кровь и спекаются ткани, — это шестьсот, семьсот градусов, — сказала Карасёва. — Внутри тела. Понимаете? Внутри. При том что снаружи — комнатная. Это физически невозможно. Тело не может гореть изнутри, не загоревшись снаружи. Кожа сгорела бы первой. Волосы. Одежда. — Она сняла перчатку, потёрла переносицу. — Я писала диссертацию по термическим травмам. Я видела сгоревших заживо, видела обваренных, видела поражённых током. Такого — нет в природе. Это не термическая травма. Это... что-то другое, что выглядит как термическая травма.

Василиса всё это время стояла у стола, прикрыв глаза, и её губы беззвучно шевелились. Корнеев знал этот вид. Она слушала. Читала след, оставшийся в мёртвом теле, — не душу, но отпечаток последних мгновений, какой умела читать только кровь Мороковых.

— Он горел медленно, — сказала Василиса тихо. — Не вспыхнул. Тлел. Как сноп в закрытой печи — сначала пар, потом дым, потом ровный жар, выедающий сердцевину. Это заняло минуты. Долгие минуты. — Она открыла глаза. — Но боли почти не было. Дух... милосерден по-своему. Под конец Сомов почувствовал запах. Печёного хлеба. Тёплого. Из детства. Овинник дал ему это напоследок — самое доброе воспоминание. Чтобы не страшно было умирать.

Карасёва смотрела на неё во все глаза.

— Откуда вы это знаете? — прошептала она. — Я... я нашла в его дыхательных путях частицы. Думала — зерновая пыль, окалина. Отправила на анализ. Знаете, что пришло? — Она открыла лоток. — Зола. Древесная и зерновая зола. И пыльца. Васильковая пыльца. В лёгких. Откуда в лёгких человека, умершего в сентябре в риге, васильковая пыльца?

— Из снопа, — сказала Василиса. — Из последнего снопа, который дух показал ему перед смертью. Васильки вьют в дожиночный сноп. Сомов увидел перед смертью то, чего никогда не видел живым, — как вяжут хлеб по старине. И вдохнул это.

В морге стало очень тихо. Только гудели лампы.

— Я не верю в нечистую силу, — сказала Карасёва наконец. Голос её дрожал. — Я атеистка. Я коммунистка ещё с тех времён. Я этих покойников вскрывала своими руками. — Она посмотрела на тела. — Но я не могу объяснить это никаким известным мне способом. И если вы можете — пусть даже через чертовщину, через сказки, через что угодно, — я вас слушаю. Потому что мне надоело резать людей и не понимать, отчего они умерли.

Корнеев достал блокнот.

— Тогда помогите мне, — сказал он. — Мне нужна точная хронология. Когда нашли каждое тело. В каком положении. Что было в руках. Где именно. Я хочу построить карту смертей. У духа есть логика — жёсткая, но честная. И если я её пойму, я смогу предсказать, кто следующий. А раз смогу предсказать — смогу встать на пути.

Карасёва кивнула и достала свои записи — аккуратные, подробные, врачебные. И они стали работать — патологоанатом-атеистка, следователь-циник и зеленоглазая травница — над тем, что не вмещалось ни в один протокол, но было реальнее любого протокола. Над анатомией огня, который горел изнутри.

К полуночи у Корнеева в блокноте была таблица: имя, дата, место, поза, предмет в руках. И во всех строках повторялось одно: горсть обугленных колосьев. Улыбка. Запертое изнутри помещение. Целое снаружи, выжженное внутри тело.

— Он всегда оставляет колосья, — сказал Корнеев, глядя на таблицу. — Зачем? Это его подпись? Или послание?

— И то и другое, — сказала Василиса. — Колосья — это счёт. Сколько колосьев в горсти, столько долей человек недодал. Это его... квитанция. Он показывает, за что взял. — Она вгляделась в фотографии. — Дима, посчитай колосья в каждой горсти. Я думаю, у каждого — своё число. По размеру вины.

Корнеев посмотрел на неё. Потом — на Карасёву.

— Можно пересчитать?

