Вячеслав Лебединский
Ночной мир

Одно дело, когда гордыня, этот страшный грех,

есть в человеке и поедает его. Но другое, если она,

ничем не подкреплённая, ни на чём не основывающаяся,

на пустом месте превращается в высокомерную одержимость,

далее – в манию величия, – а затем и в безумие.

Л.В.И.

Небеса всё видели и всё помнили. И они никогда не забывают.

Маслянистые тёмно-жёлтые облака с редкими разводами-брешами цвета сизой дымкипостепенно закрывали веки сонного солнца, которое напоследок окрасило дали в тускло-золотую погребальную тень. И кто бы в этот пронизывающий вечер не глянул на небо, то непременно зябко исмиренно зевнул бы.

Посреди пепелища поваленных деревьев две серые фигуры так и поступили, правда, им некогда было любоваться красотами. Зевнули они именно от усталости нескончаемого пути к мечте – к дому, где было бы людно, тепло и безопасно. В своих истоптанных ботинках с дырами в подошвах они особенно ощущали осеннюю прохладу, а давняя простая мечта словно бы с каждым шагом отдалялась от них и казалась несбыточной. Но они никуда не спешили, потому чтоникого у них не осталось, они просто берегли силы на случай нападения на них.

– Сюды тожа били. – прошамкала горбатаяБабка. – И чёй-та им лесок не угодил – не понять мне никак.

– А чем били? – звонко спросилМальчик в шапке с дряблым помпоном.

– Да чёрт его знаеть. Дедок говаривал, они не брезговали ничем.

Бабка да Мальчик, которыйнебыл ейродным, долго скитались по агонизирующему миру. Так долго, что их одежда как быпереняла серость окружения навроде камуфляжа,и их некогдаприветливые лица и глаза с искрой веры померкли от витавшего повсюдухолода отчуждения кромешной округи длинных и тревожных теней, которой, казалось, не было ни конца, ни края.

Нобрели онине с пустыми руками. Какая-никакая добыча в рюкзаках у нихпозвякивала, и если повезёт, они никогда не прочь обменять её хоть на что-нибудь. В первую очередь, конечно, самое насущное – нечто съестное; во вторую – на что-нибудь согревающее– плед илисвитер сгодятся; и в третьих, что было совсем роскошью – на некое средство гигиены, чтобы немного привести себя в порядок и на время расстаться с въевшейся в кожу грязью.

– А зачем?

– Что – зачем?

– Били зачем?

– А-а-а... Тута одно из двух. Или ихним жёнкам всё мало, или они денежки меж собой не поделили.

Не то чтобы они могли похвастатьсядобытым с утихшего поля боя или у обрушившихся зданий, да и рассчитывать на что-то конкретное они тоже не могли, потому что человек человеку рознь. Но Бабка и Мальчикпитали надежду, что следующий торговец окажется более располагающим, а значит и менее загребущим.

Мальчик жаждал заполучитьнекую игрушку, которая хоть отдалённо напомнит ему лучшееминувшее, что с годами только светлеет в нём вопреки окружающей реальности. Бабки же надумала любой ценой разжиться какими-то хитрым и не габаритнымиприспособлением, чтобы день легче снести, или чем-то, что заставит недруга обойти их стороной.

–Я вообще тебя не понял, – признался Мальчик.

–Агась, я тожа сначала не понялаДеда, но и ты потом поймёшь.

Они всё шли да шли.

Редко по пути им попадался нейтральный человек, а уж положительный типаж людей они давно не встречали, иказалось даже, что они вовсе перевелись. Но против агрессоров уБабки имелся не мало не много настоящий наган, которым она умеючи при неприятном случае пользовалась. Просто ли вспугнуть видом оружия, пальнуть ли в воздух от бешеных собак, чтобы те дали дёру, да даже в ногу ранить или свалить наповал невезучего ночного вора – для «Бабки с пистолетом», которую так и прозвали, это была не проблема, а скореевыход – благо патронов в её карманах пальто было в достатке. Но понемногу патроны кончались, они всё также не могли отыскать надёжное пристанище, и временами её пугала мысль, что на недругов всех патронов мира не хватит.

Хрупкий мир добила «эпидемия Вендетты», от которой в разумахинфицированныхзародилась остраяжажда мести, будь то реальная или надуманная. И тогда настала «эпоха Забытье». Не бывает человека, которыйхоть разнеподумал, как даже за мелочь поставить обидчика на место. Вот только «Вендетта» возводит подобные мысли в абсолют, делая из больного бездумную машину для уничтожения всего и вся. Бабка же даМальчик были из тех редких представителей выживших, которые эту респираторную инфекцию и последующую самую страшную бойню переждали в укромных местах. А потом судьба объединила их.

На пути их насторожила стена пёстрых пылинок, словно зависшие в воздухе блёстки, едвапрогоняемые ветром. Показались вереницы разбомбленных фабрик, а за ними всё ближе виднелся некий город – точнее то, что от него осталось. Фабрики загадили округуплодами прогрессав виде кислотно-розовых луж химикатов, вытекших из шаровых резервуаров –теперь, правда, больше напоминающих повреждённые коконы. Добавили «жару» и радиоактивные отходы из помятых цистерн рядом с железнодородным путём, которые не успели увезти куда подальше и утилизировать как подобает.

