Валентина Садыкова
ОМУТ ГЛУХОГО УЕЗДА

Глава

ГЛАВА I. Лауданум и сизый туман

Земля здесь сырая, недобрая, Родион Романович. Будто не Господь её создавал, а кто-то другой, пока Творец отвернулся. Избы к болоту жмутся, точно испуганные овцы к забору, а изо мха, коли прислушаться, идет такой вздох, точно под землей баба заживо зарытая дышит...»

Из писем штабс-капитана А. Власова, 1885 г.*

Почтовый тракт на Вертоград кончился внезапно, точно захлебнувшись в навалившемся глухом бору. Колеса кареты, смененные на широкие полозья еще на станции в Чудове, глухо и натужно скребли по насту. Кони — тройка серых, заморенных, с обледеневшими ноздрями — шли тяжело, то и дело проваливаясь по колено в рыхлый, сизый от подступающих сумерек снег. Ямщик, мужик неопределенного возраста, укутанный в три тулупа так, что из-под заячьего малахая виднелся лишь кончик сизого носа да обмерзшая, похожая на веник борода, окончательно перестал материться. Он лишь монотонно, в лад качанию саней, бормотал под нос что-то тягучее, полумолитвенное-полуязыческое, поочередно поминая то Николу-угодника, то какого-то «сувея-батюшку».

Родион Романович Воронов глубже зарылся лицом в жесткий воротник медвежьей шубы. Холод в этих краях был особенным — не колючим, столичным, от которого весело покалывает щеки по дороге из ресторации, а сырым, тяжелым, пробирающим до самых костей. Он проникал сквозь сукно и фланель, оседал влагой на воротнике сорочки и тупо, изнуряюще бередил старое ранение в правом плече — память о Плевне, турецкой картечи и трех месяцах в гнилом госпитале под Бухарестом.

Пальцы в лайковой перчатке, спрятанные в карман, привычно нащупали прохладный бок стеклянного флакона. Гладкое, тяжелое стекло с притертой пробкой. Капли лауданума оставались его единственным спасением. Двадцать капель на кусок колотого сахара — и плечо отпустит, а вместе с ним уйдет и этот липкий, серый туман в затылке, терзавший его со вчерашнего утра.

— Эй, любезный, — Воронов приоткрыл рот, чувствуя, как морозный воздух тут же обжигает зубы. Голос его, привыкший к гулкой акустике петербургских судебных залов, прозвучал здесь на удивление плоско и слабо. — Долго еще до города? Барометр мой совсем упал, метель начнется.

Ямщик не обернулся. Он лишь приподнял тяжелый кнут, указав им куда-то вперед, в чащобу, где сосны стояли так тесно, точно выстроившийся в каре полк. Там, сквозь синие лапы елей, едва заметно теплились редкие, грязновато-желтые огоньки.

— Вертоград, батюшка. Он самый, — сипло отозвался мужик, сплевывая темную слюну на снег. — Успели-таки до темноты, прости Господи. В ночь через волок идти — чистая погибель. Ночесь на погосте такие крики стояли, будто девку режут, а прибежали мужики с рогатинами — ни следа, ни кровинки. Только наст пробит вглубь на три вершка, и дыры круглые, будто баба на одной ноге скакала. Не к добру это. Ох, не к добру.

— Волки, — коротко обронил Воронов, поморщившись. Он терпеть не мог провинциальной мифологии. За годы службы в сыскном отделении он усвоил твердое правило: за любым «чудом», за каждым «оборотнем» или «чертом» всегда стоит вполне земной мерзавец с топором, корыстным умыслом или помрачением ума от сивухи. — Обыкновенные голодные волки, любезный. К зиме они всегда ближе к жилью жмутся.

— Волк — он тварь Божия, — ямщик покачал головой, и иней посыпался с его шапки на плечи. — Волк кости не ломает так, чтоб они в щепу исходили. И нутро волк жрет, а не травой болотной набивает. Барин-то молодой, немец который, тоже всё про волков говорил. Карты свои чертил, железо в землю втыкал — дорогу, вишь, чугунную они тут прокладывать удумали. Хозяйку болотную потревожили, пни старые корчевать начали. Вот она его и прибрала. Четвертый день как в леднике лежит, а доктор наш, Власов, всё шепчет над ним, а толку-то? Пропащая земля.