— Колосья я сохранила, — сказала Карасёва. — Все. В пакетах с бирками. Я же не знала, что это, — на всякий случай собрала как вещдоки. — Она усмехнулась невесело. — Вещественные доказательства против овинника. В районном морге. Если б кто сказал.

Они пересчитали. И Василиса оказалась права. У Гаврилы, топившего в запретный день, — три колоса. У Сомова, заложившего печь, — пять. У тракториста, разобравшего ригу на дрова, — семь. У Зинаиды, дочери председателя, — двенадцать, целая горсть.

— Двенадцать, — прошептала Василиса. — По числу семей, что отказались тогда уезжать? Нет... — Она задумалась. — Двенадцать — это полный счёт. Самый старый долг. Долг отца. Председательский.

— Значит, число колосьев — это размер долга, — сказал Корнеев, записывая. — И чем больше долг, тем... — Он осёкся. — Василиса. А сколько колосьев будет у тебя? У крови, не принёсшей сноп полвека?

Она не ответила. Но он увидел, как побелели её губы.

Глава 6. Дом с занавешенными окнами

Изба Зинаиды Кравцовой стояла на краю села, у самой речки, под старой ракитой. Окна были занавешены изнутри — наглухо, плотной чёрной тканью. Так делают, когда в доме покойник. Но Зинаиду уже забрали в морг, и завешивать было некому.

— Кто закрыл окна? — спросил Корнеев.

— Соседи, — сказал Голубев. — Старуха Аксинья, через дорогу. Говорит — чтоб банник не вернулся за тем, что не доел. Я не понимаю их, Дмитрий Алексеевич. Они боятся, но не помогают. Молчат. Крестятся и молчат.

— Они помогают, как умеют, — сказала Василиса, разглядывая занавешенные окна. — По-своему. Старая вера живуча. — Она тронула косяк двери — там, на потемневшем дереве, был вырезан старый знак: круг, перечёркнутый шестью лучами. Громовое колесо. Оберег. — Видишь? Зинаида знала. Она оберегалась. И всё равно не уберёглась. Значит, долг был на ней крепкий.

В избе пахло свечным салом, сухими травами и — едва уловимо — горелым. Чисто, бедно, опрятно. Иконы в красном углу под рушником. Прялка. Сундук. Корнеев двигался по комнате медленно, читая её, как читают место преступления: что на виду, что спрятано, что не на месте.

Не на месте была фотография.

Старое чёрно-белое фото в рамке, лежащее лицом вниз на дне сундука, под бельём. Корнеев поднял его. Групповой снимок: колхозники у скирды, человек двадцать, лица серьёзные, послевоенные. На обороте химическим карандашом: «Артель „Заря“. После пожара. 1968».

После пожара.

— Василиса, — позвал он тихо.

Она подошла. Взяла фото. И вздрогнула — он почувствовал это через воздух, через ту нить, что связывала их теперь всегда.

— Вот, — прошептала она, указывая на крайнюю фигуру. Молодая женщина, темноволосая, с тяжёлой косой через плечо. Зеленоглазая — даже на чёрно-белом снимке это читалось по светлым, прозрачным глазам. — Это... это лицо. Я видела его в маминой тетради. На рисунке. Подпись была: «бабка Лукерья, что ушла на юг хлеб родить».

— Родственница?

— Из рода. Морокова по крови. — Василиса смотрела на снимок, и руки её дрожали. — Дима, мой род весь отсюда не уходил, мы всегда жили при Топях. Но иногда женщин рода... отсылали. Туда, где нужны были Хранительницы. Где истончалась Граница. Бабка Лукерья ушла сюда, в хлебный край, в шестидесятые. И тут случился пожар. В шестьдесят восьмом.

Корнеев перевернул снимок, вгляделся в лица артели.

— Расскажи мне про этот пожар, — сказал он. — Голубев. Что горело в Жнивье в шестьдесят восьмом?

Голубев пожал плечами беспомощно. Молодой, не местный, прислан два года назад.

— А вот это, — сказала от двери старуха, — я расскажу.