Бабка всё сообразила, мигом обмотала Мальчику лицо шарфом, сама прикрылась платком, и они пошли шустрее по убитой дороге.Через погнутые как проволока столбы с фонарями они перелезли, прошли мимоприземистых зданий, которые словно пластилин на пекле поплавились и затвердели в более округлые возвышенности с закупоренными входами и окнами – из подобных саркофагов стенающими душами погибших никак не сбежать и нет надежды найти покой.

В городе мелькали редкие неприметные люди, но они понуро куда-то спешили, друг с другом не контактировали; но иные с гостей не спускали глаз как с вероятных воришек. Удивило же гостей то, что где-то за домами они услыхалиребяшливые задорные выкрики – это сразу шевельнулоМальчика и он мгновеннооживился.

– Не зыркайздешних отщепенцев особо, –прошептала Бабка. – Могут не так понять.

– Почему?

–Ты же глуховат только, а не слепой. Зачем я тебе раздобыла слуховой аппарат? Послушай, как сопят недовольно, и посмотри аккуратно – вон те мутные мужики о какпучат глазищи голодные, видно же, нам тут не рады. Сейчас не тот случай,чтобрисковать. Толпой завалят влёгкую, да поживяться только так.

– Ладно.

–Прибарахлимся, и забудем дорогу к этому селу с замашкой нагород.

Уневзрачного двухэтажного домика лихой ветер гонял туда-сюда огрызок двери,над которой вывеска в виде квадратного обрезка картона с намалёванными угольком желанными предметами вроде пожрать да забытьсяуказывали на онные доступные удовольствия.

Бабкаусадила Мальчика на скамейкевпритык к дому, сама вошла в тёмный проём и, поронив: «Мир дому сему», застала неприятную сцену.

Высокаядевица, одетая дико чистенько и вся такая ухоженная, качала права у возрастной торговки.

– Старая вешалка, ты прекрасно знала, что сегодня день платёжки. От этого не увернёшься.

– Я же сказала, мне почти нечего продавать и спрос упал. Ну как я должна наскрести на ТАКУЮ сумму?

– А это уже твои проблемы, и не должнаяза тебяломать голову.

Бабка покачала головой,не оценивтакой наезд на свою сверстницу, и подключилась:

– А ну,на выход, расфуфыренная хамка!

– Слышь,древнее чучело, я тебя не знаю, но ты явно попутала и неврубаешься, с кем имеешь дело.

– Уморила! – воскликнула Бабка и вооружилась шваброй у стены.

Девица всянапряглась, но так просто упуститьконтроль было не в её характере; она достала из-за пазухи нож-бабочку, мигом его обнажила, и стала ловко с угрозами-выпадамипробовать Бабку на зубок.

Бабка улучила момент и с размахуогрела концом швабры по наглой рожедевицы так, что её пару раз развернуло и она завалилась на дрова в углу лавки. Спустя пару мгновений девица заскулила как испуганный щенок, немного тронув за живое двух возрастных.

Бабка и сама и не поняла, как перегнула, ноей было точно известно:эта дерзкая выходка могла кончиться не в её пользу.

Девица кое-как поднялась, попыталась что-то промямлить, но это было сложно сделать, когда челюсть едва держится на тёмных соплях.

Девица люто взвыла, прошила Бабку ненавистным взглядом, и выбежала прочь.

Торговкастала сама не своя – побледнела как мёртвая и будто перестала дышать.

Бабка выдохнула, разжала судорожную кисть – об пол ударилась швабра с обломанным концом, в который въелась кровь.

– Ладушки, подружка, теперь ты мне всяко должна, давай делать дело. Я рассчитываю на скидку.

– Никакая я тебе не подружка, и ты не понимаешь, какую кашу заварила.

– Ну так расстолкуй.

– Эта девушка частичказдешнейпирамиды власти. Она точно доложитверхам о случившемся, и тогда... Нет, я тебе отчасти благодарна, ты заступилась за меня, слабохарактерную... но по незнанию ты заживо похоронилавсех нас.

– Ой дабудет тебе жути нагонять! Уж мы то с тобой птицы последнего полёта и знаем, что конец с каждым днём всё ближе... Погодика-ка. А что значит: всех?

– Будет милостью, если расправятся толькоснами двумя. Но ты вон как разукрасилаеё, такое они не скоро забудут. В их природе поставить крест на всех тех, кто нам дорог и близок в назидание остальным.

– Этому не сбыться, я не позволю!

– Но так и будет. Человек с библейских времён остался неизменен в своей противоречивости. А уж для этих выхоленных безбожников раз плюнуть переступить через человека и добиться своего любой ценой, удержав равновесие на троне или просто поддержать выдуманный статус и иллюзию уважения.

Какое-то время они молча глядели друг на друга.

– Ну что вся ты темнее тучи? Может, пронесёт, а? – спросила Бабка.

Торговка наконец с болезненным стоном выдохнула, и дрожащим голосом сказала:

– Ну что там у тебя, показывай.

Бабка ожила, сняла с себя рюкзак и принялась снеспешнымдовольством выкладывать на замызганный прилавок своё добро.

Спустя ожесточённые споры на предмет того, что нынче особенно ценно и в ходу, Бабка всё же была немного в выигрыше.Уходя, она сказала на прощание: