# Тень цикады

Глеб Леонидович Бобров

Глеб Леонидович Бобров – воин-афганец, современный российский писатель.

В 2008 г. им был опубликован пророческий роман «Эпоха мертворожденных», в котором была предсказана война на Украине.

В новую книгу Глеба Боброва вошли пьеса «Тень цикады», а также повести «Ржавый тромбон», «Запрети ему», «Группа Векслера», «Миронова проба, «Поцелуй рыси, «Исход Гарегина», «Крамово причастие».

© Бобров Г., Комкин В., 2026

© ООО «Яуза-каталог», 2026

## Ржавый тромбон. Киноповесть

Глеб Бобров


Зима беспомощно билась вьюгой в маленькие окна под самым потолком качалки. Несмотря на полуподвальное размещение, та была достаточно просторна и светла. В спортзале стояло с пяток подмостков со стойками для штанг, скамьей для жима лежа, несколькими гимнастическими и атлетическими скамейками, набором гирь и разнокалиберных гантелей, а также шведской стенкой со съемными турником и брусьями. Продуманно, аккуратно, чистенько – заводской профсоюз для своих на совесть расстарался.

Людей занималось немного – человек шесть-семь, и то считая с тренером. Половина собралась у лавки для жима, где к упражнению готовился крепкий, заметно накачанный парень лет чуток за двадцать. Коротко подстриженные русые волосы, правильные черты лица, если не считать порубанные боксерские брови, нос с небольшой горбинкой давнишнего перелома и тонковатые губы. Парень не был красив, но внимание к себе привлекал сразу: казалось, что он – некий центр, а остальные, даже старшие по возрасту, габаритам и, очевидно, по статусу, крутятся вокруг него, как планеты вокруг звезды. Уверенный в себе молодой человек с явными лидерскими качествами.

Железо на снаряде тянуло под полтора центнера, поэтому его страховали втроем – один у головы и двое по бокам штанги. Парень не спешил и о чем-то думал, упершись расфокусированным взглядом куда-то в стену.

– Чего завис, боец? Давай, Влад, не томи, второй подход всего! – обратился к нему мужчина над его головой.

– Ща, Док.

Он уперся руками в гриф, чуток поерзал спиной, выбирая положение, и уверенно выжал вес.

### Карамельный лак

«Буханка» скорой помощи выезжает на печально известный в Воронеже перекресток Кирова и Плехановской. Народ у театра оперы и балета потихоньку переходит дорогу у места аварии. Там уже столпилось людей тьма-тьмущая. Гаишники сдерживают напор. Главная их задача – не дать растерзать на месте два организма, заблокированных в смятой о столб «шестерке». Всполохи мигалок освещают уходящую в ночную темень толпу.

– Отошел от нее! – орет первым выскочивший из кареты скорой помощи фельдшер Грошев. – Отошел, сказал! И воду свою забери на хрен!!!

Мужчина, с открытой бутылкой минералки, пытавшийся оказать помощь сидящей на асфальте женщине с неестественно вывернутой ногой, отшатывается от грозного рыка.

Молодой медбрат присел на корточки у изломанного мужского тела за пешеходным переходом.

– Влад! Владлен!!! – крикнула от «шестерки» доктор Крученных. – Помоги, пожалуйста!!!

– Иду, Ольга Михайловна!

Водитель скорой, как и гаишники, явно не справлялся с парой подвыпивших граждан.

– Че ты пишешься за них, шофер?! Твари черножопые, летают они тут… Отвали, сказал, ща вальну тя!!!

Доктор скорой, вынырнув склоненным корпусом из салона «шестерки», лишь мотнула Владу головой на разгорающийся конфликт и снова склонилась над травмированным пассажиром на переднем сидении.

– Товарищи, вы нам мешаете, – сказал парень и крепко взял барагозящего мужика левой рукой за плечо чуть повыше локтя.

– Слышь, ты, сопл… – не успев закончить фразу, тот вдруг вытянулся в струнку, выгнул спину и, задохнувшись, сразу побелел лицом. Второго быка, кинувшегося на выручку приятелю, Влад встретил коротким ударом тыльной стороны правого запястья четко в бороду. Тот, отшатнувшись, потерял равновесие и неловко сел на асфальт.

Парень, видимо, чуть сильнее сдавив руку, так, что мужик затанцевал на цыпочках, негромко спросил: «Вопросы еще есть?!» Мигом протрезвевший дядька мелко затрусил головой.

– Отпусти, отпусти…

– Поднял друга – и свинтили отсюда оба мигом. Понятно???

– Да-да, только отпусти…

Он убрал руку, синхронно делая шаг назад. Тот, выдохнув, вначале схватился за свой локоть, но, взглянув на оппонента, развернулся, подхватил вставшего приятеля, и они, ссутулившись, быстро ретировались под гудение зрителей.

– Бери Грошева – и грузите этих к нам. Женщину районная заберет, – кивнула доктор на подъезжающую скорую коллег.

* * *

Дежурную часть Воронежского городского отдела внутренних дел отделяла от посетителей застекленная до потолка оконная рама. Возле нее стоял спортивный парень в легкой рубашке с длинными рукавами и в вельветовых джинсах пошива местного ателье. Он ждал, пока майор в форме не закончит разговор с мужчиной в сером костюме, стоявшим перед ним в дежурной. Говорившие синхронно прервались и разом посмотрели на молодого человека.

– По какому вопросу, товарищ? – открыв окошко для посетителей, спросил дежурный.

– На прием к начальнику ГОВД…

– Так сразу, с порога, дверь ногой, да? – повернулся он к улыбнувшемуся коллеге. – Во-первых, сегодня неприемный, день, во-вторых, прием по записи, и, в-третьих, по какому именно вопросу вы обращаетесь?

– Хочу предупредить о готовящемся преступлении.

Милиционеры переглянулись.

– Что за преступление?

– Об этом я могу рассказать только начальнику ГОВД. Лично.

Мужчина в костюме буквально ощупывал молодого человека взглядом. Он кивнул майору и вышел из дежурки. Через минуту открыл дверь входа в служебную часть и кивнул парню:

– Пройдемте, товарищ…

Заведя того в комнату в конце коридора, указал жестом на стул и спросил:

– Документы с собой?

Парень вытащил паспорт и удостоверение медработника.

– Так что там за преступление готовится, товарищ Дружин… Владлен Вадимович?

– Простите, а вы кто?

– Замначальника УГРО майор Неретин.

– Тогда мне не к вам.

Парень совершенно спокойно поднял глаза на собеседника.

– Я не спрашиваю подробности, какая тема? Что доложить?

– Оказание сопротивления работникам милиции, сопряженное, вероятно, с нанесением увечий.

– Ого… – майор еще раз пристально вгляделся в лицо собеседника. – Посидите тут пока.

* * *

Кабинет начальника УГРО Воронежского ГОВД впечатлял основательностью. Начинаясь от стены книжных шкафов, он упирался в широкий стол полковника с портретом Ленина над ним. Перед столом стояло два стула для посетителей, но в этот раз хозяин и гости кабинета обосновались за длинным столом совещаний под карамельного цвета лаком с рядами по десять стульев с каждой из сторон. Влад разместился у края, майор Неретин напротив, а полковник, облокотившись на спинку большего, чем другие, стула, восседал в торце.

– Итак, сколько милиционеров, вы говорите, выехало?

– Сколько едет, я не знаю, но мама сказала, что к ней приходило трое, – спокойно ответил парень.

– И едут они за вами?

– Да.

– Что вы натворили такого, что выслали бригаду – оперов?

– Я ничего не делал. Они хотят повесить на меня несовершенное преступление. Его не было, но они его сфабрикуют.

– Ну, рассказывайте… Нам что – клещами каждое слово вытягивать?

Юноша тяжело вздохнул.

– Два года назад, когда я еще учился на фельдшера на третьем курсе Ворошиловградского медицинского училища, у меня возник конфликт с выпускником Стасом Мельничуком. Даже не конфликт. Он вместе с двумя своими подельниками просто решили поставить меня на место, хотя я их практически не знал, даже Стаса. Он тоже краснолучанин, как и я. Они домахались до меня прямо в коридоре и кинулись избивать. Я ответил, чего они не ожидали, и надавал им всем лещей, – парень показал милиционерам раскрытую ладонь. – Стас ущемился, пожаловался отцу. Он у него второй секретарь горкома. С этого все и началось…

– И они два года ждали, чтобы вас наказать? – прищурился полковник.

– Нет. Они сняли побои, нарисовали там сотрясения мозгов и закрыли меня за умышленные телесные повреждения двух и более лиц.

– Закрыли?! – уточнил полковник.

– Да. Закрыли в Ворошиловградском СИЗО, где сначала били, а потом завели в наручниках в пресс-хату…

– Ну и???

– Понятно что… Изнасиловали. Я подписал все, что из меня выбивали, и в итоге мне вместо обещанного следаком условного срока дали полторушку общего режима. Отсидел год, вышел по УДО и уехал в Воронеж.

– Так ты у нас сиделец?! Вот с этого надо было и начинать, – с нажимом сказал полковник, откинувшись на стул и как бы под новым углом изучая собеседника.

– С активом сотрудничал? – в свою очередь, задал вопрос майор.

– Нет, хорошо работал на лесопилке, там мало кто справлялся на подкате бревен.

– Почему в училище не восстановился?

– Не взяли. Поэтому я и уехал, жизни мне бы они там не дали в любом случае.

– Сейчас что хотят повесить?

– Убийство Стаса.

Полковник посмотрел на коллегу.

– Его убили? Когда?

– Вчера или позавчера, судя по всему. Только не убили, он пьяный захлебнулся блевотиной во время извращенного самоудовлетворения.

– Откуда знаешь?

– Да весь Красный Луч об этом только и говорит.

– А когда ты там был?

– Недели две-три назад.

– Так откуда о слухах знаешь?

– После маминого звонка созвонился с друзьями.

– И какое ты имеешь отношение к этому происшествию?

– Прямое. Отец не сможет смириться с таким позором, и они сделают так, что вначале оформят его смерть как убийство, обвинят в этом меня, а потом заставят подписать чистосердечное признание так же, как в прошлый раз.

Полковник помолчал.

– Ты прямо ментовскую мафию нам тут нарисовал…

– Это не мафия, Петр Данилович. Это бандиты в погонах, – прямо посмотрев в глаза полковника, ответил Влад. – Я не дам им себя арестовать. Задержите меня вы и проведите честное расследование здесь, в Воронеже.

– Нам только чужие кальсоны осталось достирывать, а так больше нечем заняться, да?! – поднялся полковник. – Кто первый взял в рот, тот пусть и досасывает, – хмыкнул он вновь и пошел к своему столу. Там, набрав телефонный номер, откинулся на спинку кресла.

– Доброго вам денечка, шановный добродию! Как там ваше ничего? – широко улыбнувшись, спросил он в трубку. – Так тебе и надо! Слушай, у меня к тебе вопрос тут тет-а-тет, – посерьезнев лицом, отметил начальник УГРО. – Расскажи, что у вас там произошло… – он поправил очки и посмотрел на запись в блокноте, – с Мельничуком Станиславом Григорьевичем?

Выслушав рассказ, он едва уловимо кивнул майору.

– Какая конкретика есть по данному делу? Какой еще следователь?! А связь какая? И все? Так чего ж люди тогда выехали? Ну, друг мой, ты же знаешь, как первый реагирует на заезды в свою епархию без доклада???

Он отрицательно покачал головой, глядя на своего заместителя.

– Парень у нас, пусть твои орлы сразу ко мне едут, ага…

Тяжело посмотрел на Влада.

– Лучше тебе говорить правду, иначе твоя жизнь станет такой же страшной, как дверь в милицию. А пока – посидишь, подумаешь.

* * *

За карамельным столом на этот раз расположилось сразу несколько офицеров – капитан и старлей сидели с одной стороны, майор Неретин с другой. Петр Данилович занимал свое привычное место во главе.

Привели Влада и посадили рядом с замначальника УГРО. Помолчали. Все смотрели на юношу. Тот расслабленно сидел, облокотившись на спинку. Левая рука лежала на столе, правая на колене. Парень молча смотрел куда-то под ноги.

– Чтобы не пересказывать по кругу, скажи нам, что ты делал в ночь между субботой и воскресеньем шестого июня.

– В субботу мы дежурили до шестнадцати ноль-ноль, а потом поехали на дачу заместителя главного врача по медицинской части нашей скорой Эмиля Романовича.

– Что там делали?

– Пожарили шашлык, поели, доктор выпил немного. Потом он пошел спать в дом, а я ночевал на диване предбанника.

– А остальные?

– Мы были вдвоем. Когда вначале мы заехали за его женой, она отказалась – у нее кандидатская.

Сидевший через стол капитан фыркнул.

– Тебе на слово поверить? Или папику твоему?

– Валера, успокойся, – вдруг сказал Неретин. – Какая машина у твоего врача?

– Копейка. Белая. Номер не помню, я в машинах не разбираюсь.

– Права получил?

– Нет, мне негде было учиться.

Майор повернулся к своему начальнику.

– Ехать до Ворошиловграда отсюда без малого пятьсот километров, то есть часов шесть пути минимум. Шесть туда, шесть назад, два часа там, допустим. К восьми утра теоретически могли вернуться.

– Автобус одиннадцать часов идет в одну сторону, – сказал парень.

Через стол опять фыркнул капитан.

– Ну так то ж автобус, – не отводя от парня тяжелого взгляда, сказал майор. – Что вы делали на следующий день?

– Яков Леонидович, давайте сначала. Мы освободились в шестнадцать, поехали вначале за женой и мясом к Эмилю Романовичу домой, потом на дачу. Мы туда добрались только к шести вечера. И потом от Ворошиловграда до Луча еще 80 км. На следующее утро мы в восемь заступили на смену, а от дачи до скорой нам два часа пути.

– Да не вопрос, проверим, – плотоядно улыбнулся майор.

Помолчали. Парень, не поднимая глаз, смотрел под стол.

– Что есть из конкретного фактажа, кроме расчетов маршрутов? – обратился полковник к краснолучскому капитану. Тот встал.

– Главное – мотив, Петр Данилович. Мы знаем о планах мести, – он мотнул головой в сторону Влада.

Когда он сел, встал Влад. Но рта открыть не успел.

– Давайте с мест, а то у меня уже в глазах рябит, – веско отмерил полковник и посмотрел на парня. – Говори…

– Капитан Пятибрат врет вам, товарищ полковник. Ничего подобного я никогда никому не говорил. Что касается мотива, то у Стаса только общеизвестных уголовных преступлений три штуки. В шестнадцать лет он пырнул одноклассника в ягодицу финкой. Мальчика потом оперировали. В семнадцать сбил на отцовом автомобиле тетку. Со смертельным исходом, кстати, – акцентировал он. – В восемнадцать Стас изнасиловал первую красавицу медучилища Ленку Паршину. В первых двух случаях уголовных дел не было, а в третьем его быстро замяли. Об этом весь город гудел. И врагов у него и в Луче, и в Ворошиловграде предостаточно, с его-то характером.

Полковник глянул на краснолучских милиционеров.

– Это правда?

– Уголовных дел в Луче на него не было, по Ворошиловграду надо пробивать.

– Угу. Понятно… Что по самому потерпевшему сообщить можете? Что за человек был Мельничук Станислав Григорьевич?

– Парень был непростой, врать не стану, – ответил капитан.

– Скажи, Дружин, из-за чего они собирались тебя избить тогда, когда вы подрались? – помолчав, спросил полковник парня.

– Думаю, хотели опустить.

– Прямо опустить?!

– Нет, в смысле принизить. Видимо, решили, что я слишком вознесся.

– Крылья выросли?

– Я отличник, золотой медалист, призер всесоюзной школьной олимпиады, свободный английский, спортсмен, лучший студент училища. Думаю, сына бога жаба заела.

– Ого… – с удивлением взглянул он на юношу. – Чего же ты в училище поступил, а не в институт?

– После училища я бы пошел сразу на второй или даже на третий курс, потерял бы год, но имел бы два диплома и мог бы параллельно работать все время учебы… Мы небогато живем, – добавил он.

– Чем дальше, тем забористей… Мы это все проверим, конечно, отличник ты наш, но пока тебе придется посидеть.

– Я об этом сразу попросил, Петр Данилович…

Старлей, взглянув на капитана Пятибрата, вдруг негромко прокашлялся.

– Вы позволите, товарищ полковник?

Дождавшись утвердительного кивка, тот поднял с колен папку, порывшись в ней, достал фотографию 24х30 и протянул ее полковнику. Следом поднялся Неретин и, встав возле своего начальника, внимательно посмотрел на снимок.

– Мы считаем, что это похоже на месть, а не на несчастный случай…

– М-да… нарядно. Что в рвотных массах нашли криминалисты?

– Лошадиную дозу коньяка, не считая выпитого до этого… и сперму, товарищ полковник.

Сидевший мышкой Влад выпрямился, по-школьному сложил руки и, не отрывая локтя от столешницы, поднял левую ладошку ковшиком.

– Говори…

– Я готов сдать воронежским экспертам свою сперму, чтобы анализ провели здесь ваши криминалисты.

– В этом нет необходимости, это эякулят Мельничука, – развернувшись к полковнику, сказал офицер.

– Что с отпечатками пальцев на бутылках и в целом по делу? – спросил полковник.

Старлей отрицательно покачал головой.

– То есть больше никакой конкретики нет?

– Нет, товарищ полковник, – на этот раз за напарника ответил Пятибрат.

– Хорошо… – после долгой паузы протянул начальник УГРО. – Что ты можешь сообщить по делу исчезновения следователя Краснолучского ГУВД старшего лейтенанта милиции Рыбалки Анатолия Владимировича?

– Ничего, – пожал плечами Влад, – знаю, что он куда-то уехал месяц назад.

– Прямо уехал? Поясни, как ты так конкретно осведомлен?

– Так говорят. Якобы пистолет и удостоверение остались дома. Ушел – и все…

Полковник глянул на Пятибрата, тот утвердительно кивнул головой.

– Интересно сложился пасьянс… Ладно, посидишь у нас. Забирай, Яков Леонидыч, кадра.

* * *

Когда краснолучские милиционеры уехали, руководители Воронежского УГРО вышли во двор перекурить. Они были примерно одного возраста – полтинник с гаком, но сухопарый и угловатый Неретин разительно контрастировал с похожим на кота полноватым начальником УГРО.

– Что скажешь?

– Менты замазаны по маковку, про второго секретаря просто промолчу.

– Правильно. Присказка «молчание – золото» – это прямо наш случай.

– Пацан что-то знает или скрывает, Петр Данилович.

– Да сто процентов, и к бабке не ходи! Манипулятор знатный. Двадцать один год, а поди ж ты… вундеркинд.

– Тут и помимо этого есть о чем подумать. Он контролирует невербалку и физиологию – дыхание, взгляд, положение рук и тела. Ни разу не показал глаз, кроме фаз «смотрю прямо в пол, смотрю прямо в глаза». Не взглянул даже мельком на фотографию перед вами, хотя ему до нее было не больше метра. Это те самые менты, что его ломали, как я понял, но он ни разу ни на йоту не сорвался, даже голос не дрогнул во лжи обвинить. И просто сидеть неподвижно час, не меняя позы, обычный человек не может.