Они обернулись. На пороге стояла Аксинья — маленькая, сухая, в чёрном платке, с глазами цепкими и ясными, как у птицы. Она перешагнула порог, перекрестилась на образа, села на лавку без приглашения.

— Я ждала, — сказала она, глядя на Василису. — Как тебя увидала у конторы, так и поняла: пришла кровь Лукерьина. Долго же вы шли. Полвека.

— Вы знали мою прабабку? — тихо спросила Василиса.

— Знала. Девчонкой. — Аксинья сложила сухие руки на коленях. — Лукерья была у нас вроде твоей — травница, повитуха, знала слово. И с овином ладила. Каждую осень носила в ригу первый сноп, дожиночный, и оставляла овинному деду — за то, что хлеб бережёт от огня и гнили. Уговор был. Стародавний. Хлеб роду — доля духу. Так и жили. И овин не палил, и зерно не горело.

Она замолчала. В занавешенной избе было темно, только свеча у икон.

— А в шестьдесят восьмом пришёл новый председатель, — продолжила Аксинья. — Городской. Из района прислали, поднимать показатели. И велел сушить хлеб день и ночь, к плану, в любые дни — и на Воздвиженье, и на Феклу. Лукерья пошла к нему, в ноги пала: нельзя, говорит, дай овину его долю, не гневи хозяина. А он её — на смех. «Бабкины сказки. Мракобесие». И велел топить.

Свеча дрогнула. Корнеев почувствовал, как в избе стало теплее — на градус, на два. Будто кто-то слушал.

— И овин затопил сам, — прошептала Аксинья. — В ночь Феклы. Вспыхнули риги — все три, разом, без причины. Огонь стоял до неба. Сгорел весь артельный хлеб, до зёрнышка. И люди сгорели — кто внутри был, ток сторожил. Семеро. А председатель... председателя нашли наутро. Целого. С улыбкой. И горстью угольков в руке.

— Изнутри выгорел, — сказал Корнеев. Не вопрос. Утверждение.

— Изнутри, — кивнула Аксинья. — Как теперь. Как Гаврила. Как все.

— А Лукерья? — спросила Василиса.

Старуха посмотрела на неё долго.

— Лукерья сделала, что должна была. Хранительница. — Аксинья понизила голос. — Она пошла в горящую ригу. Сама. С последним снопом. И уговорила деда уняться. Заключила новый уговор: дух уймётся и уснёт, а род Мороковых обещает за него долг — что каждое поколение будет носить ему дожиночный сноп, и зерно отдавать, и память хранить. На пятьдесят лет уговор. А через пятьдесят — прийти и закрыть его навсегда. Кровью или хлебом, как водится.

В избе стало тихо. Только свеча потрескивала.

— Пятьдесят лет, — медленно сказал Корнеев. — Шестьдесят восьмой плюс пятьдесят...

— Срок вышел, — сказала Василиса побелевшими губами. — Дима. Срок уговора вышел. А носить дожиночный сноп было некому — Лукерья умерла, род вернулся к Топям, все забыли. Никто не пришёл. — Она прижала ладонь ко рту. — Овинник ждал полвека. Терпеливый. А теперь решил, что долг ему не отдадут. И начал собирать сам. По одному. По кусочку.

Аксинья кивнула — медленно, страшно.

— Жатва, — сказала она. — Овинник вышел на жатву. И не уймётся, пока не выжнет всё, что ему задолжали. А задолжало, девонька, — она обвела рукой вокруг, будто охватывая всё село, все поля, всё небо, — задолжало Жнивьё. Всё. До последнего колоска.

Зинаида Кравцова была четвёртой жертвой и первой загадкой. Доярка, тихая, никого не трогавшая, — за что её взял овин? Корнеев решил докопаться.

Он начал с её избы — той самой, с занавешенными изнутри чёрными окнами, с громовым колесом на косяке. Аксинья рассказала про фотографию артели «Заря», найденную на дне сундука, про то, что Зинаида — дочь председателя, гнавшего сушку в шестьдесят восьмом. Но Корнеев чувствовал: там есть ещё что-то. Слишком тщательно Зинаида оберегалась. Слишком глубоко прятала фотографию.