Сани выкатились на открытое пространство. Вертоград открылся перед глазами Воронова не как город, а как нагромождение черных, покосившихся изб, ушедших в сугробы по самые окна. Лишь в центре, вокруг широкой площади, стояли три или четыре каменных здания с высокими крышами и глухими деревянными ставнями. Купеческие гнезда. Над городом висел густой, прижатый к земле морозным небом дым. Ни лая собак, ни детского крика, ни звука гармони — тишина стояла такая, словно весь уезд застыл в ожидании чего-то страшного.

У крыльца уездного полицейского управления, над которым тускло чадил единственный керосиновый фонарь, саням преградила дорогу высокая фигура в форменной шинели с капюшоном. Лошади встали, шумно выдыхая белые клубы пара.

---

ГЛАВА II. Анатомический театр господина Власова

Внутри управления было жарко до тошноты. Огромная изразцовая печь, занимавшая чуть не треть присутственной комнаты, пыхала сухим, березовым жаром. Пахло мокрым сукном, дешевой махоркой и скипидаром, которым натирали полы. Исправник, Тихон Иванович Лыков, мужчина лет пятидесяти с мясистым, багровым от постоянного употребления водки лицом и короткими, жесткими усами-щетками, суетился вокруг Воронова со смешанным чувством страха и заискивания.

— Ваше высокоблагородие, Родион Романович! Слава Богу, добрались! — Лыков едва не упал на колени, пытаясь помочь Воронову стянуть тяжелую, смерзшуюся шубу. — Мы уж и не чаяли. Метель-то какая поднимается, гудит в трубах, как ведьма на свадьбе. Чайку? Или, может, с дороги-то очищенной? Купец Караваев, дай Бог ему здоровья, бочонок прислал — чистая слеза, на брусьях настоянная!

— Оставьте, Тихон Иванович, — Воронов мягко, но решительно отстранил исправника рукой и присел к тяжелому дубовому столу, на котором громоздились стопки засаленных бумаг. — Дело не терпит. Телеграмма из министерства была категоричной. Племянник губернатора, барон фон Штильхен, убит при невыясненных обстоятельствах. Где бумаги? Где протокол осмотра места происшествия?

Лыков сразу как-то сжался, словно из него выпустили воздух. Багровый румянец сошел с его щек, оставив грязновато-серые пятна. Он оглянулся на массивную дверь, ведущую в казенную часть, подошел к ней, проверил, плотно ли она заперта, и лишь после этого вернулся к столу, опираясь на него пухлыми короткими пальцами.

— Какой протокол, батюшка Родион Романович? — зашептал он, и от него густо понесло луком и сивухой. — Писарь мой, Митька, как тело увидел, так третий день руку держать не может — трясется, чернила на гербовую бумагу льет. Немец-то наш... барон-то... он ведь не просто убит. Его на Козьем болоте нашли, в трех верстах от полотна будущей дороги. Нашли на замерзшей кочке. На нем ни единой одежки не было, всё до нитки снято, а одежда рядышком сложена — аккуратно так, пуговка к пуговке, сапоги начищены, будто он в театр собрался. А сам... грудина у него, Родион Романович, как топором распахнута, от кадыка до самого срамного места. И пустой он внутри. Чистый, как поросенок опаленный.

Воронов поднял глаза. Взгляд его серо-стальных глаз, холодный и фиксированный, заставил Лыкова сглотнуть слюну.

— Что значит «пустой»? Изъяты органы?

— Изъяты, батюшка. Ни сердца, ни легких, ни печенок — ничего не осталось. А вместо них... — исправник перекрестился размашисто, истово, тремя пальцами. — Набито там всё болотной шванью. Травой сухой, мхом, илом речным. И кости птичьи торчат. Мелкие такие, острые, будто ребра у рыбы. Власов, доктор наш, как стал ил этот вычищать, так криком закричал. Ил-то, говорит, изнутри теплом пыхал. Три дня покойник на морозе лежал, наст вокруг него растаял, а ил внутри — как из печи! Народ у нас шепчется... Раскольники с дальних скитов уже в город потянулись, Иона ихний, слепец, на площади кричал, что это земля мстит за чугунку. Мол, коли не бросят строить — все тут ляжем, и ил из нас расти начнет.

Воронов молча полез в карман сюртука, достал серебряный портсигар, вынул папиросу и раскурил её от стоявшей на столе сальной свечи. Сизый дым поплыл к закопченному потолку.

Логика. Нужно держаться логики. Органы изъяты — это признак ритуального убийства или работы сумасшедшего анатома. Трава и ил — попытка скрыть следы или послание. Тепло внутри тела — абсурд, следствие гниения или неверного замера температуры местным коновалом.