– Да, прав ты, я тоже все срисовал.

– Мне им заняться?

– Скажи парням, чтобы пробили алиби, и пусть Красный Луч с Ворошиловградом дальше свои вопросы закрывают строго у себя дома. Я доложу первому об эксцессе, думаю, просто так в нашу епархию они больше не заявятся.

– Есть.

Подполковник скосил глаз на своего зама.

– Полдня потеряно, а дело стоит…

– Какое из? – улыбнулся Неретин.

– Ну… цыганский барон и его обильное семя, вестимо.

– А-а… Знаешь ли, Петр Данилович, я строго тебе один на один скажу, что товарищ Гитлер что-то знал про цыган.

Полковник аж крякнул:

– Лучше вообще молчи, зараза!

Персидская охра

Возле «буханки» скорой помощи курили двое. К ним подошли относительно молодая женщина в белом халате и парень в светло-бирюзовом хирургическом костюме.

– Знакомьтесь, – сказала врач, – у нас пополнение в бригаде: Владлен Дружин. Прошу любить, жаловать и не обижать.

– Можно просто Влад, Ольга Михайловна, – ответил парень, пожимая руки мужчинам.

– Фельдшер Грошев. И наш водитель, товарищ Артем, как мы все его называем, – улыбнулась она. – Поехали на вызов, там и познакомимся поближе.


Через двадцать минут бригада поднималась по лестнице панельной пятиэтажки. Влад сразу забрал ящик кардиографа у фельдшера, чемоданчик укладки линейной бригады у врача и легко взлетел на пятый этаж. Доктор Крученных, вынужденно приотстав, незаметно показала большой палец Грошеву.

Крупный мужчина лежал на софе в зале. Пока врач задавала первые вопросы, Владлен уже достал тонометр, надел манжету на руку больного и, не доставая стетоскопа, измерил тому давление, просто прижав место пульсации на кисти двумя пальцами левой руки.

– 195 на 120, – бросил он и вернулся к раскрытому чемоданчику укладки.

Врач и Грошев удивленно переглянулись, и фельдшер, взяв стетоскоп, перемерил мужчине давление.

– Ловко… – только и сказал он, снимая манжету.

Вернувшись со шприцем, Влад, без жгута пережав пальцами руку пациента над локтевым сгибом, с первого раза попал в вену и начал медленно вводить раствор.

– Дышите, дышите, – сказал он внезапно засопевшему мужчине, – скоро совсем полегчает…

Через пятнадцать минут гипертонический криз был купирован, и бригада отправилась обратно.


Июльское солнышко беспощадно накалило «уазик» скорой, кативший по проспекту Революции. Раздвижные форточки в «буханке» были малы и не обеспечивали должной вентиляции, учитывая еще и жаркий мотор между водителем и пустым пассажирским креслом рядом с ним.

– Где ты так наловчился, Влад? – спросила парня Ольга Михайловна.

– Так я же в Ворошиловграде почти год в реанимации областной отработал после отсидки, прежде чем сюда переехать.

– Какой отсидки?! – ошеломленно спросила она.

– В Суходоле, 36-я колония общего режима.

– За что посадили? – спросил не менее удивленный фельдшер.

– Хулиганов побил.

– Так ты у нас драчун?

– Отбивался…

Помолчали.

– Да, жизнь такая штука… от сумы и от тюрьмы, как говорится, – протянул с водительского кресла товарищ Артем.

– Это точно, батя, – поддакнул фельдшер.

– Тяжело там? – участливо спросила Крученных.

– Нормально, я же не уголовник, в эти игры не играл. Просто хорошо работал, вышел по УДО, не досидев всего срока.

– Никому больше не рассказывай об этом. Я с кадровичкой поговорю сегодня. И вы все молчите. Поняли?!

Фельдшер молча кивнул.

– Могила, Оленька! – кинул с водительского места шофер.

– Ты, главное, об этом Эмилю не рассказывай… – саркастически улыбнулся Грошев.

– Перестань!!! – возмутилась вдруг врач.

– Почему? – спросил Влад.

– Потом узнаешь! – продолжая лыбиться, ответил фельдшер. – Все, молчу-молчу! – скосил он смеющиеся глаза на Крученных.

* * *

В кабинете заместителя главного врача по медицинской части центральной станции скорой помощи стоял кондиционер, что выгодно отличало его от любого другого помещения станции, не считая, конечно, кабинета главного. Прохладно и уютно, несмотря на аскетическое убранство.

Вместо традиционной иконы вождя, генсека или, на худой конец, Николая Ивановича Пирогова на стене, как раз перед лицом сидящего у стола Влада, висела «Звездная ночь» Ван Гога. Причем не пошлая фоторепродукция в гипсовой раме а-ля ренессанс, покрытой состаренной бронзовой краской, а достаточно качественная копия маслом или темперой, причем в добротном ореховом багете под матовым лаком.

– Как тебе работается на новом месте, Владилен?

– Спасибо, Эмиль Романович, все хорошо.

– Крученных тебя хвалит…

– Она добрая женщина, такая может и авансом похвалить.

Врач практически незаметно приподнял бровь и с еще большим интересом глянул на собеседника. Тот расслабленно сидел на стуле и, не таясь, рассматривал картину.

– Нравится?

– Да. Замечательная. Одна из лучших пейзажных работ в целом у импрессионистов.

– Разбираешься в живописи?

– Эмиль Романович, я же золотой мальчик – медалист и все такое.

– Понятно… Как в общежитии разместился?

– После изолятора и лагерного барака мне любое жилье нравится, – засмеялся парень. – Сосед по комнате тоже со скорой, мы практически не пересекаемся.

– Питаешься где?

– Иногда в столовой, борщ, бывает, варю, каши… Не голодаю, одним словом.

– Ну, ничего. Отработаешь полгодика, мы тебе зарплату повысим, а я со следующей недели выдам тебе талоны в нашу столовую – хоть каждый день завтракай бесплатно.

– Спасибо, Эмиль Романович! – проникновенно ответил Влад.

– У тебя в субботу следующая смена? Давай после смены к нам с женой на дачу?! Шашлычком тебя откормим, небось перловка с пшенкой в печенках уже сидят.

– С удовольствием! – улыбнулся парень. – Куда подойти?

– Никуда. Езжай к себе в общагу и к пяти выходи на остановку напротив, в ту сторону, как к реке ехать. Я тебя там подхвачу…


Банька на участке помимо небольшой парилки включала отдельный душ в каморке на одну лейку и предбанник со столом, большим дерматиновым диваном с зеркалом в спинке и откидными цилиндрами по бокам да с медвежьей шкурой на полу.

Тут тоже была репродукция Ван Гога, правда, поменьше – и не пейзаж, а известный автопортрет без бороды. Глядя на него, становилось очевидно, как они похожи с хозяином картины. Правда, Эмиль Романович был чуток постарше и заметно полнее Ван Гога. Но главное – у него не было страдания в глазах и потрепанности художника: лощеный сорокалетний мужчина с хорошим социальным статусом и соответствующими доходами.

Замотавшись в простыни, они потягивали вино и непринужденно болтали. Хозяин, не таясь, рассматривал выраженную мускулатуру Влада. Тот же, по обыкновению расслабившись, спокойно отвечал на вопросы, едва пригубливая бокал кахетинского цинандали.

– Ты же со штангой упражняешься? Сколько поднимаешь?

– Если вы о тяжелой атлетике, то я ею ни дня не занимался и стоя штангу над головой не поднимал ни разу в жизни.

– А как ты так накачался?

– База, гири, турник.

– В смысле – «база»?

– Базовые упражнения для развития скелетных мышц в общефизической подготовке с железом: отрыв штанги от пола, присед и жим лежа.

– Допустим, от пола – какой вес?

– Становая тяга у меня сейчас обычно до 180, могу и больше, но я не рвусь. Хватает…

– С ума сойти, Владилен! Два центнера! Вот это силища, – доктор приобнял парня за плечи. – Молодчинка! – и поцеловал его в щеку.

Тот в ответ лишь рассмеялся:

– Хотите, я вас потренирую?

– Очень хочу… – вдруг очень серьезно ответил ему доктор. Он прихватил парня покрепче, взял левой рукой за щеку и, слегка довернув тому голову к себе, поцеловал его между носом и глазом.

Влад, хитро прищурившись, широко улыбнулся.

– А вы ласковый, Эмиль Романович.

– Ты даже не представляешь, насколько, мой мальчик…

* * *

«Копейка» неслась по пустой ночной трассе, словно чайка перед грозой. Дневная жара спала, и приоткрытые задние окна давали комфортабельный обдув салона. Ехать оставалось совсем чуть-чуть.

– Эмиль Валерьевич, мы проехали село Красный Луч – и скоро поворот в город, о котором я вам рассказывал, чтобы на пост ГАИ не выезжать. Может, давайте я за руль сяду?

– Да нормально, Владилен! Что тут ехать?! В Ялту гонял, чего уж тут… – он помолчал. – Если честно, признаюсь, меня беспокоит твоя миссия. Словно меня втемную играют…

– Все будет хорошо, Эмиль Валерьевич, не беспокойтесь.

– Просто объясни, что там будет? Зачем конкретно ты едешь?

– Выпьем, поговорим с парнями, надеюсь, за час договоримся. Мне не впервой, Эмиль Валерьевич…

– В 12 ночи?!

– Раньше бы все равно не успели, а потом ищи их по городу.

Тот внимательно посмотрел на парня и, отвернувшись к дороге, спросил:

– Почему ты упорно не хочешь называть меня по имени после всего того, что между нами было?

– Людей, делающих мне добро, заботящихся обо мне и тех, кого я люблю, я всегда называю по имени-отчеству. Кроме мамы, конечно. Стараюсь быть благодарным… Всем и во всем, – он выдержал паузу. – Все должно возвращаться отправителю, на этом и жизнь, и смерть построены.

Ехали молча, свернули в город. Эмиль хотел было еще что-то сказать, но Влад его опередил:

– Эмиль Валерьевич, можно задать вам по-настоящему интимный, но очень важный для меня вопрос?

Тот аж завис на мгновение.

– Конечно, Владилен, какие у меня от тебя секреты?

Парень выдержал паузу.

– Вот здесь направо – и идем по главной, более никуда не сворачивая, пока я не скажу…

Помолчав еще чуток, спросил:

– В моменты нашей близости я чувствую, что вас напрягают некоторые мои практики. Вам неприятно, вы терпите – или как?

Тот аж задохнулся и, чуть не подпрыгнув, ответил:

– Напрягают?! Да я готов за тобой конспект вести каждый раз! Напрягают они ему… Это… это же просто космос, Владиленочка!

Доктор явно завелся. Еще чуток поерзав, сказал:

– Можно теперь я задам тебе очень интимный вопрос?

– Да, конечно, какие у меня от вас секреты, Эмиль Валерьевич?! Да, вот тут налево и возле детской площадки… да, вон той, чуть влево – и там вон, на стоянке, глушим мотор.

Запарковались, потушили свет.

– Скажи, ты в зоне всему этому научился?

Выдержав паузу, парень ответил:

– В зоне у меня вообще ничего такого не было. Меня опустили по беспределу в СИЗО. Урки это знали. Попкари и вертухаи – тоже. То, что я могу с обеих рук зарядить по ливеру или в бестолковку так, что штукатурка внутри черепушки осыпется, сразу показал всем в первую же неделю. Поэтому я просто работал, и ко мне никто не лез. Хотя, конечно, хавал за графским столом, но не из пробитой шлюмки, однако.

Помолчали.

– Владиленочка, какой ужас ты рассказываешь…

– Вам этого знать не надо, Эмиль Валерьевич. Вы – элита. А этот позор весь в прошлом. Закроем сегодня последние вопросы и забудем Луч как страшный сон. Вы порешаете в универе, я его окончу с красным дипломом, займу ваше место, а вы станете главой облздрава.

Доктор рассмеялся.

– Не надо так далеко заглядывать, мой мальчик!

* * *

Девятиэтажка спала, не горело ни одно окно, хотя полночь только наступила.

Влад, накинув капюшон брезентовой штормовки, быстро поднялся на четвертый этаж и, не поворачивая головы к другим квартирам, несколько раз энергично нажал на звонок.

Когда раздались шаги и послышалась пьяная ругань, он поправил ремень спортивной сумки через плечо и положил левую руку на край двери. Дверь распахнулись. Влад подцепил ее левой и, мягко толкнув в грудь худощавого высокого парня в синих плавках, вошел в квартиру. Тот отшатнулся и вылупил глаза.

Влад закрыл за собой дверь и, проследив за взглядом хозяина квартиры на верхнюю полку вешалки, потянувшись, достал оттуда большую финку, или, скорее, импровизацию на тему охотничьего ножа с наборной плексигласовой ручкой и красной розой из оргстекла внутри нее.

Парень побелел и отшатнулся к стене.

– Мириться будем или глазки строить? – спросил его спокойно Влад. – Я мировую принес!

Он поддернул сумку, откуда раздалось звяканье бутылок. Хозяин квартиры завис, пытаясь осмыслить происходящее.

– Забухаем и помиримся. Или мне тупо вальнуть тебя, Меля, по беспределу? Как ты меня, чувак?!

Парень в трусах, трезвея на глазах, неуверенно ответил:

– Ну, проходи тогда.

И отступил в комнату, не сводя взгляда с ножа в руке Влада.

Обставленная по-богатому комната, мягко говоря, ухоженностью не отличалась. Да, цветной телевизор «Горизонт», венгерская стенка с маркетри, два шикарных ковра – на стене и на полу, гобеленовый диван и два кресла, но и тут же журнальный столик с горой бокалов и объедков, полная окурков хрустальная пепельница и затоптанный пол.

– Персидский? – Влад кивнул на роскошный охрово-желто-оранжевый ковер на стене.

– Да… наверное… не знаю… – ответил парень.

– Так мириться будем или как? – спросил Дружин.

– Я против тебя, Влад ничего не имею, – просто ответил парень в плавках и опять посмотрел на нож.

Гость положил финку на засранный журнальный столик и ответил:

– Меля, я пришел с тобой мириться. Открывай бутылки, будем пить мировую… – и расстегнул на четверть спортивную сумку. Показались горлышки трех коньячных бутылок.

Парень в плавках, понукаемый Владом, полез за бухлом. Потом последовательно открыл все три поллитровки молдавского «Белого аиста».

– Наливай, – просто сказал юноша, показывая глазами на винные бокалы на журнальном столике.

Тот разлил первую бутылку в два винных фужера и уставился на него рачьими глазами.

– Вперед, чувак! Твое здоровье!!!

– А ты?

– Я чуть позже…

Недоверчиво глядя на оппонента, парень выпил бокал до дна и, не найдя на столе подходящей закуски, взял сигарету из пачки «Феникса».

– Я закурю, ладно?

– Братуха, я только за.

Парня развозило на глазах, но он пытался собрать себя в кучу и даже начал раскачивать Влада.

– Что ты хочешь, пацан? Просто напоить меня?

– Хочешь все по чеснюге, братан?

Тот лишь икнул в ответ.

– Ты нажираешься в говно, я тебе имею в попочку, и мы квиты. Ты никому не рассказываешь, и я молчу. Ты петушок, как и я. Мир, дружба, жвачка. Олимпиада-80 закончена. Если захочешь, я даже отсосу у тебя в виде компенсации моральной травмы, – рассмеялся Влад.

– Да пошел ты в жопу, вафлер, – откинулся на спинку дивана парень. – Я твою маму в рот имел, сука ты конченая…

– Моя мама тебе бы не дала, – Влад помолчал. – Если не хочешь по-хорошему, то я могу отодрать тебя, не спрашивая, во все дыхательные и пихательные, потом кастрировать и, например, вырезать тебе очко, чтобы ты прочувствовал ощущения насилуемого камерой. Ты правда хочешь поиметь этот опыт?

Он поднялся и взял нож.

– Прости, Влад, я бухой, херню несу… ну, ты понял… я ж в полуневменозе, – парень вдруг заплакал.

– Меля, есть вариант. Ты дрочишь при мне, это тоже зашквар. Но я тебя не трогаю, и тогда между нами все закончено.

– Хочешь, я тебе мотоцикл куплю?

– Нет, не хочу. У меня одно условие: зашквар в обмен на вечный мир.

– Мир?! – спросил парень.

– Да. Снимай трусы.

Тот, пошатываясь, встал и спустил последнюю одежду.

– Дрочи…

Парень неуверенно начал мастурбировать.

– Детский сад какой-то, – скривился Влад и, раскрыв свою сумку шире, достал оттуда пузырек вазелинового масла.

Дальше дело пошло веселее.

– Держи фужер. В него спустишь.

Когда все закончилось, Влад кивнул головой на вторую бутылку.

– Прямо туда лей, Меля… и не расплескивай.

Тот налил треть фужера и уставился на нового приятеля. Парень с трудом фокусировал взгляд и плыл на глазах.

– На брудершафт, чувак!

Они чокнулись. Меля, давясь, выпил свой фужер до дна, Влад лишь пригубил. Садясь назад на диван, парень не удержал равновесия и завалился на него, чуть не скатившись на пол. Дружин, буквально подхватив, уложил того поудобней, и парень окончательно провалился в беспробудный сон.

Посидев пять минут, Влад сходил на кухню и принес эмалированный ковшик. Достал из сумки матерчатые перчатки и спринцовку. Вылил в ковш третью бутылку, набрал коньяк в спринцовку. Потом уложил парня на лопатки так, что задница оказалась вверху, согнутые в коленях ноги за головой, а член прямо напротив лица. Сделав тому коньячную клизму, он вылил на анус немного вазелина и, взяв того за безвольно висевшую правую руку, несколько раз ввел ему в зад указательный и средний пальцы. Потом открыл храпящий рот и пощекотал пальцами горло спящего. Того начало рвать.

Убедившись, что жертва захлебнулась, Влад стал методично обследовать квартиру. Деньги лежали в шкатулке в серванте, буквально на самом виду. Там же хранился паспорт, золотая печатка и цепочка с крестиком. Дружин взял тугую пачку, снял черную резинку и переполовинил: часть с большими купюрами забрал себе, а с меньшими опять перетянул и положил на место. Потом быстро протер места на ноже, фужере и стуле, где могли остаться его отпечатки. И, наконец, взяв недопитую бутылку и расплескивая коньяк, засунул горлышко в анус покойника.

Отошел на несколько шагов, сложил указательные и большие пальцы рук валетом и посмотрел на стоящее на лопатках тело сквозь импровизированную рамочку, словно в видоискатель фотоаппарата. Потом театрально развел руками, изображая античный восторг. Вышел из квартиры и, не поднимая головы, быстро сбежал по лестнице.

### Белоснежная крупа

За карамельным столом заседаний кабинета начальника Воронежского УГРО разместилось восемь человек. По трое с каждой стороны, полковник и его зам сидели с торцов. Несколько мест оставались незанятыми.

– Очень рад, коллеги, представить вам двух новых игроков нашего сводного отряда, присланных нам на усиление из самой Москвы. Уверен, что они весомо поддержат нашу команду. Итак… – он обвел взглядом сидящих. – Доктор медицинских наук, декан кафедры психиатрии Первого мединститута профессор Ривкин Борис Маркович. Да, тот самый легендарный Боримар, чтоб вы понимали. И старший оперуполномоченный МУРа майор Степанов Иван Сергеевич.

Все кивнули.

– Насколько мне известно, вы уже успели ознакомиться с делом?

Профессор накрыл руку второго москвича, попытавшего встать для доклада, и поднялся над столом сам. Чем-то он был похож на Неретина. Тоже высокий, сухопарый и в цивильном костюме. Правда, в отличие от серой однобортной пары и галстука, ученый был одет в шоколадную тройку, да еще и с франтоватой бабочкой цвета капут-мортуум поверх нежно-розовой рубахи.

– Петр Данилович, могу я задать пару вопросов, прежде чем доложить по существу?

– Конечно, Борис Маркович!

– Вы нашли врача скорой?

– Пока нет…

Тот помолчал неуловимое мгновение.

– Думается, что в лучшем случае мы найдем его тело. Если повезет, – добавил он.

– То есть вы уверены в виновности подозреваемого?

– Вне всякого сомнения.

– Да мы тоже, собственно, но прокуратура потребует доказательств, а у нас пока ноль улик.

– Мы день успели поработать помимо изучения материалов дела. И со всей определенностью можем констатировать, что до сего момента у всех нас нет понимания, насколько серьезен и опасен разыскиваемый преступник.

– Ну почему? Если действительно окажется, что старший лейтенант Рыбарь и капитан Пятибрат именно убиты, так же, как мажор и доктор, то степень его опасности будет очевидной для всех.

– Посмотрев дело, мы разделились: Иван Сергеевич занялся спортзалами, а я библиотеками. Результаты впечатляют. Например, парень вне дежурств каждый день приходит на полноценные тренировки. Посещал залы тяжелой атлетики и бокса. Факультативно вольную борьбу и самбо. Это только то, что уже установлено. В деле указаны две двухпудовые гири в его комнате и ролик для пресса, с которыми он постоянно упражнялся перед сном, со слов соседа. Это две полноценные тренировки в день. Как в СВД прямо.

– СВД? – спросил офицер, сидящий напротив.

– Да, спорт высоких достижений. Тренеры утверждают, что парень целеустремленный и по всем этим дисциплинам работает на уровне кандидатов, а то и мастеров спорта, при этом отказываясь выступать на соревнованиях. Но самое страшное не это, – профессор раскрыл черный портфель из пупырчатой свиной кожи с двумя золотистыми застежками, достал оттуда лист исписанной от руки бумаги. – Сейчас я вам зачитаю названия некоторых книг, прочитанных им в центральной библиотеке Воронежа за последнее время. Известный всем вам труд товарища Гребельского «Теоретические основы и организационно-правовые проблемы ОРД». Оперативно-розыскной деятельности! – подняв вверх указательный палец, акцентировал ученый. – Не менее известный учебник Алексеева, Синилова «Актуальные проблемы ОРД», а также другие книги по этой дисциплине. Еще один известный учебник Розенблита со товарищи: «Тактика допроса на предварительном следствии». И, конечно же, учебное пособие для высшей школы «Криминалистическая экспертиза», которое он так и не вернул.

Майор Неретин, не сдержавшись, хлопнул по столу ладонью.

– Кто их ему выдавал?

– У него в карточке указан номер удостоверения курсанта Воронежской средней школы милиции, по коему он имел право получать книги из спецхрана. Чем активно и пользовался, читая по пачке книг в неделю. И это все исключительно учебники и учебные пособия по ОРД, криминалистике, психологии и так далее. По психологии он, похоже, проштудировал в библиотеке вашего института основную базу от первого до пятого курса. Имея также корочки студента, – сделал упор профессор. – Брал учебники и книги по кулинарии. Следовательно, хорошо готовит, вполне возможно, повар – одна из легенд; учебники как раз по технологиям общепита.

В зале повисла гнетущая тишина.

– Помнишь, Яков Леонидыч, я сказал тебе, что пацан – вундеркинд. Как в воду глядел…

– Нет, Петр Данилович, он не вундеркинд в научном понимании этого термина, – мягко поправил полковника профессор. – Это высокомотивированная, с мощной самодисциплиной и морально-волевыми качествами натренированная машина для убийств. Безжалостная, беспощадная и невероятно эффективная. И пока мы будем ловить лагерного петушка или вчерашнего студента, у нас ничего получаться не будет, к огромному сожалению, уважаемые коллеги.

– Майор Неретин, Воронежский УГРО, – встав, представился милиционер. – У меня вопрос, профессор. Предположим, разыскиваемый – эдакий Ганс Клосс. Допустим! Но если немного сдвинуть теорию на потом, вы можете предположить, где сейчас могут находиться пропавший доктор и Дружин?

– Да, Яков Леонидович, не предположить, а уверенно скажу. Первое. Надо искать не доктора, а тело. В лесах или в реке, полагаю. Сам подозреваемый сейчас осваивается в одном из трех городов-миллионников, граничащих с Ворошиловградской областью. По степени вероятности в первую голову это Ростов-на-Дону, потом Харьков и последний – Донецк.

– Донецк ближе всех. Почему он оказался последним?

– В том числе и потому, что ближе, но главное: Донецк – УССР, как и Ворошиловград, а Ростов – Россия. Расчет на межведомственные несостыковки.

– Насколько высока вероятность того, что он устроится на работу в медучреждение и будет вести прежний образ жизни, посещая секции и библиотеки?

– Нулевая, – вставая с места, подал голос московский опер. – Начиная с первых чисел ноября каждый раз он предварительно звонил тренерам и библиотекарям, согласовывая свою тренировку, посещение читального зала или просто находя повод потрепаться по телефону.

– Если бы сотрудники милиции расспрашивали о нем, то без всякого предупреждения он бы по интонациям и напряженности собеседника почувствовал угрозу, – добавил Ривкин. – И доктора он ликвидировал именно потому, что тот сообщил ему о разговоре с краснолучским капитаном.

– Как же он будет тренироваться дальше?

– Купит новые гири, найдет школьную или спортивную площадку. Что касаемо работы, то она ему больше не нужна. Он не собирается пока легализовываться и иметь какой-то социальный статус. Плюс он, по-видимому, грабит своих жертв, и, учитывая его аскезу, этих денег ему хватает.

– Товарищи, садитесь. Докладываем с мест, – прервал дискуссию начальник УГРО. – Борис Маркович, мы на самом деле не знаем, встречался ли Пятибрат с врачом.

– Дорогие товарищи, вы же все здесь все оперативники. С кем первым попытался бы встретиться Пятибрат, приехавший тайно в Воронеж разоблачать убийцу друга семьи?

В кабинете повисло молчание.

– Капитан погиб утром в пятницу, доктор пропал накануне. Машины тоже, кстати, нет.

– Последний вопрос, профессор. Преступник не мог не понимать, что смерть или исчезновение третьего человека, связанного с ним напрямую, неминуемо приведет к его аресту или попаданию в розыск. Для чего же ему была нужна столь безупречная инсценировка?

– Тут несколько причин. Но главная – он тестирует нас. Как мы отреагируем? Насколько быстро и, самое главное, какие примем превентивные меры?

Профессор встал и одернул жилетку.

– Товарищи офицеры, не забываем ни на секунду, что главные цели Дружина еще не достигнуты. И это мишени теперь совершенно другого уровня сложности исполнения. Именно поэтому мы здесь, а ход расследования на личном контроле министра. Лично…

– Назовете поименно, кого преступник будет преследовать?

– Конечно, Петр Данилович. Это прокурор, выступавший обвинителем в ходе процесса над Дружиным. Судья, вынесший приговор. И, разумеется, второй секретарь Краснолучского горкома партии Григорий Станиславович Мельничук, со вмешательства коего и началась вся эта катавасия. Думаю, именно в таком порядке он и попытается с ними расправиться, но тут, правда, я могу ошибаться.

* * *

Салон кареты скорой помощи ярко освещали четыре потолочные лампы. Лежащий на носилках милиционер два раза глубоко вздохнул и открыл глаза. Обозрев салон, он сфокусировал взгляд и всмотрелся в сидящего у него в ногах медбрата в брезентовой штормовке и теплом свитере поверх хирургического костюма. Тот большой хирургической же иглой сшивал капроновой нитью меж собой полы милицейской шинели. Милиционер, дернувшись и убедившись, что рукава уже пришиты к телу и он зафиксирован, словно в смирительной рубахе, выдохнул и закрыл глаза.

– Вы, конечно, товарищ капитан, можете попытаться что-нибудь учудить, но вам потом вообще не понравится. Вот как на духу, честное слово даю – совсем худо будет…

– Чем это ты меня? – выдержав паузу, спросил милиционер.

– Бекасином.

– Чем?!

– Бекасин, мелкая дробь на болотную живность. Насыпал полжменьки в воздушный шарик, засунул в перчатку и дал вам славного леща по шапке. Разве можно так напиваться, товарищ капитан?!

Милиционер наклонил два раза голову в разные стороны, хрустнув шеей.

– Фокус с мажором решил повторить?

– Да ну, что вы – я никогда не повторяюсь… Правда, лишнюю бутылку водки вы потом-таки выжрали, но не мне вас судить. Пойдемте-ка лучше проветримся.

Тот в ответ покачал головой.

– Дай сперва хоть напиться, что ли…

Парень чуть сдвинул по ремню тяжелую кобуру на боку капитана, достал из его кармана примятую пачку «Шипки» и зажигалку. Открыв сумку, вытащил бутылку «Агдама». Разогрев зажигалкой полиэтиленовую крышку, открыл.

– Воды нет, только вино…

Не проронив ни слова, милиционер отрицательно покрутил головой.

– Это ничего не изменит. Поверьте, товарищ капитан. Зато вам хоть легче станет, – улыбнулся парень и, приподняв корпус пленника, поднес к его губам горлышко.

Выпив, милиционер посмотрел на парня.

– Дай закурить, что ли. Последняя воля, так сказать…

– Да, конечно, но только на улице, а то товарищ Артем заругает потом, – он внимательно посмотрел на свою жертву. – Все будет быстро и практически не больно, вы же не следак какой-то, прости господи.

Милиционер напрягся.

– Что ты сделал с Рыбалко?

Влад открыл двери машины. Выскочил на свежий воздух и, потянувшись, ответил:

– Вот вам этого точно знать не надо. Расстроитесь шибко.


Снежная крупа белоснежной перловкой мела по лесу, подвывая меж ветвей. Ноябрь в этом году выдался дождливым и малоснежным. Лишь местами под деревьями были наметы.

Донеся капитана, как тюк, на плече до места, парень аккуратно посадил его под деревом, положил рядом метлу, достал из сумки бутылку и, открыв ее, подмигнул капитану.

– На посошок?

Помог ему выпить, достал из пачки сигарету и, всунув тому в рот, дал прикурить.

Милиционер смотрел, как парень свернул удавку, несколько раз перекинул веревку через толстый сук и закрепил конец узлом.

– Зачем ты все это делаешь, Дружин?

– Как зачем? Долги возвращаю…

– То понятно. Вот это вот все? Неужели ты думаешь, что и в этот раз тебе поверят?

Парень, молча закончив, присел на корточки рядом с жертвой.

– Вы правда хотите понять, товарищ капитан, или попросту тянете время?

– Нет, Дружин, я правда хочу разобраться…

Тот помолчал, подбирая слова.

– Понимаете, товарищ Пятибрат. Главная проблема не в том, что надо мною надругались по приказу мусорка Рыбалки. И не в том, что ваши опера отбивали мне ягодицы резиновым шлангом. И даже не в том, что, обманув, таки посадили на зону и разрушили мою жизнь. Беда в том, что вы убили меня для всех, кто меня знал или просто обо мне слышал. Влад Дружин с тех пор – это не я, а какой-то шерстяной, петух зэковский. Теперь я вам всем это возвращаю. Следак, поехав кукухой, встал на лыжи. Меля так яростно сам у себя отсасывал, что захлебнулся, бедненький. Вы вот взяли да и удавились. Позорники!

– Со мной этот номер не пройдет, Дружин. Тебе никто не поверит. Я приехал сюда, понимая, чем рискую, и предупредил своих бойцов.

– Товарищ капитан, вы же знаете тот еврейский анекдот про ложечки и осадочек? Конечно, знаете! Так вот, что бы мусора потом людям ни говорили, осадочек все равно останется. Не верят люди мусорилам… Ну да мы заговорились. Вам пора на сцену.

Он легко поднял милиционера, держа его, словно столб, донес до удавки, поставил на землю, накинул на шею петлю и затянул.

– Подожди-подожди, дай сказать важное…

– Та ладно, в следующий раз расскажете, что ваши мусора со мною сделают, когда поймают, – ответил ему Влад.

– Нет, я хочу извиниться перед тобой!

– Ух ты, – удивленно протянул парень и, зайдя спереди, встал напротив капитана.

Тот несколько раз вдохнул-выдохнул.

– Да! Ты прав. Мы сломали тебе жизнь и опозорили твое имя. В этом виноват и я тоже. За это я прошу у тебя прощения. За себя и за всех своих товарищей. Прости меня, Владлен, пожалуйста… – он посмотрел куда-то за невидимый в метели горизонт. – И делай теперь, что удумал.

Парень задумался.

– Это было сильно. Достойно. Красиво. Я искренне вас прощаю, товарищ капитан. В подтверждение своих слов я расскажу вам, куда и почему так тайно уехал Рыбалко.

* * *

Шафрановый «Москвич» на габаритах уверено шел вокруг широко раскинувшегося водохранилища Штеровской ГРЭС, или Штергрэса, как называли его в соседнем Красном Луче. Построенная во времена ГОЭЛРО станция перекрыла реку Миус и затопила своим водохранилищем балки, низины и большой карьер неподалеку. Место здесь было совсем глухое, заросшее. По грунтовке ездили лишь селяне да рыбаки.

Остановив машину у самых камышей, парень вышел из-за руля. Открыв багажник, вытащил оттуда темно-зеленое покрывало и чугунную батарею на четыре секции. С заднего сиденья выволок мычащего голого мужчину лет под сорок. В коленях и локтях за спиною его посиневшие конечности туго стягивали медицинские жгуты. В рот жертве мучитель засунул картофелину, замотав этот импровизированный кляп несколькими витками широкого лейкопластыря.

– Ну что, мусор, откроем купальный сезон?

Тот лишь замычал в ответ.

– Правильно мычишь, кстати, быдло…

Парень положил радиатор на грудь и живот жалобно стонущему пленнику, примотал его пропущенными под плечи и поясницу жгутами алюминиевой проволоки и вытащил из багажника надувной матрац.

– Это твой корабль. На нем ты поплывешь покорять Лету. И покоришь – я в тебя верю, мусор. Ну а не справишься, так тебе там товарищ Харитон подсобит.

Жертва только слабо мычала.

Надув матрац, парень разделся догола. Завернул мужчину в покрывало и перетянул по груди и животу жгутами. Занес матрац в воду, потом взгромоздил на него свою жертву и, обтершись холодной водой, поплыл к центру карьера.

– Вода холодная, но это хорошо. Твое пылающее очко остудит… И да, мусор, никто тебя здесь не найдет, кстати, ни один водолаз. А за машину свою не беспокойся – назад ее пригоню… ствол, корочки – все верну на Родину. Начальство твое конченое на тебя сердиться не станет.

Доплыв, остановился.

– Ну, что там, Рыбалко? Пора рыб идти кормить, уж прости за тавтологию. Бубыри с раками заждались. Давай, бувай здоров. Не простудись смотри… И да! Условимся на будущее, что во снах ты ко мне не приходишь. Договорились? – прислушавшись к тишине, он, практически не размахиваясь, резко ударил по телу раскрытой ладонью где-то на уровне паха. Раздалось протяжное мычание. – Ну и ладненько, значит! Договорились…

Он столкнул жертву в воду и быстро поплыл назад.

* * *

Утренняя метель набирала силу.

– Давайте прощаться, товарищ капитан. Мы ж теперь, считай, кореша с вами.

– Ты убийца, Дружин. Мы тогда действительно уничтожили в тебе не только имя, но и душу. Никакой не кореш ты мне никак, что бы ты ни сделал.

– То есть вы официально признаете, что мусора – душегубы?

Не получив ответа, он продолжил:

– Еще вы забыли напомнить мне про отказ от совершения преступления, явку с повинной, сотрудничество со следствием, чистосердечное признание и положительные характеристики с места учебы, работы и профкома с парткомом, не?

– Делай, что удумал…

– Как скажете…

Парень сделал шаг назад. Капитан смотрел куда-то в сереющее утро, подчеркнуто не обращая более никакого внимания на своего убийцу.

Дружин обошел его, встал за спиной. Наклонившись к самому уху, сказал:

– Встретишь Рыбалку – передай ему, что обманывать нехорошо. Мы же договорились. И ты ко мне тоже не приходи.

Наклонившись, поддернул за голени. Капитан несколько раз дернулся и обвис, подрагивая в агонии. Подождав, пока тот окончательно затихнет, Дружин принес сумку. Достал оттуда остроносые ножницы, хирургический пинцет и стал аккуратно спарывать капроновые нити на рукавах и фалдах шинели.

Управившись, принес капроновую пробку и отер копоть о ладонь правой руки покойника. Потом положил шапку перед опером, придирчиво осмотрел воткнутый в снег окурок, недопитую бутылку. Поправил кобуру и портупею. Обойдя сзади, скосолапил расставленные ноги носками друг к другу. Метлой замел свои следы. Снял матерчатые перчатки. Наконец подошел к телу и всмотрелся в полузакрытые потухшие глаза Пятибрата.

– Нормальный офицер стреляется в сердце, дома, в парадном кителе, со всеми наградами, а не едет вешаться не пойми куда из-за своего же косяка, мудила…

Небо набухало свинцом, метель щедро засевала лес снежной крупой.

* * *

«Копейка», чуть пройдя юзом, затормозила метров за пятьдесят от тускло освещаемой уличными фонарями автобусной остановки с толпой припорошенного снежной крупой народа. Мело, но уже не так сильно, как с утра.

Парень заглянул в салон, открыв переднюю дверь, поднял пипку фиксатора замка на задней и, захлопнув переднюю, завалился на задний диван.

– Фу, устал…

Врач, обернувшись, с удивлением посмотрел на Влада.

– Где ты был весь день?

– В милиции. Три часа вопросами мучили, по кругу гоняли. Вот же душнилы…

– Поэтому я и звонил. Ко мне приезжал оперуполномоченный из Красного Луча. Допрашивал о той ночи. Ты меня обманул, оказывается. Как это понимать, Владилен? Объяснись, пожалуйста…

– Ничем я вас не обманывал, Эмиль Валерьевич! Мы посидели, выпили. Нашли общий язык, Стас даже извинился. Обещал попросить отца о снятии судимости и восстановлении в медучилище. Мы по-мужски пожали руки, и вы увезли меня назад в Воронеж.

Он посмотрел на собеседника.

– Мы едем или стоим?

– Рассказывай дальше, – жестко оборвал его доктор.

– Дальше он, видимо, напился, потом решил порадовать себя – и с ним случилось то, что случилось. Я не имею к этому никакого отношения. Да и узнал, лишь когда менты из Луча приехали в Воронеж.