Он вернулся в избу, осмотрел всё заново — методично, по сантиметру. И за иконой, в красном углу, нашёл тетрадь. Не такую, как у Василисиной матери, — школьную, в клеточку, исписанную старческим почерком. Дневник Зинаиды.

Он читал её весь вечер, с Василисой, при свече.

Зинаида знала. Всю жизнь знала, что её отец — убийца. Что это он погнал сушку в запретные дни, что это из-за него сгорели семеро. Она была подростком в шестьдесят восьмом, она видела зарево, видела, как наутро вынесли отца — целого, с улыбкой, с угольками в кулаке. И она поняла — раньше всех в селе поняла, — что это не короткое замыкание. Что это расплата.

И она всю жизнь искупала. Тайно. Дневник был полон этого. Она носила цветы на могилы семерых — тайно, по ночам, чтоб никто не видел. Она оберегалась громовым колесом и старыми словами — научилась у какой-то бабки. Она не вышла замуж, не родила — «чтоб не передать долг отца дальше», писала она. Она прожила всю жизнь как искупительница чужого греха — одна, в занавешенной избе, под тяжестью отцовской вины.

«Я знаю, что однажды он придёт за мной, — было написано на последней странице, незадолго до смерти. — Дед овинный. За папин долг. Я готова. Я полвека этого ждала. Может, моей смертью долг хоть немного уменьшится. Я не боюсь. Я устала бояться. Пусть приходит. Я выйду к нему сама и скажу: бери, я дочь виноватого, я плачу за отца. Только пусть на мне и кончится».

Василиса плакала, читая.

— Она знала, — прошептала она. — Всю жизнь знала и искупала. Одна. В темноте. Носила цветы мёртвым тайком. Не вышла замуж, чтоб не передать долг. — Она вытерла глаза. — Дима, она была как Хранительница — без дара, без крови, но по совести. Она взвалила на себя отцовский грех и несла его полвека. И вышла к смерти сама, добровольно, чтоб «на ней кончилось».

— Не кончилось, — горько сказал Корнеев. — После неё были ещё четверо. Её жертва не остановила деда.

— Потому что одной жертвы мало, — сказала Василиса. — Зинаида думала, что если отдаст себя — закроет долг. Но долг был не только отцовский. Он был — всего села. И его нельзя закрыть одной смертью. Только полным расчётом — зерном, памятью, признанием всех. — Она закрыла дневник. — Но её жертва не напрасна. Она показала путь. Она первой поняла, что долг есть и что за него платят. Мы продолжим то, что она начала. И на Покров я назову и её имя — Зинаиды Кравцовой, что полвека искупала чужой грех в одиночку. Она заслужила покой.

Корнеев бережно положил дневник в папку — к показаниям Лукерьи, к фотографии артели, к карте смертей. Ещё один документ. Ещё одно свидетельство. Ещё одна спрятанная правда, выходящая на свет.

— Знаешь, что страшнее всего? — сказал он. — Что она была права. Что она всю жизнь несла правильную ношу — вину отца. И что село, которое смеялось бы над ней, узнай оно, — село было виновнее её. Она хоть искупала. А село просто молчало. — Он закрыл папку. — Зинаида — единственная в Жнивье, кто полвека платил по счёту. Одна. Втайне. И умерла, не зная, что её жертвы мало. — Он помолчал. — Я хочу, чтоб село узнало о ней. На Покров. Чтоб поняли: вот как надо было. Не молчать — искупать. Она им всем пример. Самая тихая. Самая праведная.

За окном падал первый снег, и где-то на отшибе дрожал красный свет, и в занавешенной избе доярки, что полвека искупала чужой грех, было тихо и пусто.

Глава 7. Тракторист, который смеялся

Если Зинаида была праведницей, то Витёк Лыков — её противоположностью.