– Он говорит, что вся твоя история яйца выеденного не стоит.

– Эмиль Валерьевич, если так, то почему я сижу в вашей машине, а не в тюрьме? Почему они меня сегодня отпустили?

– Откуда я знаю?! – резко ответил доктор. – Может, тебя там вообще не было. Видимо, я слишком мало о тебе знаю.

– Эмиль Валерьевич, куда мы сейчас поедем?

– Никуда мы не поедем! – он раздраженно завел машину. – Я отвезу тебя в общежитие… Там видно будет.

Парень быстро осмотрелся.

– Подождите, еще не все…

Обхватив врача левой рукой за шею, он упер правую тому в затылок, кистью левой ухватился за свое правое предплечье. Связав руки и голову жертвы в треугольник, мощно потянул на себя, одновременно вдавливая подбородок доктора к груди. Тот вначале схватился за руку Влада, беспомощно пытаясь вырваться, потом рванулся всем телом, не менее безуспешно, и, наконец, судорожно помахав в воздухе вытянутыми руками, обмяк. Убийца его не отпустил, а, лишь осматриваясь по сторонам, продолжал душить.

Потом опустил спинку водительского сидения, в три рывка перетащил грузное тело на задний диван и свалил его на пол. Вышел и, обойдя машину, сел на место водителя. Выставил сидушку, переключил передачу и, обозначив левый поворот, тронулся с места.

### Заснеженный ковер

Двадцать четвертая «Волга» уверено шла по трассе всесоюзного значения «Ростов-на-Дону – Харьков». Майор Неретин и Борис Маркович устроились на просторном заднем диване, а представителя МУРа посадили на почетное место рядом с водителем. Ривкин листал папку с машинописными копиями напечатанных через фиолетовую копирку листов.

– Значит, я ошибся: таки Харьков?

– Не обязательно, Борис Маркович. Возможно, он все эти месяцы жил в каком-нибудь Белгороде, а сейчас совместил командировку к Зяме с визитом к Дымарю.

Ривкин посмотрел на оперативника поверх очков.

– Вы думаете? – и, трагически покачав головой, продолжил: – Он ни разу не попал на глаза работникам линейных отделов, сотрудникам ППС на вокзалах и автостанциях, инспекторам ГАИ. Это свидетельствует о том, что преступник путешествует автостопом или на частных такси.

– С «бомбилами» работаем, мы бы знали, Борис Маркович…

– Не обязательно. Личные контакты, гомосексуальные связи, деньги, желание помочь Робин Гуду и стать частью великой истории. Мотивация многогранна, как бриллиант, а люди падки на самоутверждение.

– Даже спорить не буду…

– Скажи, Яков Леонидович, как вы вышли на Зиновия Варшавера?

– Зяма – целиком и полностью заслуга Ивана Сергеевича, тут МУР уделал нас по полной программе.

Сидящий рядом с водителем майор рассмеялся.

– Не прибедняйся, Неретин. Твой опер первым начал копать этот ледник.

– Коллеги, давайте потом дарить друг другу комплименты, – серьезно сказал Ривкин. – Так как вышли на Зяму?

– Это не дифирамбы, профессор, это наш позор. Так считает весь Воронежский УГРО, – серьезно ответил Неретин. – Тот фармазонщик известен всем операм Юга России, но вычислил его МУРовец Степанов.

Иван Сергеевич, улыбаясь, повернулся к Ривкину:

– В зоне вместе с Дружиным сидел молодой педераст Семен Варшавер с погонялом Сима. Пересекались они или нет – нам доподлинно неизвестно. Пока! Дружин работал на лесопилке, Сима служил лагерным придурком – труппа художественной самодеятельности и, что немаловажно, библиотека.

– Вот! – назидательно поднял палец профессор.

– Да! Именно это изначально и привлекло наше внимание. Когда копнули этого полупокера, то вдруг выяснилось, что он сын пару раз судимого мошенника и племянник известного харьковского рецидивиста Зиновия Варшавера, специалиста по подделке документов и практически открытого содомита.

– Возможно, он племянничка-то и наставил на путь истинный в юные годы, – подал голос Ривкин.

– Вполне возможно! Варшавер-младший зашел в СИЗО, а потом на зону самопровозглашенным петушком – и, по отметкам, пользовался успехом у страждущих.

– В отличие от Дружина! – вновь утвердительно подчеркнул профессор.

– Да, но при этом они вполне могли пересекаться в той же библиотеке или в клубе, где Сима мог поделиться с Дружиным своим контактом с дядей. Не друзья, но одна каста – «обиженки».

– А что его отец? – уточнил Ривкин.

– Две невнятные судимости за растрату и мошенничество. Последние годы либо не отсвечивает, либо грамотно петляет. На него пока ничего нет. Живет, не выпендриваясь. Трудится в ОРСе Краснолучского комбината «Донбассантрацит». Экспедитор.

– Так, а мелкий?

– Тот не работал, учился в Штеровском энергетическом техникуме. Сел по статье за мужеложство – поимел мальчика в Краснолучской городской бане. Должны были ему еще и 118-ю присовокупить, но как-то отмазали, видать, щегла. Сейчас разбираемся. Сидит пока. На УДО подавал два раза – отказы. Надо понимать, популярный артист у местного актива, как же разбрасываться такими кадрами?! – улыбнулся опер.

– Что по Зяме?

– По нему пока непонятки. Последние годы тихо работает в своем фотоателье. Нигде не замазан, хотя на карандаше. Вчера его квартиру поставили под наблюдение – нас ждут. Но, похоже, его нет на месте – отсутствуют признаки проживания. На работе также не появлялся два дня.

– Да кранты фармазону, что тут непонятного? – скривился профессор. – То Симе повезло, что сидит, – он повернул голову к майору Неретину. – Как доедем до телефона – распорядись, пожалуйста, чтоб взялись за Симочку. По-доброму… Пусть колется.

* * *

Снег, кружа в воздухе большими лохматыми хлопьями, медленно и практически отвесно падал на бесконечный снежный ковер. Безлунная и безветренная ночь звенела легким морозцем и предновогодним настроением.

Инспектор Ворошиловградского управления исполнения наказаний старший лейтенант Дымарь о предстоящих праздниках думал меньше всего на свете. Незнакомый город, малооплачиваемая работа на новом месте без связей и прикорма, убитая однушка в сталинке, жена с ребенком, но главное – уголовник Дружин, открывший сафари на своих обидчиков. Дымарю тут было о чем думать и чего бояться.

Подходя к парадному, он опустил руку в карман и крепко сжал рукоять «макарова». Потянул на себя левой рукой дверь и боком вошел в подъезд. Первая оплеуха выбила из глаз сноп ярко-оранжевых искр, вторая отбросила Дымаря в непроглядный мрак беспамятства.

– Где вы столько времени бродили, товарищ старший лейтенант? Уж полночь близится, а мусорка все нет… – затягивая тело вовнутрь, прошептал крепкий парень. – Так ведь ноги можно отморозить, – он, похлопав по карманам жертвы, вытащил пистолет, переложил его к себе и, поправив сумку, закинул бесчувственное тело на плечо.

– Пойдем, чувак, побазарим…

Поднявшись на пятый, технический этаж, он, восстанавливая дыхание на ходу, зашел в незапертые двери, поднялся по лесенке с наваренными широкими ступеньками технастила и вышел на крышу.

Стянув за спиной резиновым жгутом локти начавшего приходить в себя офицера, он заткнул какой-то тряпкой ему рот, несколько раз дополнительно обмотав по кругу лицо пластырем.

Похлопал по щекам, потер милиционеру лицо снегом. Старлей пришел в себя и всмотрелся в своего мучителя. Видимо, узнал – и попытался вжаться спиной в стенку технического этажа.

– Здравствуй, мусорила. Скучал, поди? Прости: раньше никак не мог. Но зато теперь думаю: хорошо же, порадую чувачка новогодним подарком. Как, готов почувствовать себя Икаром?

Тот в ответ замычал и еще сильнее вжался в стену.

– Смотри, сценарий. Мы идем вот туда, – он показал пальцем направление, – ты разбегаешься и прыгаешь. Сам. Тогда ты наверняка не убьешься. Ногу максимум сломаешь или две. Ребер там пару. Фигня, короче. Не прыгнешь, я тебя сам в полет отправлю. Но тогда ты весь переломаешься, даром что, считай, пятый этаж… Это же сталинский ампир, высокие потолки и все такое. Врубаешься, чувырло?

Инспектор вновь замычал, замотал головой и, видимо, начал плакать, выдувая из носа большие пузыри. Дружин попытался его поднять, но тот, завывая носом, наоборот, по-борцовски растянулся на земле.

– Как знаешь, мусор…

Придавив офицера коленом и прижав его голову к крыше левой рукой, мучитель стал вдавливать большой палец в глазницу жертвы. Тот конвульсивно забился, завизжал носом и чуть не потерял сознание. Преступник поднял его на подгибающиеся ноги и сказал в совершенно белое лицо.

– Идешь прямо, разбегаешься и прыгаешь. Пока будешь лететь, испытаешь ужас той самой силы, когда вы, мрази, в наручниках завели меня в пресс-хату. Иди, не тупи, сучара! – дернул он подвисающего старлея.

Когда дошли до края, инспектор грохнулся на колени и конкретно завыл.

– Что сказать хочешь, мусорок? – Дружин наклонился к самому лицу офицера. – А, понял… Рассказываешь про молодую жену и маленькую дочь? Ну так кто тебе, дебилу, виноват? Вроде мент, а азов не понимаешь. Ты зачем маме письма с местного почтамта слал? Жену свою, совсем некрасивую, кстати, выгуливаешь с коляской на людях. Бессмертным себя, сука, в Харькове почувствовал? Вот! Мне пришлось к тебе ехать, а тебе придется полетать. Вперед, ссыкун, смелее. Родина гордится своими соколами! – он подтолкнул связанного к краю, тот вновь заскулил и начал гнуться, отворачиваясь от черной бездны.

– Оу… да ты обоссался, чморина!

Левая штанина жертвы на глазах темнела, из ботинка полилось. В хрустально морозном воздухе потянуло мочой.

Парень рывком развернул жертву к краю крыши.

– Или прыгай, или вниз башкой сейчас спущу!

Милиционер сделал два неуверенных шага и вновь замер, заглянув вниз.

– Да, хорошо, что остановился, кстати! Забыл сказать. Ты сейчас спикируешь, а я зайду в твою квартиру и вырублю с ладохи твою жену, что побежит радостно открывать дверь на звонок. Когда она придет в себя, я отдеру вашу дочь в задницу на ее глазах. А ты в это время будешь корчиться на земле. И она не придет к тебе в больницу ни единого раза, потому что проклянет и уедет назад в свое село на Слобожанщине. Ты останешься совершенно одиноким мудаком-инвалидом и сдохнешь, спившись наухнарь. Таков план. Чао, мусорок! За здоровьем следи, это главное.

И, на мгновение прижавшись грудью к спине жертвы, обеими руками мощно толкнул ее вперед.

Развернувшись кругом, он быстрым шагом направился к пожарной лестнице с обратной стороны, кинув на ходу: «В сугроб упал намоченный наш оперуполномоченный».

* * *

Перед дверью квартиры стояло несколько офицеров УГРО в штатском. Ждали сантехника ЖЭКа. Харьковскими операми командовал высокий мужчина в сером пальто фабрики Клары Цеткин из добротной ткани «в елочку» с каракулевым воротником и шапке пирожком в тон пальто.

– Да… Подпортит мне статистику под Новый год Зяма. Если его и вправду кондратий хватил… Может, он его того-самого, как вашего врача, – спросил он Неретина, – прикопал где-то?

– На совещании в Воронеже я говорил, что самое страшное начнется, когда Дружин начнет убивать в открытую, не симулируя самоубийств и не скрывая тела и улики, – ответил профессор. – Вот оно и началось…

– Прости, Борис Маркович, – сказал майор и обратился к своему харьковскому коллеге. – Так что там с Дымарем?

– Поломался знатно, но жить будет, похоже. Правда, врачи говорят, что процесс реабилитации займет годы – и не факт, что без инвалидности.

Офицер помолчал.

– Повезло парню, если можно так выразиться, два раза. Первый раз – что в сугроб угодил. Второй – что работяги со второй смены тракторного шли и видели, как он летел… А! И три – баба у него хорошая, как на работу к нему ходит, а то скис было совсем.

– Не отпетлял, значит, старлей, – задумчиво сказал Неретин.

– От судьбы не уйдешь, – согласился с ним МУРовец.

Пришел слесарь, вскрыл дверь.

Однокомнатная квартира оказалась весьма приличной, с дорогим ремонтом и мебелью. Первым делом милиционеры обратили внимание на две 32-килограммовые гири.

– От же гаденыш, вообще не таится! – отметил вслух воронежский опер.

Майор МУРа тем временем внимательно посмотрел на пол, выглянул через стекло на балкон и, выйдя, два раза сдавил руками рулон ковра, стоймя облокоченного на угол, – на уровне своего лица и на уровне паха.

– Здесь он, – сказал в комнату Степанов.

Отряхнули от снега, внесли в комнату, развернули. Внутри оказалось замороженное тело некрасивого мужчины в годах – плешивого, обрюзгшего и с кривыми тонкими ножками. Из одежды на нем были лишь пестрые семейники. Лилово-синяя правая половина лица распухла.

– Слева знатно приложился в голову. Точно так же, как и Дымарю.

– У наших научился… – вдруг сказал Неретин.

– У каких «наших»?

– В Ворошиловграде он два-три раза в неделю ходил в секцию бокса в «Динамо». Там параллельно тренировался спецназ областного управления исполнения наказаний. Вот он у них и подсмотрел. Удары-то практически идентичные, как в боксе, только не кулаком, а основанием ладони. Спецом, чтоб пальцы и кисть не повредить да спецконтингенту ничего не сломать на морде лица на радостях от бурной встречи, – обращаясь к профессору, объяснил майор.

– Он там спортсмен у вас какой-то выдающийся? – спросил харьковчанин.

– Да уж… выдающийся, – задумчиво ответил Неретин, рассматривая тело. – Солидно он серпом по пейсам приложил Зяме.

– Свинчаткой мог усилить удар… – добавил МУРовец.

– Теперь уже не расскажет, – Неретин обратился к мужчине в каракуле: – На чем именно специализировался убиенный?

– Подделка документов.

– Это мы знаем. Каких именно?

– Любых. В основном с фотографиями: паспорта, военные билеты, права.

Неретин зло хлопнул себя по бедру.

– Так, понял, фармазонщик он был выдающийся?

– Не то слово. Виртуоз. Был… – глядя на тело, ответил мужчина. – Дофармазонился.

– Еврейский барон?

– Не-а… мамзер. С мишпухой особо не терся, с ворами и блатными в основном работал.

– Насколько сложно отличить паспорт его работы от настоящего? – поинтересовался психолог.

– Без спецоборудования и грамотного криминалиста в принципе нереально, – пожал мужчина плечами. – Он скупал краденые паспорта, зачастую украденные по предварительной наводке у людей, похожих на заказчика по годам и внешности. Потом переклеивал в паспорта нужные фотографии. Подделывал оттиск штампа. Маэстро… – Он вновь помолчал, разглядывая тело. – Ладно, лирика все это. Стоит оставить засаду в квартире? – спросил он профессора.

– Нет. Он уже где-нибудь в Москве.

– А как же Ростов и Донецк? – поинтересовался – Смирнов.

– Уже неактуально. Преступник закрыл счет по первой партии должников. Теперь он ляжет на дно и, не отсвечивая, будет ждать, когда спадет активная фаза розыска, а его главные мишени, цели высшего порядка, немного успокоятся и расслабятся. Вот тогда он и ударит.

### Багровый трикотаж

Несмотря на яркое солнышко и пышную зелень на кустах и деревьях, ребятня на прогулке в детском садике играла во дворике в демисезонной одежде. Пока часть их возилась в песочнице, а другие на детской горке, воспитательница отошла к домику на выходе у корпуса, где ее внимание привлек парень в темно-синем костюме и галстуке в тон, подозвавший женщину приглашающим жестом.

– Здравия желаю, уважаемая, – широко улыбнувшись, приветствовал ее парень, показав удостоверение в красной обложке. – На пару слов буквально… – пропуская вперед, пригласил он молодую женщину в домик-беседку.

Аккуратно нокаутировав со спины, он поймал оседавшее тело и, положив воспитательницу на лавочку лицом к стене, быстро направился к детям.

– Лилечка! – обратился мужчина к девочке лет четырех-пяти в ярко-оранжевом плащике. Присел перед ней на корточки. – Ну, здравствуй, зайка! Я твой двоюродный братик Влад, приехал к вам из Воронежа. Бабушка Элла велела мне забрать тебя из садика. Сейчас поедем на машине покатаемся, потом маму с бабушкой заберем – и все вместе идем сегодня в цирк! – светясь, он обнял и поцеловал в щеку ребенка и поднял на руки.

– Ехали медведи на велосипеде, а за ними педики на голубом мопедике…

Девочка, смотревшая на парня расширенными от интереса глазами, радостно засмеялась.

– А за ними кот. Задом наперед!!! – весело поправила она его.

Продолжая рассказывать ей на ходу что-то смешное, тот быстро двинулся на выход с территории.

* * *

Милицейские «жигули», включив сирену, мчались по Ворошиловграду. Рядом с водителем сидел майор УГРО Степанов. На заднем сиденье – два опера в штатском и майор Неретин в обыденной серой двойке.

Расположившийся за водителем милиционер быстро докладывал, чуть наклоняясь к Степанову.

– Эллу Николаевну увезли на скорой…

– С ней-то что?! – перебил Неретин.

– Так это… я ж рассказываю, Леонидыч! Так вот, Лизавета, дочка ее старшая, мама пропавшей девочки, тоже судья. Вот она и ворвалась в кабинет к Элле. Орали друг на друга по-страшному, я даже вышел. Потом, со слов Лизаветы, позвонили секретарю судебных заседаний и сообщили, что в почтовом ящике для заявителей лежит срочное сообщение о ее дочери.

– Ну, не томи, короче!

– Так я ж докладываю! Принесли пакет и занесли в кабинет Эллы. Мне не сказали, что по данному делу, и сами вскрыли. Когда я проследовал в кабинет, судья лежала на полу, а Лизавета набирала скорую и выла в трубку как белуга, так что я вызвал означенную скорую сам.

– Что в пакете? – вновь перебил его Степанов.

– Трикотажные детские трусики в крови…

Неретин так хлопнул ладонью по бедру, что аж скривился.

– Твою ж мать… – только и вымолвил Степанов.

– Димочка, их ведь должны были охранять? – заметно напрягшись, спросил Неретин опера рядом с собой.

– Дочь да, Яков Леонидыч. По внучке команды не было. Они недавно переехали в новую квартиру и садик сменили.

– Что воспетка? – обратился он ко второму молодому оперу.

– Ничего не помнит. Говорит, какой-то парень показал милицейское удостоверение. Потом, говорит, меня в чувство привели.

– Где она сейчас?

– В больнице на обследовании. От госпитализации отказывалась…

– Гематома от удара с правой стороны лица?

– С левой.

– Да сзади ударил… – подумал вслух МУРовец.

– Больной ублюдок…

– Расчетливый. Или он левша? – спросил майор Неретина.

– Не. Просто этот удар у него конкретно поставлен на левую руку. Так стоящего к тебе лицом правшу удобней бить, – он зыркнул на опера рядом. – Димочка у нас тоже любитель плюхи с левой раздавать, да?

– Яков Леонидыч, я ж повинился, – обижено протянул опер, сидящий бок о бок с майором.

– Где вещдок?

– Капитан забрал.

– Ладно, посмотрим, что скажут криминалисты… Мы знаем группу крови ребенка?

– Нет. Мать говорит, никогда не болела, – ответил опер, сидящий с краю.

– И судью тоже достал… – задумчиво констатировал воронежский опер.

– Один прокурор остался, – вторил ему МУРовец.

– С меня и без прокурора погоны теперь снимут вместе с башкой, – Неретин подумал, потом осмотрелся.

– Так, делимся! Заверни нас с Димой в суд – и езжайте по плану.


Крошечный кабинет начальника отдела кадров Ворошиловградского городского суда почти полностью занимал шкаф с большими стеклянными створками по центру и канцелярский стол со стульями с обеих сторон.

Заметно нервничая, молодой кадровик стоял перед сверлившим его взглядом майором и молодым сухопарым опером.

– Я не знаю этого молодого человека, – ответил он и опять посмотрел на вентиляционную решетку на стене под потолком справа от себя. – Я никогда его не видел в жизни, – добавил кадровик.

– Дима, я устал от его вранья, – сказал Неретин и, отступив, сел на стул.

– Чего сжался, терпила? – спросил опер, делая шаг к тому. – Смотри внимательно… – добавил он и щелкнул пальцами слева от лица кадровика.

Тот чуть скосил глаза и повернул голову. В это же мгновение опер хлестко влепил ему слева мощную пощечину. Несмотря на то что работник суда был повыше и крепче милиционера, он еле удержался – поплыл и устоял на ногах, лишь уцепившись за подоконник.

– Я буду жаловаться! Вы не имеете права!!! – едва сдерживая слезы, прошептал он.

– Димочка, товарищ не понимает…

Опер сделал еще один шаг и без затей врезал тому еще раз. Кадровик упал на колени и заскулил.

– Дима, покури пока…

Тот отошел к стене.

– Быстро встал на ноги. Быстро, сказал!

Зажимаясь и поглядывая на оперов, работник суда поднялся.

– Спускай штаны… Что, плохо слышишь?! – спросил того Неретин.

– Зачем? – опять прошептал тот.

– Дима…

Опер не успел толком пошевелиться, как кадровик ойкнул и стал лихорадочно бороться с засбоившим ремнем брюк. Справившись, спустил их почти до колен и держал руками.

– Теперь трусы…

– Зачем?

Опер все же сделал от стены шаг, но тот отшатнулся и, сдернув плавки, закрыл ладошкой свое хозяйство.

– Развернулся кругом, ноги на ширину плеч… – скомандовал майор.

Тот, путаясь в спавших штанах, неловко выполнил команду.

– Наклонился, развел ягодицы и покашлял. Быстро!

Работник суда выполнил сказанное.

– Одевайся…

Тот, пунцовея до самых щек, управился.

– Слушай теперь очень внимательно, дырявый. Ты прямо сейчас подробно рассказываешь нам, когда, где и при каких обстоятельствах ты познакомился с Дружиным. Когда у вас с ним начались интимные отношения. Где вы встречались, когда он тебя в попу баловал. Расскажешь, как связывались, – он наклонился ближе к заметно дрожавшему парню. – За каждое слово вранья Дима будет вести с тобой воспитательную работу. Вот поверь, станешь упираться, он тебе мозги отобьет, дураком сделает – будешь мычать, пускать слюни струйкой и ссаться в инвалидной коляске. Ты ведь знаешь, что случилось? Знаешь, да. Вот, значит, выбора у нас с тобой нет. Но сперва ты расскажешь мне сию секунду: когда и как ты показал ему личное дело Эллы Николаевны?

– Я Вадиму не показывал никакого дела, – по-мальчишески вдруг заплакал кадровик. – Он ни разу меня об этом не просил… – добавил он, пожирая глазами – майора.

Оперативники переглянулись.

– Послушай меня еще раз. Внимательно! – с нажимом сказал Неретин. – Статью 112 ты уже имеешь. За ту двушечку, что получишь, твое очко будет чадить на зоне краше дыма паровоза. Развальцуют твою дырочку до вовсе неприличных размеров. Так что или помогай нам, или Димочка тобой займется вжесткую.

– Я честное слово ничего не знаю, товарищи. Он никогда меня ни о чем таком не просил… – бухнувшись на обе коленки, продолжал плакать парень.

Милиционеры вновь переглянулись. Молодой опер скривился и недоуменно повел плечом.

– Он бывал когда-нибудь в этом кабинете?

– Да… два раза, – удивленно протянул кадровик.

– Где хранится личное дело Эллы Николаевны?

Тот мотнул головой в сторону шкафа.

– У вас за спиной.

За стеклами выстроилась шеренга картонных папок.

Майор встал и подергал ручки остекленных створок.

– А ключи где?

– На столе, – кивнул парень на подстаканник с карандашами. На одном висела связка из нескольких ключей.

– Ты выходил когда-нибудь из кабинета, оставляя его здесь одного?

– Не знаю, не помню. Может быть… Вроде да, в туалет ходил.

– Жопку подмыть… – зло ухмыльнувшись, кинул молодой опер.

* * *

Здание Краснолучского горкома партии располагалось на улице Коммунистической сразу за недавно реконструированным парком с двумя рядами туй, роз, фонтаном и перенесенным памятником Ленину. В типовой пятиэтажке помимо аппарата КПСС и ВЛКСМ также работали исполком, местная администрация и часть городских служб.

Вошедшего в фойе крепкого парня в костюме остановил дежурный.

– Вы к кому, молодой человек?

Тот молча развязал тесемки картонной папки и показал дежурному листы с синими печатями и подписями.

– Вторая спортшкола «Авангард». Велено в бухгалтерию гороно передать.

– Личные документы есть?

– Паспорт.

– Так показывай…

Парень полез во внутренний карман, достал паспорт в рыжей кожаной суперобложке и, раскрыв, протянул дежурному.

Тот сверил фото, посмотрел адрес прописки и воинского учета.

– Третий этаж, налево.

– Да, спасибо, я часто сюда хожу.

Поднявшись на второй этаж, он свернул направо, дошел до приемной. Тихонько постучав, приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

– Здрасьте!

Миловидная секретарша с пергидролевым кандибобером на голове улыбнулась парню и приглашающе поманила того рукой.

– Мне только документы сдать…

Он раскрыл папку, обошел стол справа и положил документы перед ее лицом. Когда она опустила голову, рубанул слева коротким боковым. Разрывая блузу, поймал падающее тело и стул. Уложив ее на пол, взял папку, достал из верхнего ящика стола ключи, закрыл приемную и подошел к двери в кабинет. Открыв первую дверь тамбура, вдохнул-выдохнул и открыл вторую.

Сидящий за столом крупный мужчина удивленно поднял на него глаза.

– Здрасьте! – не поднимая головы и роясь в папке, он быстро двинулся к столу. – Мне документы велено передать…

Мужчина на какое-то мгновение завис, но потом вдруг вскочил и отшатнулся к окну с полными ужаса глазами.

Было уже поздно. Парень неуловимым рывком оказался рядом и выбросил к глазам того правую пятерню. Интуитивно мужчина закрыл лицо руками, но гость по дуге хлестко ударил тыльной стороной этой же ладони ему в пах. Когда мужчина, выгнувшись от болевого спазма, начал присаживаться, парень врезал ему слева оплеуху в подбородок и встретил качнувшееся тело ударом правого локтя в голову. Хозяин кабинета рухнул, но сознания не потерял и на карачках пополз к выходу.

– Стоять, Зорька!

Мучитель навалился ему на поясницу правым коленом, подошвой левой ноги уперся в паркет перед головой жертвы, обхватил того локтевым сгибом за горло, правой кистью закрыл рот и нос и мощно потянул назад, выгибая его дугой. Чуть отпустив, рванул еще разок, посильнее. Раздался хруст. Мужчина потерял сознание. Парень сменил хват, взяв тело под мышки, и еще раз дернул, как бы проворачивая по часовой стрелке.

Мягко отпустил и, перешагнув, направился к двери.

– Здоровья вам крепкого, Григорий Богданович! Берегите себя…

Он поднял папку с рассыпавшимися документами и вышел вон.

* * *

Возле палисадника с несколькими сортами цветущей сирени стояло две милицейские машины. ППСники и гаишники мягко оттирали толпу любопытных соседей с улицы Боженко. Подъехала «Волга» оперов. Майор МУРа вылез с сиденья рядом с водителем и, принюхавшись, вопросительно посмотрел на Неретина.

– Тут мясокомбинат рядом, Иван Сергеевич, – ответил ему на многозначительный взгляд ворошиловградский опер и пошел во двор.

Остановив жестом кинувшегося на доклад опера, майор вначале окинул взглядом по-сельски обставленную светлую комнату на четыре окна по двум стенам и лишь потом заглянул в спаленку. Там на большой пружинной кровати с хромированными шарами на спинках сидела маленькая девочка и что-то весело щебетала девушке с погонами старшего лейтенанта.

Та, заметив взгляд майора, улыбнулась ему и отрицательно слегка покачала головой.

Неретин выдохнул. Осмотрелся. Молодой опер опрашивал под протокол явно расстроенную пожилую женщину.

– Дима… – кивнул майор.

– Докладываю. Бабка взяла квартиранта неделю назад. Пришел сам по объявлению и снял комнату, – указал головой на спаленку. – Оплатил проживание за месяц вперед. Где и как он бывал, она не знает, сама работает сторожем на ДСК сутки через трое. Представился студентом, показывал студенческий. Утром пришла с работы и обнаружила на кровати спящую девочку в одежде. Разбудить не смогла, заподозрила неладное и позвонила по ноль-два. Когда вернулась, обнаружила ребенка плачущим. По доброте душевной накормила ее борщом. Лена, – он кивнул на лейтенанта, – говорит, что девочка в порядке, но желателен осмотр в стационаре. Возможно, он давал ей какое-то снотворное.

– Ребенок не выглядит заторможенным, Леонидыч, – вмешался в разговор Степанов. – Смотри, как заливает.

– Да, жизнерадостная…

С улицы послышались звук резко затормозившей машины, топот шагов по двору – и в дом, словно фурия, влетела молодая женщина с красными глазами и почерневшим лицом. Через мгновение она, оттолкнув опера, схватила девочку в охапку, рухнула на колени и в голос зарыдала. Ребенок испугался и тоже заплакал.

Неретин переглянулся с Леной, начавшей успокаивающе гладить обеих по спинам, подошел к женщине и достаточно крепко треснул ее по лопатке ладонью.

– Елизавета Николаевна! Дитя до икоты сейчас напугаете…

Та с трудом взяла себя в руки, еще раз расцеловав девочку.

– Простите, Яков Леонидович!

– Лена, забирай обеих в больницу, – скомандовал он и вернулся в зал. МУРовец тем временем отодвинул молодого опера и на мягких лапах стал опрашивать хозяйку.

Неретин пару минут постоял, послушал – и мотнул головой своему оперу.

– Дима, поехали.

### Богемский кобальт

Телефонный звонок раздался около трех часов ночи. Неретин заворочался, тяжело проснулся и сел на диване. Телефон не унимался. Он вздохнул и потянулся за трубкой.

– Слушаю… Еще раз, не расслышал…

На мгновение замерев, майор поднялся, включил мраморную настольную лампу под зеленым стеклом и сел к письменному столу.

– Чем обязан такой чести? – включившись в разговор и мигом проснувшись, он открыл блокнот и взял карандаш.

– Не расслышал, можешь громче говорить? – сказал он, прижав трубку плечом и замер. Недоуменно посмотрел на лампу, блокнот с карандашом, на окно и дверь в зал. Прислушавшись, вдруг резко встал, вновь подхватив телефон, отнес его назад к прикроватной тумбочке, вытащил оттуда свой «макаров» и снял с предохранителя.

– Послушай. Мне много кто и чего обещал. Не ты первый, не ты последний… – он вновь прислушался и, ошарашенно осмотревшись по сторонам, отошел в угол, не сводя глаз с двери. – Да, я понял тебя, приму к сведению… Да, передам обязательно, – майор опять посмотрел на дверь. Положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаги старого телефонного аппарата из прошлой жизни, когда еще цифры на диске совмещались с десятью буквами. Потушив свет, прислушался, не выпуская ПМ из руки. Потом открыл дверь, осмотрел зал и пустую спальню жены, кухню, прихожую. Постоял пару минут у закрытой входной двери, прислушиваясь к тишине на лестничной площадке. Осторожно заглянул в дверной глазок.

Вернулся в комнату, не включая свет, чуть отодвинув штору, выглянул на улицу. Потом сел на кровати и задумался.

* * *

Домашний кабинет в просторном доме прокурора Ворошиловграда впечатлял в первую очередь своей библиотекой. Книги размещались в сделанных на заказ шкафах с остекленными дверцами. Лишь одна стена с панорамным окном в сад оставалась свободной, но и она была обшита деревом в тон светлой мебели по самый подоконник. Даже шторы были цвета карельской березы. И лишь писаный маслом известный портрет Ленина кисти Наседкина, а может, и не копия, был обрамлен золоченым багетом. Помимо письменного стола в кабинете стоял еще один столик перед диванчиком – и два обтянутых коричневой кожей кресла Морриса перед ним.

В них сидели Неретин и Ривкин. Дородный хозяин в синей олимпийке, спортивных штанах с лампасами и шлепанцах смотрелся на фоне мужчин в костюмах достаточно курьезно.

– Спасибо, что приехали, Борис Маркович! – сказал тот, поставив на стол бутылку «Эгриси», три коньячные рюмки синего чешского хрусталя с золотым орнаментом и блюдце с пластинками нарезанного лимона.

– С добрым утром, товарищи… – разлив коньяк и опрокинув в себя первую, сказал он, так и не закусив. – Должно же в нем быть хоть что-то доброе?!

Мужчины выпили. Профессор из вежливости пососал кружок лимона и положил его себе на рюмку.

– Расскажите, пожалуйста, о содержании вашего разговора, – попросил ученый.

– Да что там рассказывать… Сказал, что я следующий. И опозорит он меня не в пример всем остальным своим жертвам. Дескать, придет время – и сам увидишь, чего я с тобою сотворю… Ты смотри, щенок, хвост распушил.

– К сожалению, не щенок… – покачал головой эксперт.

– Та то понятно! – раздраженно кинул мужчина. – Пригласил я вас не из-за того, что он мне угрожал, а потому, что он знал, что происходит здесь во время разговора. Такое впечатление, что стоял за окном и смотрел на меня. У меня три овчарки во дворе. Суки. Они бы его стаей размотали. Но он знал все, как будто сам здесь присутствовал в тот момент.

– Во сколько это случилось?

– В три часа ночи плюс-минус, – ответил за прокурора майор. – Мне он тоже звонил…

– Чего молчал? – спросил профессор.

– Не успел поделиться.

– И что он тебе рассказал? – пророкотал хозяин, наполняя рюмки.

– Да то же, что и вам. Только пообещал семьей заняться, и не так, как с Лилей, а по-настоящему. Больной ублюдок…

Выпили, помолчали.

– Помните, Леонид Яковлевич, с чего началось наше знакомство?

– Да. С твоей лекции в Воронежском УГРО.

– Нет. С того, что ты меня перебил и попросил перейти от теории к практическим вопросам. Это характерно для всех, к слову. И студенты, и опытные опера частенько пролистывают теоретическую часть, и очень зря, – он сделал небольшую паузу и по очереди посмотрел поверх очков на собеседников. – Очень просто и кратко могу повторить на предельно простых примерах?

– Да, прости, Боримар, виноват.

– Рассказывай, конечно, – сказал прокурор.

– Звездный мальчик заканчивал третий курс медучилища и собирался поступать к нам, в Первый медицинский. И поступил бы наверняка, как минимум на второй курс. Зная английский на экспертном уровне, он бы стал ездить с вузовскими делегациями в качестве переводчика, перезнакомился-передружился бы со всеми руководителями вуза. Закончил бы с красным дипломом, и его обязательно оставили бы на кафедре. Интернатура, ординатура, аспирантура. Женился бы на дочери ректора или какого-нибудь московского министра. К тридцати годам – кандидат наук, к сорока – доктор, к шестидесяти – академик. Возможно, Герой Соцтруда, депутат Верховного Совета или что-то подобное. То есть, говоря короче, гарантированно вошел бы в элиту страны, в эшелон небожителей.

– Почему так легко он все это бы проделал?

– Наш дорогой полковник в Воронеже называл его вундеркиндом. Петр Данилович не доктор и не обязан разбираться в медицинских тонкостях. И преступник хоть и не вундеркинд в прямом смысле этого термина, но механизмы немного похожи. Знаете, чем отличается отличник от обычного ученика?

Выдержав паузу, продолжил:

– Тем, что умеет учиться. Звучит коряво, покажу на примере. Вспомните гимназическое, то есть классическое образование в царской России: латынь, греческий и какой-нибудь язык одной из европейских империй. Для чего нужны два мертвых языка и один живой? Для того, чтобы ребенок научился учиться. Выучить язык – гуманитарный подвиг. Его мама – преподаватель английского языка, и он с пяти лет, а то и раньше, был погружен в двуязычный социум.

Эксперт вновь помолчал, рассматривая собеседников.

– Билингва. То есть человек, у которого два языка родные. Он может видеть сны и думать на английском, переключаться на ходу. У билингвы совершенно иначе устроены мозги, если по-простому, и степень его обучаемости в разы выше по сравнению с обычным студентом.

– Чем это может нам помочь? – подал голос хозяин дома.

– Окончательно разобраться в его мотивациях и их последующей реализации, – ответил Ривкин. – Итак, перед Дружиным сияли недосягаемые для простого смертного высоты – и тут он напарывается на Мельничуков. Те нашими с вами руками отправляют его вначале в карательную проктологию, а следом – на самое социальное дно. Можно ли придумать более низкую роль в обществе, нежели лагерный педераст?

Прокурор, покачав головой, выпил, не дожидаясь остальных.

– Год с небольшим дали всего, и начинай жизнь сначала, все так делают – зачем убивать?! Прости, профессор, не умещается это у меня в голове.

– Он не все, как выяснилось. Вот смотрите: взлетает сверхзвуковой истребитель. И тут на взлетке вырастает кирпичная стена. Что ему остается: разбиться вдребезги – или расшибить на кирпичи эту стену? У него дикая фрустрация, его обесчестили и опозорили его имя. Навсегда и бесповоротно. Можно, конечно, спиться, утопиться, но он выбрал тяжелый путь собственной реабилитации – возвращение себе уважения, воссоздание нового достоинства. Когда Неретин со Степановым его пристрелят при задержании, в молве и в народной памяти он останется не додиком позорным, а человеком, показательно наказавшим власть. Вернувшим справедливость. Старенькая мама будет им втайне гордиться, как и вся семья.