Корнеев восстановил его историю по обрывкам — рассказам собутыльников, записям участкового, словам Аксиньи. Витёк, внук сгоревшего сторожа Игната, был сельским пьяницей и балагуром, не верившим ни в бога, ни в чёрта, ни в деда из печки. Когда холдинг решил снести старую ригу — ту самую, недогоревшую с шестьдесят восьмого, — Витёк вызвался разобрать её на дрова. За бутылку.

— Он смеялся, — рассказывал один из собутыльников, трясущийся мужичонка. — Мы ему: Витёк, не трожь, дед осерчает. А он: какой дед, дурьё, это ж брёвна, на них шашлык жарить! И ломал. И таскал брёвна. И этими брёвнами свою баню топил — нашей, общей риги дедовы брёвна жёг в своей бане. И смеялся: вот, говорит, дед мне на халяву дров подкинул.

— А потом? — спросил Корнеев.

— А потом помер. — Мужичонка перекрестился. — В своей же бане. На дровах из дедовой риги. Изнутри выгорел. С угольками в кулаке. Семь угольков, говорят, насчитали. По числу брёвен, что он спалил.

Корнеев записал. Картина была ясна: Витёк надругался над домом деда самым прямым образом — разобрал ригу и сжёг её брёвна. И дед взял его — сжёг изнутри теми же дровами, что Витёк украл. Зеркальная кара. Жёсткая, но логичная по меркам духа.

— Знаешь, что меня поражает? — сказал он Василисе. — Логика. Железная. Зинаида искупала — дед взял её мягко, с цветами в видении, с покоем. Витёк надругался и смеялся — дед взял его жёстко, его же дровами, зеркально. Дух не просто убивает. Он выносит приговор — точный, соразмерный вине. Как судья.

— Дворовые духи — самые справедливые из всех, — сказала Василиса. — Кикимора, Леший, Полуночница — те брали без разбора, по голоду, по природе. А овинник, банник, домовой — эти по правде. По заслугам. Кто чтит — берегут. Кто надругается — карают. Кто искупает — милуют. У них есть... мораль. Древняя, жёсткая, но мораль. — Она помолчала. — Может, потому они и страшнее. С Кикиморой можно бороться — она просто стихия. А с овинником не поборешься — он прав. Он судит по справедливости. И против справедливости не пойдёшь.

— Кроме одного случая, — сказал Корнеев. — Невинные. Сашка, племянник Голубева. Бригада в поле. Они не виноваты — их послал Рябов. Дед взял Сашку, потому что тот топил в запрет, — но вина-то Рябова. Тут справедливость деда дала сбой.

— Не сбой, — поправила Василиса. — Перенос. Дед взял исполнителя — а долг записал на того, кто послал. Сашкина смерть легла на Рябова, удвоила его счёт. Дед справедлив даже в этом: он берёт того, кто нарушил правило руками, но долг кровью ложится на того, кто приказал. — Она нахмурилась. — Это и страшно, и... честно. По-своему. Рябов теперь должен и за себя, и за Сашку, которого послал в ночную смену. Невинная смерть на его счету — через приказы. Вот почему он главный должник. Не только за своё — за тех, кого послал умирать.

Корнеев потёр виски.

— Я двадцать лет ловил тех, кто убивал чужими руками, — сказал он. — Заказчиков. Тех, кто сам не марался, а посылал. И их всегда труднее всего было достать — они прятались за исполнителями. А дед достаёт их сразу. Записывает кровь исполнителя на заказчика. — Он усмехнулся. — Знаешь, в этом смысле овинник — лучший следователь, чем я. Он видит настоящего виновного сквозь всех исполнителей. И предъявляет счёт тому, кто правда виноват. — Он покачал головой. — Может, мне у него поучиться.

— Ты и так это умеешь, — сказала Василиса. — Ты ведь понял, что главный должник — Рябов, а не мёртвый Сашка. Ты видишь сквозь исполнителей. Как дед. Вы правда родня, Дима. Сборщики долгов. Только ты — милосерднее. Ты даёшь должнику шанс заплатить и остаться живым. А дед — берёт.

— Поэтому я и хочу спасти даже Рябова, — сказал Корнеев. — Он виноват. Очень. Но если я позволю деду сжечь его — я стану как дед. Судьёй, решающим, кому жить. А я не судья. Я следователь. Моё дело — найти правду и дать виновному ответить. По-человечески. С шансом исправиться. Не сгореть — измениться. — Он закрыл блокнот. — В этом разница между мной и овинником. Он карает. Я — даю шанс. И в этом, может, всё человеческое и есть.

Районный архив помещался в полуподвале администрации — две комнаты, забитые стеллажами, с запахом мышей, пыли и истлевающей бумаги. Заведовала им Зоя Михайловна, женщина лет шестидесяти, сухая, очкастая, с цепкими руками библиотекаря. Голубев предупредил: пускает неохотно, бумаги бережёт как родных детей.

— Шестьдесят восьмой год? — переспросила Зоя Михайловна, когда Корнеев объяснил, что ищет. — Пожар в артели «Заря»? — Она сняла очки, протёрла подолом халата. — А вы знаете, молодой человек, что вы не первый, кто этим интересуется?

— Кто был до меня?

— Журналист. Лет пятнадцать назад. Из области приезжал, хотел статью писать — «забытая трагедия». Я ему дала документы. — Она помолчала. — Он уехал, а через неделю мне позвонили из редакции: статьи не будет, журналист в больнице, нервный срыв. Больше никто не приезжал. — Она надела очки. — Я с тех пор думаю: может, и не надо ворошить? Может, оно само... уляжется?

— Не уляжется, — сказал Корнеев. — Гибнут люди. Прямо сейчас. Из-за того, что не доворошили тогда.

Зоя Михайловна долго смотрела на него. Потом вздохнула и пошла к дальнему стеллажу.

— Идёмте. Я вам покажу. Только... — Она обернулась. — Тут не всё. Часть дела изъяли тогда же, в шестьдесят восьмом. «Для служебного пользования». Что осталось — то осталось. Но и этого хватит, чтоб не спать ночами.

Она достала с верхней полки папку — толстую, в выцветшей картонной обложке, перевязанную ссохшейся тесёмкой. На обложке выцветшими чернилами: «Артель „Заря“. Пожар. Сентябрь 1968». Развязала. Корнеев и Василиса склонились над пожелтевшими листами.

Акт о пожаре. Сухой, казённый язык: «27 сентября с.г. в 23 ч. 40 мин. произошло возгорание трёх овинов артели „Заря“... причина — короткое замыкание электропроводки... погибли 7 (семь) человек... материальный ущерб...». Список погибших — те самые семь имён, что назвала потом Аксинья: Степан Гущин, Прохор Гущин (братья, не Кольцовы — Корнеев отметил расхождение с устным преданием), Аграфена Седых, два брата Кольцовых — Иван и Пётр, Найдён (без фамилии, в графе — «приёмыш, прим. 16 лет»), сторож Игнат Лыков.

— Лыков, — сказал Корнеев. — Сторож Игнат — Лыков. А тракторист, что разобрал ригу на дрова и сгорел первым из нынешних, — тоже Лыков. Витёк Лыков.

— Внук, — тихо сказала Зоя Михайловна. — Витька — внук сторожа Игната. Тут все друг другу родня в третьем колене. Долги по крови и идут.

Корнеев листал дальше. Фотографии — чёрно-белые, мутные: обугленные остовы ригов, обгоревший ток, накрытые брезентом тела. Протоколы допросов свидетелей — короткие, скупые, все как один: «возгорание заметил поздно», «спасти не успели», «причину назвать не могу». Молчание, зафиксированное на бумаге. Полвека назад село уже молчало — даже под протокол.

А потом Корнеев нашёл то, от чего у него похолодели руки.

Один протокол был длиннее других. Допрос некой Лукерьи Мороковой, 1922 года рождения, без определённых занятий («знахарка», приписано на полях другим почерком). И в этом протоколе — не молчание. Показания. Подробные, странные, такие, что следователь, который их записывал, явно не знал, что с ними делать.