– Да тут хоть Комитет подключай, – грустно усмехнулся прокурор и, разлив остатки, поставил на стол новую бутылку.

– Сатана… – внезапно вымолвил воронежский опер.

Все посмотрели на него.

– Люцифер, первый из ангелов, низринутый на последний круг ада и вмороженный в Коцит…

– Именно так и есть, Яков Леонидович, – ответил профессор. – Законченное чудовище. Девочке и ее родным очень повезло, что ее трусики оказались залиты чужой кровью. – он помолчал. – Преступник одержим своей местью, а она, как известно, сжирает душу.

– Объясни, как он вычислил, что я включил свет, взял оружие в руки…

– Подошел и выглянул в окно… – добавил в унисон хозяин дома.

– Я тоже выглянул, но уже после звонка, – отметил оперативник.

– Смотрите, тут и сложно, и просто одновременно. В семидесятых янки разработали новую дисциплину – «нейролингвистическое программирование». Очень скоро стало понятно, что это в том числе инструмент подчинения и манипулирования другим человеком и массами.

– Западная цивилизация, чего удивляться? Наследники Макиавелли, Ницше и Лебона… – подумал вслух прокурор.

– Да… В Союзе неоднозначно оценивают это направление. Но я, например, считаю, что там есть рациональное зерно, и к лженаукам его не отношу. Так вот, американец Роберт Дилтс опубликовал книгу, сразу ставшую культовой. Я прочел этот двухтомник, причем в оригинале, – он посмотрел на собеседников. – Я ведь тоже билингва, почему и профессор в том числе. Так вот… Помимо фундаментального труда исследований структуры субъективного опыта он на его основе написал тоненькую брошюрку: «Прикладные сценарии НЛП». Это не учебник, не монография, а сборник инструкций уровня «открыл холодильник, взял мясо, закрыл холодильник», как американцы любят. О существовании этой книги я не знал, пока не увидел ее название в списке прочитанных Дружиным в Воронеже.

– Точно дьявол… – хлопнул рукой по ноге Неретин.

– С ней я ознакомился в читальном зале, на руки ее не выдают. Теперь давай угадаю, Яков Леонидович, – обратился к нему психолог. – Ты когда говорил с преступником, плохо его слышал?

– Точно! – вскинул брови прокурор города. – Словно из подвала.

– Он звонил из автомата у железнодорожного вокзала в Ворошиловграде, – ответил обоим майор.

– Эта техника как раз описана у Дилтса. Когда ты плохо слышишь нужного тебе собеседника, то весь уходишь в разговор вниманием, вслушиваясь в чужую речь и ослабляя контроль за собой – щелкаешь выключателем, прямо перед трубкой – предохранителем пистолета, мечешься по комнате, в окна выглядываешь. В целом же несложно угадать, что делает человек при важном, но внезапном звонке в три часа ночи, правда?

– Цыганский гипноз, – констатировал оперативник.

– Это, между прочим, тоже своего рода НЛП, янки и оттуда немало почерпнули, – констатировал Ривкин.

* * *

«Кемпинг № 5», или стоянка дальнобойщиков у Лиховского моста, что на трассе М4, называлась так только на вывеске, все дальнобои прозвали ее «Голодаевкой», хотя в работающей до ночи столовке кормили вполне прилично. Видимо, уничижительное название прилипло по наследству от дореволюционного народного прозвища Новороссийского тракта – «Голодное шоссе», ставшего впоследствии трассой всесоюзного значения.

У диспетчерской на корточках курил молодой мужчина лет тридцати с копейками. Несколько шоферов по очереди отмечались и, ежась от утреннего холодка, расходились по своим машинам. Он внимательно следил за крепким парнем с большой спортивной сумкой на плече, стоявшим перед его «головкой» МАЗа без прицепа и откровенно рассматривающим машину.

Докурив и дождавшись своей очереди, он отметился у диспетчера и, подхватив небольшую торбу, двинулся вперед.

– Купить хочешь? – на ходу спросил он, обходя парня. Открыв дверь, закинул в кабину торбу.

– Да куда мне, сирому…

– Так чего встал?

– Люблю «мазурики», шикарная тачка, – ответил парень и широко улыбнулся водителю.

Тот осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, откуда взялся парень, потом посмотрел на него самого. Крепкие туфли, коричневые вельветовые штаны без стрелок, темно-оливковый джемпер навыпуск. Одет просто, но аккуратно и во все новое.

– Ты кто, откуда и что здесь делаешь, пацан?

– Меня зовут Леша. Недавно откинулся, ищу, куда свой сидор кинуть, – кивнул он головой на сумку.

Мужчина едва заметно приподнял бровь.

– За что чалился?

– По 154-й…

– Фарцовщик, что ли?

– Та слезы одни, много не поднял, – рассмеялся парень. – А вы, уважаемый, простите, не знаю, как вас звать-величать, сами давно от кума?

Мужчина помолчал, пристально рассматривая собеседника.

– Откуда знаешь?

– Рыбак рыбака, как говорится…

– Я Андрей, – протянул тот руку. – Петрович, – добавил он невпопад.

– Простите, уважаемый Андрей Петрович, я «кобылка»… – сказал парень, не пожав протянутую руку.

Тот удивленно всмотрелся в собеседника.

– С воли такой?

– Нет, так получилось…

– Мне зачем сказал?

– Вы матерый, по вам сразу видно. Себя блюдете, все равно поймете – и спросили бы потом с меня, Андрей Петрович. Я же по чесноку с вами.

Мужчина призадумался.

– На чем бочину-то спорол?

– Не было залета, само так вышло… Любовь.

– Твою ж за ногу… – хмыкнул шофер.

– Вы куда едете?

– С какой целью интересуешься?

– Смотрю московские номера. Москва – любовь моя, – вновь рассмеялся парень.

– Лешенька, ты не похож на плечевую, а петухам я не извозчик, – ответил ему Андрей, не двигаясь при этом с места и продолжая рассматривать парня.

– Тю, сравнили! – растягивая слова, расхохотался тот. Чуть склонив голову, он озорно улыбнулся. – Таких, как я, на английском называют «блю принцесс».

– Мы же не в Англии? – криво ухмыльнулся дальнобойщик.

– Принцесса и в Урюпинске остается принцессой. Тем паче голубая да с золотым ротиком, – вновь засмеялся молодой человек. – Со мной не скучно, Андрей Петрович, просто на слово поверьте…

Мужчина смотрел на парня, словно пытаясь понять, что за комедию ломает перед ним этот Леша.

– Да, кстати, я еще знаю пятьсот километров анекдотов… вот точно не соскучитесь.

Мужчина как-то незримо подобрался.

– Значит, так, дружок. Залазишь, сидишь смирно. Попытаешь мне глазки строить или еще с какими глупостями – я твое симпатичное личико так монтировкой отрихтую, что мама родная не узнает. Просек?

– Да что вы, Андрей Петрович! Я же с пониманием. Уважение к людям имею, и помыслов таких не было, – очень серьезно ответил тот.


Машина мягко шла по трассе. В салоне тихо играла музыка. Вечерело.

– Чего молчишь? Мне анекдот про дальнобоев Василия Ивановича и Петьку жирно зашел, – ухмыльнулся водитель.

– Вы в Москве с мамой живете?

– Не, сам. Однушка на Якиманке.

– А разошлись чего?

Мужчина удивленно посмотрел на парня.

– Откуда знаешь?

– Кольца нет, ухоженный…

– Шоферня колец не носит обычно. – и, помолчав, добавил: – Следить за собой сызмальства приучен.

– Так чего ушла-то? Быт беспощадный доконал – или трепетная душа не вынесла долгих командировок мужа?

Тот рассмеялся, с интересом посмотрев на парня.

– Да всякое такое.

– Сами-то чем живете?

– Дык шоферю…

– Это понятно. Для души что делаете?

Водитель, вновь взглянув с интересом, сказал:

– Клянись, что только между нами!

– Да провалиться и не встать!!! – чуть ли не подпрыгнув, ответил тот и весь подобрался во внимании.

– Доски расписываю.

– Какие доски?

– Кухонные.

– О-бал-деть… – по слогам сказал пассажир. – Так. И что вы на них рисуете, какие сюжеты?

– Та какие там сюжеты, – отмахнулся водитель. – Традиционные орнаменты. Пока только гжель освоил и хохлому.

– Так гжель – это керамика вроде?

– Ну и че – берут-то хорошо.

– Вы их на продажу пишете?

– Не, солю! – хохотнул тот. – Конечно! Тетка по рынкам продает.

– А краски, кисти?

– В художественном салоне, где же еще? Доски из фанеры сам пилю.

– Круто, без базара, круто. Уважаю, Андрей Петрович! Всегда завидовал творческим людям – музыкантам, художникам…

– Та, художник, скажешь еще, – хитро улыбнулся водитель. – Круто будет, когда я жостовскую роспись осилю… А там, гляди, и палех, – задумчиво закончил он.

– Палех на шкатулках, под лаком. Это я знаю. А жостовская что за рисунок?

– Цветы, как правило, на цветном фоне.

– Понял. На черном, как из темноты выплывают, и на палех чем-то похожи?

– Ага, она. Фоны там разные, но черный – самый выигрышный. Я себе купил как раз с этим узором старый поднос. С него буду писать.

– Все! – хлопнул в ладоши парень. – Решено! Я, Андрей Петрович, поживу у вас недельку-другую. И тоже научусь этому промыслу.

– Ну ты приколист, как я посмотрю, – засмеялся тот.

– А чего? Готовлю хорошо, не в каждом ресторане так умеют.

– Ты повар, что ли?

– Та да… За что и закрыли, – грустно закончил он.

* * *

– Для меня в этом деле много белых пятен, – наполняя рюмки богемской лазури, сказал прокурор. – Ну, например, почему Зяма стал с ним жить, делать для него паспорта и прочее? Он ведь понимал, как рискует, знал же, кто перед ним?

– Вот смотрите. Мужчина и женщина различаются не только физиологией, но и высшими категориями сознания, скажем так для простоты. Женщина запрограммирована самой природой на продолжение рода. Мужчина же помимо роли в семье имеет жизненную потребность в самореализации. Без ее успешного выполнения он будет несчастен и пойдет по пути саморазрушения. В народе этот факт выражен пословицей про сына, дом и дерево. Так вот дерево здесь – иносказание, метафора. Под ним подразумевается лестница Иакова, дорога в небо, путь к Богу. Это и есть самореализация. Она состоит в том, что мужчина должен делать что-то высшее, работать для Бога помимо обеспечения семьи и своих потребностей.

Прокурор покосился на профессора.

– Вы и студентам это рассказываете? – саркастически улыбнулся он.

– Да. Другими словами, – серьезно ответил психолог. – Так вот. Такая самореализация бывает позитивной и негативной. Позитивная – когда, например, работа для Бога совпадает с профессией. Врач, педагог, милиционер – когда профессия лечит, учит, защищает людей. Какой-нибудь слесарь вашего тепловозостроительного завода тоже помогает людям: любой труд – воплощенная любовь, но делает он это опосредованно. Рабочему с лопатой в забое сложно будет такое понять. Другая форма самореализации – наука, искусство, религия, то самое, что Гегель называл «проявлениями Абсолюта». Артисты в театре служат, к примеру, а не работают. Негативную же самореализацию в народе зачастую называют самоутверждением. Бакланы беспричинно бьют и калечат людей, муж – жену, примеры вы лучше меня знаете.

Собеседники криво улыбнулись.

– Алкоголизм и суицид – тоже своеобразная форма самоутверждения, когда человек водкой или петлей буквально заливает боль своей нереализованности или швыряет несостоявшуюся жизнь назад, в лицо Богу. Так вот, у Дружина, как я уже говорил, было два пути – спиться-самоубиться или начать самореализацию путем созидания нового достоинства. Варшавер тут одна из ступенек, причем очень важная. Поэтому убийца приехал в Харьков, дал себя соблазнить или соблазнил сам, а потом чпокнул того так, что Зяма улетел в нирвану. Он же спортсмен, молодой качок, у него уровень тестостерона и дофамина, как у жеребца. Ну и деструдо античного героя.

– Профессор, сжальтесь, Бога ради, – гулко хекнул хозяин дома. – Мы же за столом…

Борис Маркович улыбнулся и повернул голову к – майору:

– Скажи, Яков Леонидович, а что Дружин сказал передать мне?

Оперативник удивленно взглянул на ученого.

– Да… Сказал, что башку тебе свернет, коль не отступишься.

– Напрягись, пожалуйста, и вспомни слово в слово всю фразу касаемо меня целиком! – серьезно попросил ученый.

Оперативник на пару секунд задумался и произнес, подражая голосом:

– Другу своему московскому, светиле вашему, передай: не отступится, так я ему башку на фиг сверну без понтов моих обычных. Или мне ему соло на ржавом саксофоне исполнить в виде отступных, что ли?!

Все помолчали.

– Тромбоне… – вдруг сказал Ривкин.

– Что?

– Соло на ржавом тромбоне…

– Объясни! – попросил прокурор.

– Да-а… – протянул психолог. – Это все внушает легкий оптимизм! – вдруг улыбнулся он.

Собеседники переглянулись.

– Он небезупречен, оказывается, и допускает проколы. Не все у него так четко просчитано до мельчайших подробностей, как мы считали ранее.

– Как вычислил? – спросил его Неретин.

– Считал бы лучше, сказал бы не «сверну», а «прострелю». Добавил бы нам непоняток. Теперь же очевидно, что от пистолета Дымаря он избавился, причем сразу, как я, собственно, и написал в экспертном заключении.

– Почему избавился? – спросил прокурор и, посмотрев на майора, извиняющимся тоном добавил: – Вот не помню…

– «Макаров» – железяка под килограмм. Опытный мент заметит его даже под одеждой, и любая случайная проверка ППС или на посту ГАИ обернется для преступника катастрофой. Даже при его навыках и физподготовке рубиться врукопашную с вооруженным нарядом в планы Дружина не входит. Плюс он сам по себе ходячий пистолет. Обратите внимание: ни одного выстрела, ни удара ножом или кастетом, а весь советский УГРО уже год на ушах стоит. В ближайший водоем, видать, выкинул. И добавил тем самым проблем Дымарю. Не мне вам рассказывать, что за пропавшее оружие делают.

– Да. Всем нервы помотал, падла… – сказал хозяин и разлил по рюмкам остатки второй бутылки.

– Ты, майор, не косись, я тебя прикрою… У меня еще пол-ящика грузинского, и пока мы тут не дожуем тему, я вас обоих никуда не отпускаю.

– А что там с музыкой? – благодарно кивнув прокурору, спросил майор.

– А… – засмеялся Ривкин. – «Ржавым тромбоном» в англоязычных странах в шутку называют интимную позу, когда один партнер стоит на коленках, например, на диване, а второй на полу и губами, языком и пальцами стимулирует тому анально-генитальную область.

– Мать его, меня сейчас вырвет… – скривился хозяин.

– Теперь ты понимаешь, Яков Леонидович, как убийца растопил мужское сердце Варшавера?

– Всегда говорил, что гомосексуалисты – нелюди…

– Он не гомик в медицинском понимании термина. Помнишь, охрана говорила, что пакет в суд принесла красивая стройная девушка? Вот… – ответил он на кивок оперативника. – Это одна из его недавних пассий, наверняка. У него просто в голове демонтировано табу на гомосексуальные контакты. Для собаки экскременты не воняют, это просто один из запахов, не несущий отрицательного значения. Так и для Дружина «ржавый тромбон» – просто один из инструментов. Да, по-хорошему, он сам уже превратил себя в «ржавый тромбон» – инструмент своей мести, своей самореализации.

Помолчав и открыв третью бутылку, хозяин особняка спросил Ривкина:

– И когда, по твоим расчетам, он начнет выполнять свои угрозы?

– Мы с майором для него техническая помеха. Меня он, скорее всего, воспринимает как опасную помеху, и если я не отступлюсь, то выполнит свою угрозу, как и сказал. Найти меня в Москве несложно, я публичный человек. Неретина, скорее всего, ненавидит. Преступник не сможет его достать напрямую и понимает это. Поэтому ударит по родне. Когда Яков Леонидович начнет получать по почте по-настоящему окровавленные трусы родных и близких, то его психологическое состояние не позволит ему работать. Но мы здесь приложение, последняя и самая главная мишень – это вы.

– Ну и???

– А все уже… Вас он ударил сегодня ночью…

– Объясни!

– Я отвечу, но вначале сам спрошу. Как у вас сейчас дела на работе и дома?

Прокурор помолчал.

– Ты про это? – указал он на бутылку.

– Нет, в целом…

Тот налил себе и, не чокаясь, одним глотком справился с рюмочкой.

– Мы с женой прожили без малого сорок лет, всяко было, но двое детей, трое внуков… Сейчас мы на грани развода…

– На работе тоже не фонтан, надо понимать?

– Да. Понимать надо. Второй секретарь, судья… Шутка ли?!

– Теперь мое заключение. Без квалифицированной психиатрической помощи вы в течение ближайших месяцев застрелитесь. Это я вам на основании своего сорокалетнего врачебного опыта официально заявляю.

– Да прямо там, нашел дурака!

– Дружин тоже это понимает – и, выждав достаточное время для разгона вашего системного стресса, нажал на спусковой крючок и позвонил вам даже не с угрозой, а с клятвенным обещанием, запустив тем самым ваше состояние в пике, из которого без госпитализации вам не выбраться.

– Ну, то мы посмотрим…

– Руководство в Москве уже рассмотрело ваш вопрос. Решение принято.

– Без меня меня женили?! – удивленно спросил тот.

– Вот смотрите, это совсем просто. Государство – это прежде всего система принуждения, имеющая для этого карательные органы. В стране, пережившей тяжелые периоды своей истории, в каждой семье есть отсидевшие в местах лишения свободы. Нас и так никто не любит. Но тут нашелся человек, открыто бросивший вызов карательной системе и начавший калечить-убивать государевых опричников. Причем не ради искусства, а мстя за чудовищную несправедливость. На чей стороне мнение народа, как считаете?

– Та то понятно, но…

– Простите! – перебил его ученый. – Он уже народный герой. У него уже есть добровольные помощники и осведомители, возможно, даже в ваших структурах. Три области как минимум следят за нашим Робин Гудом. И болеют за него пуще, чем за наших хоккеистов в турнире с канадцами. И государство… – он поднял палец и раздельно, с нажимом продолжил: – Государство ни при каких условиях не позволит ему триумфально завершить свою миссию.

* * *

Тренировка подходила к концу, когда в качалку вошли двое милиционеров в форме с автоматами в руках, за ними несколько оперов в штатском и тренер с побелевшим лицом.

– Док! И вы двое – отошли от него! Быстро, сказал!!! И вы все – на выход! – рявкнул он остальным.

Милиционеры, подняв АКМы с откинутыми в плечо прикладами, остановились в нескольких метрах от парня под стойками. Один направил косой срез автомата тому в бок, второй, зашедши справа, – в пах.

– Шевельнись только, и я тебе на раз яйца снесу. Врубаешься?! – прошипел милиционер.