«Я предупреждала председателя, что нельзя сушить в эти дни... Он не послушал... Овин — живое, у него есть хозяин, и хозяину положена доля... Доля не была отдана много лет, потому что новая власть запрещала... Хозяин терпел, но в эту ночь не стерпел... Я вошла в горящий овин и говорила с хозяином... Я заключила с ним уговор: он уймётся на пятьдесят лет, а наш род будет платить ему долю каждую осень и хранить память... Через пятьдесят лет придёт срок, и долг нужно будет закрыть навсегда... Кровью рода, если не хлебом...»

Внизу — резолюция следователя: «Показания свидетеля Мороковой Л. признать не имеющими отношения к делу ввиду психической неадекватности. Дело о пожаре закрыть по причине короткого замыкания».

— Они ей не поверили, — прошептала Василиса. Руки её дрожали, когда она касалась пожелтевшего листа, исписанного словами её прабабки. — Записали — и закрыли. «Психически неадекватна». А она говорила правду. Она единственная сказала правду — под протокол, под запись, для истории. И они её похоронили. В архиве. На пятьдесят лет.

— Не похоронили, — сказал Корнеев тихо. — Сохранили. Зоя Михайловна сберегла. И теперь это — доказательство. Понимаешь, Василиса? У нас теперь есть документ. Свидетельские показания Лукерьи Мороковой, заверенные подписью следователя в шестьдесят восьмом. Уговор зафиксирован. Срок — пятьдесят лет — назван. Это не предание старух. Это бумага. — Он осторожно сфотографировал лист в блокнот, переписал слово в слово. — Дух копит непризнанную вину. А мы теперь можем признать её — официально, по документу, с именами и датами. Это и есть часть долга. Память, заверенная.

Зоя Михайловна смотрела на них поверх очков.

— Вы и вправду в это верите, — сказала она. — В уговор. В хозяина овина. — Она сняла очки. — А знаете, я ведь тоже храню этот протокол не просто так. Я его перечитывала. Много раз. И всякий раз думала: а вдруг старуха была права? Вдруг это всё — правда? — Она помолчала. — Я тут одна с этими бумагами тридцать лет. Они со мной разговаривают, знаете. Мёртвые, что в них записаны. И Лукерья эта — она ко мне будто приходит иногда. Во сне. Стоит у стеллажа и говорит: «Дай мои слова кому-нибудь живому. Не дай им сгнить тут». — Зоя Михайловна вдруг прослезилась. — Вот. Я дала. Вам. Может, теперь она успокоится.

Корнеев бережно завязал папку.

— Можно мне копию протокола Лукерьи? — спросил он. — Официально заверенную. Это важно. Для дела.

— Я вам её ночью от руки перепишу и печать поставлю, — сказала Зоя Михайловна. — Архивную. Чтоб был документ. — Она прижала папку к груди. — Только обещайте: закроете это. По-настоящему. Чтоб мёртвые успокоились. И живые перестали гореть.

— Обещаю, — сказал Корнеев.

Они вышли из полуподвала на свет осеннего дня. Василиса долго молчала, потом сказала:

— Я держала в руках её слова. Лукерьины. Через пятьдесят лет. — Голос её дрогнул. — Дима, я будто прикоснулась к ней. К той, что вошла в огонь одна. Я всегда думала о ней как о легенде. А она была живая. Её допрашивали, ей не верили, над ней смеялись. И она всё равно сказала правду — зная, что не поверят. — Василиса вытерла глаза. — Я хочу быть как она. Только... не одна. Я не хочу одна, Дима.

— И не будешь, — сказал Корнеев и взял её за руку.

Корнеев не доверял одному источнику. Показания Лукерьи из районного архива были бесценны, но часть дела о пожаре шестьдесят восьмого года изъяли тогда же — «для служебного пользования». И Корнеев решил найти изъятое.

Он позвонил старому знакомому — отставному архивисту областного УВД, с которым когда-то работал по другому делу. Через два дня тот перезвонил.