Лежащий на атлетической лавке парень, не поднимаясь, показал им растопыренные ладошки и расслаблено положил кисти рук поверх грифа.

К милиционерам с автоматами подошли какой-то незнакомый опер и майор Неретин.

– Вас же вроде турнули? – как ни в чем не бывало и не вставая, сказал парень.

– Слушай внимательно, Дружин. У тебя ровно два варианта. Первый: ты заходишь в тюрьму на своих ногах. Обещаю тебе человеческое отношение. Второй: мы заносим тебя на носилках. Ты ведь знаешь, что церемониться с тобой никто не будет. Твой выбор?

Парень помолчал, выдерживая паузу.

Милиционеры молча ждали, не опуская оружия.

– Ладно, сдаюсь. Вариант номер три!

Не меняя положения рук, он напрягся, выжатая «обезьяньим хватом» штанга оторвалась от упоров и, повисев неуловимое мгновение, рывком обрушилась ему на грудь.


Милиционеры разбились на две группы. Одни курили и переговаривались в углу, вторые под протоколы опрашивали тренера и спортсменов.

Двое оперов караулили Дока, поставленного носом в угол и забитого в браслеты.

Неретин стоял в метре от лавки с телом и молча смотрел на мертвого Дружина, осмысливая произошедшее.

В качалку быстрым шагом вошел майор Степанов в румынском плаще-пальто с затянутым поясом и, подойдя к товарищу, приобнял того за плечо.

Тоже посмотрел на тело, на скатившуюся с него и лежавшую между помостами штангу.

– Ну и зверюгу ты уконтрапупил, Леонидыч! Поздравляю. С полем тебя, опер!

Луганск, октябрь 2024 г.

## Запрети ему. Киноповесть

Глеб Бобров


Дивнозерск с воздуха напоминал по форме Индию. Самолеты, правда, над ним не летали, но очертания примерно похожи. Даже свой остров Цейлон присутствовал – закрытое ныне довоенное кладбище, носившее в народе название Цвинтаревка, как и окраинный поселок над ним.

Вместо океана город омывали леса. На севере и половине востока, нависая над Дивнозерском, темнел буреломами одноименный лес, тянувшийся за горизонт до самого областного центра. С юго-востока, через бесконечные совхозные поля, охватывая заболоченное Зеленозеро, на несколько километров раскинулось Зеленозерское урочище. Еще южнее по реке Зеленке виднелись края заросших болот и Корчагинские леса за ними. С запада город подпирал Козьмодемьянский лесной массив, уступавший, конечно, Дивнозерскому, но тоже темный и неподъемный для рядового грибника или туриста.

В годы войны в Дивнозерск эвакуировали номерной фармахимзавод. После Отечественной он так и остался на своей лесной окраине, разросшись в серьезное производство и став за четверть века градообразующим предприятием. И Дивнозерск вместе с ним превратился в город областного подчинения. Именно поэтому так раздались вширь север и центр, но остались частным сектором, фактически пригородами, микрорайон Звезда, метко прозванный Нахлобучено, и оторванный по живому от него на километр ниже поселок Победа, в народе – Цейлон или Цвинтаревка.

### Цвет рыжий

Покрашенная в два оттенка голубого старенькая «Волга» бодро катила на юг меж наваленных бульдозером сугробов Объездного тракта. На январском солнышке весело блестели хромированные обводы фар, радиаторная решетка и бамперы. Несмотря на возраст, автомобиль был крепок, а стремительные абрисы былой моды придавали ему хищный вид. Лишь пенек отбитого нержавеющего оленя вносил толику горечи в замечательный экстерьер.

Машина вдруг резко затормозила, два раза пойдя заносом сначала в одну сторону, потом юзом в другую, едва не влетев в сугроб противоположной полосы. Из-за руля стремительно выскочил крепкий мужчина средних лет и быстро зашагал назад, чуть погодя свернув в поле.

Из передней двери вышла девушка в милицейской шинели и окликнула его через машину. Тот не ответил. Следом открылась левая задняя дверь, и сидевший за ней капитан с интересом посмотрел вслед уходящей фигуре.

Широко шагавшему мужчине на вид было лет сорок. Ондатровая формовка на голове, красно-желтый клетчатый мохеровый шарф, желтая югославская дубленка с отложным воротником и опушкой по рукавам – все было ладно и в тон, даже охристые кожаные перчатки. Лишь милицейские галифе да вычищенные до зеркального блеска яловые сапоги выдавали в нем офицера МВД.

Пройдя метров пятьдесят, он огляделся и, сбавив шаг, начал всматриваться в небольшой снежный бугорок с ярко-оранжевым пятном, обнажившимся от снега, впереди. Подойдя поближе, он смахнул ногой снег, раздраженно пихнул ногой падаль и, сплюнув от досады, пошел назад к своему автомобилю…

Когда машина тронулась, девушка, выдержав приличную по ситуации паузу, спросила:

– Что там?

– Рыжая собака…

Сидевший сзади высокий старлей лишь хмыкнул, а капитан язвительно добавил:

– Пан майор! Отдыхать надо, расслабляться…

Мужчина за рулем лишь чуть шевельнул бровью, но девушка, заметив его реакцию, сделала капитану строгое лицо и примирительно отметила:

– Не найдем, подполковник Вострокнутов нам всем тут даст расслабону…

Майор молча поднял указательный палец вверх, мол, дело говорит.

Дальше ехали молча. Каждый думал о своем.

Вскоре показался Т-образный перекресток с улицей Магистральной, отрезавшей Цвинтаревку от речки Зеленой и кладбища. У перекрестка стоял желтый «Икарус», УАЗ-»буханка» охотоведа, милицейский ПАЗик с синей полосой по шафрановому коробу кузова и две группы людей с собаками – егери, охотники и кинологи.

Когда подъехала «Волга», от групп отделилось по человеку и пошли навстречу начальству.

Первым подскочил старшина-кинолог с чепрачной немкой на собранном в рулон брезентовом поводке. Но майор сразу отмахнулся рукой от доклада и сказал:

– Старшина! Всех собак в автобус – греться. Бегом!

– Так это… шофер всех погнал! Дизель, грит, казенный, не будет никого греть.

– Исполнять… – жестко прервал его офицер. – Скажешь водиле, я его лично сейчас прогрею, персонально!

Старшина отмахнул честь и побежал к автобусу.

Следом подошел глава охотоведческого хозяйства. Они тепло обнялись, остальным тот кивнул, потеплев уголками глаз.

– Привет, привет, Ипалыч! – сказал стоявший сбоку капитан милиции. – Ты сегодня при параде? – кивнул он на ружье, висящее на плече стволом вниз.

Действительно, курковая горизонталка больше походила на произведение искусства. Невероятного узора под желтым лаком светлый приклад с английской шейкой; скупая, но изумительная по качеству работы серебряная и золотая инкрустация по вороненой стали; ярко-оранжевый ремень. Все это великолепие шло в очевидный диссонанс с видавшей виды цигейкой со вмятиной посреди лба от некогда стоявшей там кокарды; армейским бушлатом поверх стеганой телогрейки, ватными штанами и авиаторскими унтами. Этот шестидесятилетний седой блондин возвышался над всеми медвежьей тушей, и лишь старлей совсем чуток уступал ему в росте. Охотовед с интересом глянул на капитана и только хохотнул в ответ.

– Так на строевом смотре мне по штату положено парадное ружжо.

Майор вытащил из кармана бумажную пачку «Родопи», предложил угоститься. Охотовед мотнул головой, продул папиросину «Казбека», придерживая табак оттопыренным мизинцем, и, крестообразно смяв мундштук, пыхнул густым облаком в небо. Капитан достал кисет и стал набивать трубку. Девушка и рослый старлей с длинными, как у пловца, руками отступили назад, дабы не попасть под табачные волны.

Возле пыхтящего на холостых «Икаруса» остался лишь сухощавый охотник с матерым кобелем южнорусской овчарки. Дымчатый русак припал боком к хозяйской ноге и, казалось, не замечал крепко покусывающего за нос морозца.

Майор вопросительно глянул на охотоведа, но тот в ответ лишь неопределенно повел бровью и пожал плечом.

– Пущай…

– Да мне-то как-то… Ты в курсе, – он повернул голову на звук и отметил:

– Вот и пехота.

Со стороны Козьмодемьяновки по Магистральной шли армейская «буханка» и три тентованных КамАЗа.

Через пару минут подтянутый армейский офицер с золотой «капустой» в красных петлицах, попыхивая «Примой», подгонял солдат, успевая при этом засыпать милиционеров вопросами.

– Обождь, все будет. Сначала я спрашиваю, – остановил его майор. – Итак, сколько с тобой солдат и офицеров?

– Две полные роты, двести рыл без малого: офицеры, прапора и рядовой состав.

– Мне же батальон обещали?

– Правильно, но у меня еще караул, наряды, склады. Чем богаты, прости.

– Сколько взводов и бойцов в каждом?

– Шесть взводов по тридцать рыл, плюс-минус. Вместе со «сверчками», «кусками» и офицерами можем поставить двоих-троих с портупеями на каждый взвод оболтусов.

Милиционер вопросительно повернулся к охотоведу.

– Наши все: цвинтаревские, нахлобученские, центряковские. Кого по тревоге поднямши. Восемь собак, дюжина охотников с ними и два егеря. Как же их одних, солдатиков, – в лес? – ответил он.

– Значит, так, товарищи дорогие… Ты, – обратился он к армейцу, – делишь взвода и формируешь мне до полутора десятка полувзводов, точнее, поисковых групп. Причем так, чтобы в каждой обязательно был офицер или прапорщик, – майор глянул на кобуру армейца. – Все вооружены?

– Только офицеры. Кто куску пистолет доверит?! Им даже в войну патроны выдавать не положено, – засмеялся было он, но сразу осекся, глядя на милиционеров.

– Хорошо. Каждой группе придать как минимум одну собаку. Кинологов на самые ответственные места: кладбище – две собаки, на правую и левую сторону от центральной аллеи. Одну, а лучше две – на лед: камыши с обоих берегов. Пару охотничьих на подлесье, – он повернулся к капитану. – Наших по основным группам. Сам командуешь парадом на левом фланге у Цвинтаревки. Машина под тобой, – кивнул он на милицейскую «буханку». – Алена Сергеевна, – он повернулся к девушке, – там же! Отвечаешь за связь и работу своих криминалистов. Старый, ты, – повернулся к старшему лейтенанту, – в центре поисковых групп. И малого с собой забери, вестовым, – указал он на молодого опера, стоявшего рядом со старшиной-кинологом.

Все согласно кивнули, получив свою задачу.

– Строй личный состав, – велел майор армейскому офицеру.

* * *

– Равняйсь! Смирно! – неожиданно крепким голосом скомандовал армеец двум коробкам по три колонны в каждой и строю офицеров, милиционеров и охотников, вольно стоявших с третьей стороны полукаре, выстроенного буквой «П». – Все внимательно слушаем, что говорит начальник городского уголовного розыска майор милиции Ян Сретенский. И помните, что товарисчь командир, пишется с мягким знаком, – он же вам как мать родная. А кто будет слушать невнимательно, очень крепко пожалеют – это я вам клятвенно обещаю… Прошу вас, – обратился он ко стоящему рядом с ним милиционеру.

– Спасибо, дружище, – негромко поблагодарил его Сретенский.

– Товарищи! Вы все заинструктированы сегодняшней задачей до слез, повторяться не буду. Обращаю ваше внимание на крайне важные детали. Первое: цвет – рыжий! А именно: ярко-оранжевый воротник пальто из лисицы. Такая же лисья кубанка. Светло-коричневые сапоги на низком каблуке. Оранжевый портфель из стилизованного под кожу дерматина с двумя накладными карманами и двумя латунными автоматическими замками на клапанах.

Майор внимательно осмотрел строй, будто бы пытаясь заглянуть в глаза каждому.

– Второе. В портфеле деньги. Мы знаем – сколько. Если они или часть их пропадут, то мы найдем, кто это сделал, и обязательно посадим. Надолго! – акцентировал он. – Тот, кто найдет портфель или нечто важное, что поможет следствию, будет отмечен, в том числе и материально, – он повернулся к армейцу. – Этот вопрос согласован с городским и партийным руководством.

Майор сделал паузу, чуть потянувшись и хрустнув плечами, и продолжил.

– Сейчас ваши группы растянутся от окраин поселка Победа до предлесья Зеленозерского урочища. Шеренгой мы стартуем от Т-образного перекрестка и прочесываем окраины поселка, кладбище, речку, предлесье. Движемся в сторону Медвежаткино и птицефермы.

– Дык не поспеем же ж до темноты! – раздался возглас охотоведа.

– Это я направление задал. Дай боже до водонапорной башни успеть дойти, дальше не вижу смысла… – сделав паузу, он еще раз повел плечами. – Все выполняют распоряжения милиционеров. Всеми командует капитан Дробуш Степан Валентинович, старший оперуполномоченный Дивнозерского УГРО, прошу любить и жаловать.

Милиционер шагнул из строя и кивнул, представляясь.

Сретенский подмигнул армейцу:

– Давай, дружище, удачи!

* * *

Пока армейцы строили солдат, раздавали по две-три штыковые лопаты на группу, разбирали охотников и кинологов, Сретенский подошел к своим офицерам, собравшимся у его «Волги».

– Что думаешь, Щтепан? – обратился он к капитану.

Тот, затянувшись трубкой, выдохнул добрый клуб так, что поплыл узнаваемо сладкий аромат «Золотого руна». Почесав затылок под шапкой, он, выдержав достойную паузу, ответил:

– Думаю, с началом мотосезона я поставлю на уши всех наших оперов. Мы найдем этого фраера с оленем на брызговике, потом делового и понтореза со второй половинкой. Приведем им убедительные доводы, – левой рукой капитан продемонстрировал узнаваемый апперкот по печени. – И таки вернем тебе орнамент, – кивнул он головой на обломанный шпенек на капоте. На фармахиме нам сварят обе половинки, зачистят, заполируют – и приварим все назад. Муха не подточит.

Майор кинул на него тяжелый взгляд.

– Щтепан…

Старший оперуполномоченный сдвинул на затылок шапку, выпрямился и жестко ответил.

– Командир, я стою на своем: ее здесь нет. Ни в Цвинтаревке, ни в городе, ни в лесу, ни на кладбище, в камышах и далее по поселкам. Тетка взяла деньги и встала на лыжи…

– Сорок лет педагогического стажа, одинокая шестидесятилетняя женщина, ветеран труда и тыла, коммунист без уголовного прошлого уходит в бега с восемью с копейками тысячами фонда заработной платы детского садика? Ограбив свой коллектив, который она пестовала все эти десятилетия? Ты правда в это веришь, чувак?!

Дробуш зло передернул плечами.

– Мать его! Да нет у меня других версий. Неделю мы выворачиваем наизнанку всех участковых, оперов и щемим блатоту местную. Все блатхаты, колдырей, пустыри, заброшенки… Всех прессанули, в каждый двор зашли – в каждую парашу и в погреб заглянули. Тетка словно растворилась. И здесь мы ее не найдем, только время зря теряем. Эффективность такого прочесывания – это примерно как пердеть на отражение Луны в луже, – зло резюмировал он.

– Какие варианты предлагаешь? – спокойно спросил начальник УГРО, пытаясь потушить раздражение своего лучшего сыскаря.

– Веришь, я не знаю, Яныч, – вдруг как бы выдохнув, ответил капитан. – Как по мне, бесовщина какая-то. Как под землю провалилась вместе с деньгами…

– На нежить походяше, – вдруг пробасил подошедший в конце разговора охотовед.

Все развернулись к нему и к рыжему веснушчатому парню лет чуток за двадцать с вертикалкой на правом плече, неуловимо похожему на своего дядьку.

Мужчина неторопливо раскурил папиросу и веско продолжил:

– Таких вьюг тут отродясь не бымши, а в нонешнюю зиму аккурат раз в неделю. Люди пропадамши с декабря, – милиционеры переглянулись. – Город весь на ушах, слухи ходяши один краше другого, – закончил он.

– А ты, Егор, что думаешь? – вдруг обратилась к парню Алена Сергеевна.

– Ну, не знаю, – сдвинув на затылок волчий малахай, протянул племянник. – Прочешем район, конечно, там видно будя, – ответил он, доставая из кармана солдатской шинели пожмаканную пачку «Лайки», но, напоровшись взглядом на поднятые брови охотоведа, поспешно засунул ее в карман и, поддернув правым плечом свою вертикалку, добавил:

– Волчьи следы в этом году в Зеленорецком все видели, а раньше только проходяши в самые сильные морозы да раз в пятилетку. Жора, – обернувшись, он кивнул на хмурого парня с южаком, – божится, что медвежьи видал. Че ему врать-то?!

Сретенский тоже посмотрел на Георгия и спросил, обращаясь к охотоведу:

– Так а что там евойный братец?

– Оформили ему кустаря, жестянщики, оба теперь в мастерской. Жора либо с ним, или зверя бьеша в Козьмодемьяне.

Майор, вновь кинув тяжелый взгляд на Георгия, спросил:

– Что по урочищу мыслишь?

– Да что с ним сделамши? Возьму Жору с людоедом, пару своих псарей, и прочешем предлесье урочища до водонапорной, а успемши – так и до старой метеостанции дойдем. То ж разве лес…

– Угу, именно поэтому ты пацана, – Ян кивнул на Егора, – к Щтепану присватал?

Охотовед густо покраснел.

– Ну, дык, Горюшко-Егорушко… куда ему на нежить?

Племянник вспыхнул, как спичка.

– Дядь?!

– Закройся… – тяжело ответил охотник. – В свою группу свинтил отседова… Аллюр – три креста!

Парень нервно поддернул ружье и широкими шагами двинул восвояси.

– Нервный… Весь в сестрицу, – усмехаясь, пробасил дядя.


Оставшись вдвоем с Аленой Сергеевной, майор, как бы вновь увидя, окинул ее взглядом. Под шинелью было явно что-то поддето, округляя фигуру достаточно миловидной девушки. Она, заметив внимание, сбросила с руки овчинную варежку на резинке и поправила очки.

– Что-то не так, Ян?

– Смотрю, ты серьезно подготовилась к прочесыванию.

– Так я же опытная мать восьмилетнего мужичка-лесовичка, – улыбнулась она с серьезными глазами. – Смотрю, ты на взводе?

– Заметно?

– Еще как! – криво усмехнулась она. – Буквально током шарашишь.

– Прости… Тетку убили. Это я не чую – просто знаю. Щтепан молодой еще, хоть и хваткий. Кто и куда тело заныкал? Вот он, вопрос проклятущий. Не верю, чтоб кто-то пер его на себе километры по сугробам, через кладбище да вглубь леса.

– Чего тогда военных поднял, охотоведа? – удивилась Алена Сергеевна.

– Это вопрос к Вострокнутову и к нашим партийно-прокурорским руками водителям.

Уже садясь в машину, он вдруг кинул на нее быстрый взгляд.

– И да, Ленчик… От машины не отходи – или только в сопровождении оперов.

– Думаешь?!