— Нашёл, Дмитрий, — сказал он. — Твой пожар. Дело лежало в спецхране, рассекретили лет десять назад, да никто не запрашивал. Слушай, что там.

И Корнеев слушал, записывая.

Изъятая часть содержала то, чего не было в районной версии. Во-первых — заключение пожарно-технической экспертизы шестьдесят восьмого года, которое не вошло в официальный акт. Эксперт писал: «Очаги возгорания зафиксированы одновременно в трёх раздельно стоящих строениях. Единый источник отсутствует. Следов горючих веществ не обнаружено. Характер горения нетипичен: интенсивное горение изнутри строений при слабом внешнем распространении. Причину установить не представляется возможным». Эксперта, добавил знакомый, через месяц перевели, а ещё через год он уволился по состоянию здоровья.

— То же самое, что сейчас, — сказал Корнеев Василисе, положив трубку. — Слово в слово. Полвека назад эксперт написал то же, что Карасёва пишет теперь. Горение изнутри, единого источника нет, причина не устанавливается. И тогда это спрятали в спецхран. А эксперта — убрали с глаз.

— Они знали, — тихо сказала Василиса. — Власти знали, что это необъяснимо. И спрятали. Списали на проводку — для людей, а правду — под гриф. — Она покачала головой. — Полвека спрятанной правды. На всех уровнях. Село молчало от стыда. Власть молчала от того, что не вмещалось в материализм. И все вместе — кормили деда молчанием.

Во-вторых, в изъятой части была докладная записка местного оперуполномоченного — того самого, что допрашивал Лукерью. Записка наверх, с грифом. И в ней — между строк казённого языка — проступал ужас живого человека, столкнувшегося с необъяснимым.

«...Поведение свидетеля Мороковой Л. вызывает вопросы. Несмотря на признание её показаний несостоятельными, отмечаю: указанная гражданка вошла в горящее строение на глазах множества свидетелей и вышла невредимой, что физически труднообъяснимо... Рекомендую дальнейшее наблюдение... Лично у меня сложилось впечатление, что в селе Жнивьё имеет место явление, не охватываемое существующими методиками расследования... Прошу разъяснений, как действовать в подобных случаях...»

Резолюция сверху, красным: «Прекратить. Закрыть. Не поднимать. Свидетеля Морокову не трогать — пусть уезжает».

— Они испугались, — сказал Корнеев. — Опер написал правду — что есть необъяснимое явление. А сверху велели: закрыть, не поднимать. — Он усмехнулся горько. — Знаешь, я думал, что я первый следователь, который столкнулся с этим официально. А оказывается — был ещё один. Полвека назад. И он тоже написал правду. И его тоже заставили её спрятать. — Он смотрел в окно. — Целая цепь следователей, врачей, оперов — каждый сталкивался, каждый писал правду, каждого заставляли спрятать. И правда копилась в спецхранах, в архивах, в молчании. Как долг.

— А ты не спрячешь, — сказала Василиса.

— Не спрячу, — сказал Корнеев. — Точнее, спрячу — в протоколе, для системы. Но не в себе. И не от села. Правда будет названа — пусть не на бумаге с гербом, а в церкви без креста, при всех. — Он сложил записи. — Знаешь, этот опер из шестьдесят восьмого — он ведь хотел разобраться. Написал наверх, просил разъяснений. А его осадили. И, может, он всю жизнь это носил — как Дёгтев носит своё нераскрытое дело, как я ношу своих мёртвых. Ещё один человек, сломанный спрятанной правдой.

— Помяни и его, — тихо сказала Василиса. — На Покрове. Среди тех, кто пытался и кому не дали. Он тоже часть этой истории. Тот, кто хотел назвать правду полвека назад — и не смог.

— Помяну, — сказал Корнеев.

Он добавил докладную опера и заключение эксперта в свою папку — к показаниям Лукерьи, к дневнику Зинаиды, к фотографии артели, к карте смертей. Реестр спрятанных правд рос. И каждая, вынутая на свет, была ещё одним взносом в уплату долга — долга памяти, который Жнивьё и вся страна не платили полвека.