– Ты ж мой нюх знаешь. Осторожно, девочка…

### Цвет алебастровый

Вьюга завывала зверем. Непроглядная ночная темень, дикий ветер и стужа не давали возможности хоть как-то сориентироваться, просто вдавливали парня в снег и в землю. Да и усталость давала себя знать – Егор с утра на ногах, а уже полночь.

Егерь давно сбился и с направления, и со времени. Он был уверен, что давно должен выйти к окраинам Цвинтаревки или к кладбищу, на худой конец. Но все брел, брел и брел по глубокому снегу в дикой снежной карусели. Еще нестерпимо хотелось облегчиться, но и этого он сделать не мог.

Проклинать и ругать себя бросил еще пару часов назад. Сесть или, не приведи господи, лечь он и не думал – верная смерть. Оставалось только идти – умирать не хотелось.

Через час уже брел на автомате, не отдавая отчета своим действиям. Умирать, не умирать – да какая, в ляд, разница?!

И вот тут – на кромке отчаянья, о чудо!!! – ему померещилось, как хлопнула дверь или калитка, и даже на мгновение боковым зрением справа свет почудился.

Парень двинулся в ту сторону и буквально через полсотни шагов четко вошел лбом в дерево. Малахай защитил от шишки, но меж ушей знатно зазвенели цикады.

«Зато проснулся!» – сам себе ответил парень.

Егор снял варежку, ощупал широкий ствол серебристого клена или березы, встал с подветренной стороны и, покопавшись в одежах, таки справил, наконец, малую нужду.

Пройдя еще немного, он отчетливо распознал сквозь буран свет в окне и, радостно ускорив шаг, двинул к спасительному очагу.


На самом подходе к дому вдруг споткнулся о проволоку, торчавшую с какого-то бетонного столбика, упал, но, быстро поднявшись, оправился, дошел до занавешенного изнутри шторой заиндевевшего окна и громко постучал.

Вскоре с другой стороны строения раздался лязг запора – и открылась дверь.

– Кто там? – послышался испуганный девичий голос.

– Это я, егерь! Егор! Заблудился я! Не бойтесь!!!

Поправив малахай и вертикалку, одернув шинель, он чуть ли не бегом обогнул строение и оказался у открытой двери в ярко освещенный тамбур прохода.

На невысоком крыльце стояла молоденькая девушка в постовом тулупе в пол. Из поднятого над головой воротника в Егора уперлись недоверчивые глазки.

– Да Егор я! Егерь ваш! – громко сказал он, для убедительности стаскивая с головы малахай.

– Заходи, Егор, коли так… Гостем будешь.

* * *

Пока парень топал через тамбур и мял шапку в дверях, девушка успела повесить на вешалку из двух разлапистых лосиных рогов свой безразмерный козий тулуп и поменять низко обрезанные валенки на комнатные шлепанцы с дурацкими меховыми помпонами седого кролика.

– Заходи, раздевайся, чего замер?

Парень с удивлением рассматривал девушку. Она была откровенно и вызывающе красива. Молодая, года на два-три младше Егора. Высокая, стройная, по-спортивному плечистая и подтянутая в струнку. Немного вытянутое чистое лицо правильной формы, крупный носик с небольшой горбинкой, розовые щеки, широко распахнутые серо-голубые глаза. Большой рот с выраженными носогубными складочками ее личико совсем не портил, а правильной формы губы придавали ему еще и выраженную чувственность. Коротко стриженные русые волосы лежали ровно, и вся она прямо-таки светилась чистотой и свежестью. Даже поношенная, на несколько размеров больше нужного, с вытянутыми локтями и коленями, словно с чужого плеча, синяя шерстяная мастерка с лампасами на рукавах не могли затмить ее великолепия.

– Так и будешь столбнем стоять?

Егор промычал что-то неопределенное и двинулся к вешалке. Первым закинул малахай, потом стволом вверх повесил на рога ружье, следом солдатскую шинель. Снял толстый заячий жакет до бедер и опустил взгляд на стеганые ватные штаны.

– Смелей, воин, тут тепло, – звонким смехом подбодрила его девчонка.

Когда гость наконец стащил свои армейские сапоги с войлочными голенищами, оставшись в свитере под горло и спортивных штанах со штрипками, она подала ему обрезанные валенки.

– Когда Папочка дома, он в них ходит…

Егор обулся и, сев на единственный стул у обеденного стола, причесал руками длинные, цвета горящей меди волосы с челкой на прямой пробор и с удивлением осмотрелся.

– Хочешь чаю горячего?

Парень автоматически кивнул головой, продолжая осматриваться по сторонам. Густые, прямые и длинные рыжие ресницы придавали его лицу какое-то выражение несуществующей на самом деле близорукости; а горящие алым румянцем от подбородка до волос пухленькие щеки – вид невинности, хотя на самом деле Егор слыл опытным, ухватистым охотником, ходящим на зверя с детства.

Увиденное парня впечатлило. Явно переделанный из нежилого помещения дом представлял из себя одну большую студию, напоминавшую одновременно крестьянскую горницу, лабораторию и спортивный зал.

В нескольких шагах по прямой от вешалки стояли по-деревенски осанистые стол со стулом, где сейчас спиной к стене он и сидел. Далее высился довоенный буфет мореного дуба с одной резной колонной подпора и наборной хрустальной дверцей справа. Стиль модерн в принципе не мог сочетаться с крестьянской мебелью и утварью.

Следом печка-голландка на две конфорки на плите, закрытых чугунными кольцами, да три чугунка в ряд. Между буфетом и печью на железном листе возле поддувала стояли топор с кочергой, ухват, лом и пара оцинкованных ведер, вставленных друг в друга. Еще через несколько шагов – закрытая дверь и вторая такая же с другой стороны стены.

Противоположная половина комнаты разделялась на три части ширмами из сваренных труб и накинутых на них полиэтиленовых полотнищ.

В первом отсеке напротив печи размещалась лаборатория с длинным столом и табуретом, двумя микроскопами, центрифугой для отделения плазмы, аптекарскими весами, горелкой, какими-то колбами, склянками, полными бутылями и двумя стеклянными шкафами рядом – с коробками, банками, емкостями и упаковками.

В помещении было очень свежо, но в воздухе отчетливо витали какие-то аптечные запахи.

Во втором отсеке стояла медицинская кушетка под белой сатиновой и прозрачной полиэтиленовой простынями. Рядом на металлическом столике на колесиках располагалось три электроприбора с проводами и клеммами, лежавшими на кушетке. Отдельно высились две стойки с банками растворов и капельными системами внутривенной инфузии.

Третий отсек представлял собою минималистичный спортзал с атлетической скамейкой по центру и разнокалиберными гирями по бокам.

Одну часть горницы от другой отделял ковер в центре зала, расстеленный почему-то по диагонали по отношению к обоим окнам с разных сторон и прямоугольной планировке помещения.

– Пей на здоровье! – девушка поставила перед Егором чашку с парящим чаем. – Сильно замерз?

– Да так… мало не околемши.

Она недовольно сморщила носик и, подумав, двинулась к буфету. Достала початую бутылку коньяка и стопарик.

– Папочка, думаю, не заругает! – поставила стопочку на стол и начала наливать. – Тебе под Марусин поясок или как?

Он махнул рукой, дескать, хватит, выдохнул, опрокинул в себя налитое и, ловко подцепив ложечкой ломтик лимона, блаженно закусил.

– Так-то лучше, а то пришел, как тать в ночи, с ружьем и снегом на сапогах! – весело засмеялась она, задрав голову в потолок.

– Что это? – парень указал ложечкой на отсеки другой стороны комнаты.

– То Папочкина рабочая зона, – посмотрела она на ничего не понимающего егеря. – Он инженер-технолог на фармахимзаводе, – важно и с гордостью сказала она. – Разрабатывает новые препараты и вещества. Ну и поддерживает форму, – кивнула в спортзал. – Борец в прошлом. Греко-римский стиль! Даже призером Союза был после войны, еще студентом.

– Что за вещества? Лекарства?

– Нет, стабилизаторы белков.

– Это как?

Девушка испытующе посмотрела на Егора.

– Ты же в общественной бане когда-нибудь мылся, замечал покалеченных ветеранов войны? Видел шрамы от ранений, когда в теле воронка?

– Так у нас у деда такая в бедре и в боку…

– Вот! Это называется дефицит ткани. Папочкины препараты помогают закрыть такие места и в принципе стабилизировать белки в теле и перераспределить их необходимым образом.

– Силен. Профессор, поди?

– Нет, он не преподает. И вообще… Я, наверное, много лишнего тебе рассказала. Не сказывай никому, пожалуйста!

– Да о чем ты?! – отмахнулся егерь, но, напоровшись на серьезный взгляд девчонки, клацнул большим пальцем по передним зубам: – Могила!

Чуть помолчали, пока Егор прихлебывал чай.

– Он тут лечит кого-то, больных прокапывает?

– Больная здесь я… – заметно погрустнев, сказала девушка. – Проблемка с хромосомами.

– Это как у даунов?

– С эмпатией у тебя грустно, как я посмотрю…

– Чего?

– Да не парься! – вновь засмеялась она. – Я не даун!

– Ты не похожа на больную…

– То ты меня после еды не видел.

– Извини, я вроде не то сморозимши… – Егор вновь с интересом посмотрел на нее.

Девчонка была чуток повыше его ростом, достаточно широка в плечах и тазом, но при этом необычайно изящна и грациозна. Она ему откровенно нравилась.

– Как тебя звать?

– Лиля…

– Я Егор!

– Да я помню…

– Скажи мне, а где мы?

Она сделал удивленное лицо.

– Ну я же сюда в темноте забредши…

– А-а-а-а… Это бывшая метеостанция!

– Да??? – подивился он.

– Ага! Мне прописали свежий воздух, леса, озера и прочий профилакторий. Завод оформил на себя это помещение, отремонтировали, и мы только въехали, даже вещей не завезли толком, – Лиля обвела горницу взглядом. – Весной забор починят, ворота, двор в порядок приведут, сараи поставят.

– Вот оно что… А где предки?

– На работе, будь она неладна! – по-детски махнула она рукой куда-то в сторону севера. – Обещался вечером приехать с подарками, и где, спрашивается? У них эти авралы постоянно, привыкла.

– Ты не боишься сама?

– Так нет тут никого, кого бояться? Мишка, правда, шастает, бывает, но Папочка говорит, что договорится с охотхозяйством, и его вот-вот застрелят… Жалко мишку, – вновь погрустнела она.

– Медведь?! – чуть привстал от возбуждения Егор. – Так. Надо идти, значит…

– Совсем дурак?! – подобралась девушка. Она развела руки в стороны и подняла их ладонями вверх в удивленном жесте. – Не слышишь, что на улице творится, мало тебе было полчаса назад?

Егерь сел. За окнами выла вьюга, да и усталость сказывалась.

* * *

– Давай я тебе еще чаю налью?

Она поставила вторую чашку на стол, оттопырила по-детски упрямую губку, подумала и налила еще коньяка на две трети стопочки.

– Ты бы свитер снял, вон уже лоб мокрый.

– Тепло у тебя, – егерь разморенно потянулся и, стянув свитер, остался в спортивной майке с длинным рукавом.

Забирая одежду, Лиля принюхалась и, недовольно скривив носик, посмотрела на Егора.

– Ну прости, мы тут неделю с облав не вылазимши…

– Тебе мамка что, сказок не читала?

– В смысле?

– Ну как… Пришел добрый молодец к Бабе Яге. Та его накормила, напоила, в баньке искупала да спать уложила. Не помнишь, что ли?!

– Ты не похожа на Бабу Ягу.

– Тьфу, сравнил! – фыркнула она. – Бегом в душ! Я тебе борщ и котлеты с ракушками сейчас разогрею, – мотнула она головой в сторону двери напротив.

Егор поднялся и зашел за дверь. Девушка – следом.

Душа там не было…

Банька состояла из тяжелой скамьи под два метра в длину да в метр шириною с двумя поручнями из бруса в начале и в конце и одним полукруглым разделителем в пядь высотой, делящим полок на две равные части.

У противоположной стены стояла обычная лавка поменьше. Там высилась высокая стопа мешковины и моток бечевы.

Двухсотлитровая бочка была полна, на стене висели банные шайки и несколько веников.

– Папочка говорит, что к весне сделают ремонт, обошьют вагонкой и печку поставят. Тогда и парилочка, и сауна получатся сразу. Ну и лейку душа протянут.

– Да, классная баня будет, – он кинул взгляд на лавку. – Это что за дерево?

– Лиственница.

– Форма странная.

– Так это же прокрустово ложе.

– Это как?

– Хм… Мамка тебе легенды и мифы Древней Греции, поди, тоже не читала? – она засмеялась. – Раздевайся, я тебе мыло принесу

Когда она вернулась, парень сидел в одних спортивных трусах на лавочке и заметно стеснялся своей наготы. Увидев ее, опять встал.

– Давай-давай, к лесу передом, ко мне задом – и бегом на лавочку. На животик, мой бегемотик! – игриво шлепнула она его по заднице и, поставив чашку с розоватым желе на мешковину, сняла оцинкованную шайку с гвоздя на стене. Набрав полную, подержала ладонь в воде, оценивая температуру.

Дождавшись, когда парень, закрывая свое хозяйство руками, таки умостился на неудобной лавочке, окатила его с пят до головы. Он аж охнул.

– Как водичка?

– Ништяк! – бодро выкрикнул он, хотя лежать кверху задом на виду у девушки, да еще и придавливая свое достоинство о выпирающий горбыль, было и неудобно, и стыдно одновременно.

Окатив еще разок, она быстро скинула мастерку и штаны. Нижнего белья девица не носила. Волос на теле тоже не росло. Егор замер, прилипнув взором к ее паху, из которого заметно выпирали складочки женского естества. Она стыдливо закрыла низ живота и маленькие груди рукой.

– Не пялься, ладно?

– Та я не…

– И не вздумай меня лапать, понял?!

Лиля окатила его еще пару раз, зачерпнула полной горстью дрожащее матово-розовое желе и повела, раскатывая его по всему телу, от шеи, спины, поясницы к ягодицам и далее до самых пяток. В воздухе разлился аромат.

– Чем пахнет? – вдруг спросила она, массируя его в обратном направлении, двигаясь к голове.

– Ну, что-то вкусное…

– Не-не-не! – опять звонко рассмеялась она. – Так нечестно!

Парень неопределенно пожал плечами, думая, как бы не оконфузиться окончательно, ибо картинка голой Лили стояла перед глазами – и организм начал реагировать на эту проекцию самым что ни на есть естественным образом.

Девушка тоже что-то заметила, широко улыбнулась, зацепила еще горсть розового желе, смелым движением ввела ладонь ему меж ягодицами и несколькими движениями помассировала. У Егора округлились глаза, он попытался приподняться, но неожиданно сильная рука на плече прижала его назад. Лиля, чуть склонившись, проворковала:

– Тебе мамка никогда попку не мыла?!

Она опять радостно рассмеялась, массируя двумя руками его шею и воротниковую зону. Девушка наклонилась, третий раз зачерпнула из миски желе и, поставив ее сзади себя на пол, оперлась одним коленом между ног Егора.

Он вздрогнул.

Скользкие бедра предательски разошлись, и Лиля встала сзади него на оба колена. Массируя парню спину, дошла до шеи и легла на Егора всем телом, проскользнув, прижимаясь скромными девичьими грудями, от его поясницы к лопаткам.

– Скажи, что тебе неприятно?

– Э… ну…

– Не мычи, – она приподняла зад и, заведя руку между своих ног, погладила себя внизу. – Это запах – свежести.

Вернувшись к массажу воротниковой зоны, она вновь опустила таз и накатывающим, упругим движением вперед по-мужски вошла в Егора.

Лицо парня исказила гримаса ужаса и боли. Он рванулся вверх, но было поздно. Ее кисти сжали его горло, упертые в лопатки локти стали опорой рычага, Лиля потянула его назад и выгнула дугой с опасным хрустом. Крепкие стопы плотно уперлись в задние перила лавки, и она начала, убыстряясь, содомировать егеря упругими толчками.

Егор пытался вначале оторвать ее руки, потом отжаться, вывернуться, сбросить ее с себя, но тщетно – он был жестко зафиксирован, словно распят на хитром ложе нечеловеческой силой.

Лиля ускорила темп. Наконец забилась в конвульсиях и вдруг, судорожно задрожав, замерла. Застыв на несколько секунд, чуть ослабила хватку. Егор, резко выдохнув, набрал полную грудь, чуть не порвав себе легкие, но заорать не успел – тиски сомкнулись вновь.

Начав опять теперь уже редкие и глубокие толчки, девушка басовито прошипела ему в ухо:

– Сейчас будет немножечко больно – надо потерпеть, любимый…

Егор заполошно забился. Если раньше в его движениях была логика, то сейчас он просто молотил руками по перилам и по лавке, неоштукатуренной стене, срывая ногти и разбивая пальцы. Его правая нога, раздирая в кровь колено и стопу, беспомощно драла серый бетон.

Лиля стала меняться. Ее лицо осунулось, глаза ввалились, а следом и щеки. Шея съеживалась, обтягивая жилы и позвонки. Следом выперли ключицы, обвисли тонкой кожицей девичьи груди, выперла грудина с ребрами. На глазах спортивная девчонка превращалась в жутковатую анорексичку.

Менялся и Егор. Его начало раздувать, вначале живот, потом грудь.

Парень стал терять сознание, тогда с последним толчком Лиля вдруг замерла и резким рывком на себя переломила ему позвоночник. Опустившись на Егора, она сложила руки меж его лопатками, положила на них голову, закрыла глаза и расплылась в блаженной улыбке.

* * *

Через окошко из четырех зеленоватых стеклоблоков в баньку заглянуло сереющее небо. Тварь подняла голову, потом села и аккуратно слезла с тела Егора. Ничего и близко похожего на вчерашнюю Лилю: жуткий жилистый скелет с висящей кожей и отвисшими кожаными мешками. Тыквенные груди свисали до пояса, а жировой фартук – ниже колен, как и отвисшие ягодицы. Даже щеки лежали на плечах.

Покачиваясь и держа равновесие, тело дошло до кушетки в комнате. Осмотрело две банки с матовыми растворами – один бледно-розовый, второй светло-розовый с желтоватым оттенком. Легло, разложило расплывающиеся холодцом жировые мешки. Надело клеммы, металлическое обручье на голову, разложило по себе электроды, включило приборы, воткнуло иголку первой капельницы в вену локтевой ямки и закрыло – глаза.

На лавке в баньке осталась плоская кожаная доска с костями и ссохшимся полупереваренным ливером, бывшая еще ночью Егором.

* * *

Где-то в полдень, когда солнце стало нагревать окна и комнату, тварь открыла глаза. Вытащила иглу, сбросила клеммы, упруго прошла в спортзал и встала перед зеркалом. Из отражения на нее смотрела прежняя Лиля, поправившаяся на полцентнера. Тело было некрасиво: от былой грации и следа не осталось. Она походила на мужика, занятого тяжелым физическим трудом, обросшего дурным, диким мясом, на тяжелый торс которого насадили красивую девичью головку.

Тварь внимательно рассмотрела себя в разных проекциях и потом, вздохнув, легла на скамейку. Бесстыже разведя ноги и зацепившись стопами за упоры, легко подхватила две двухпудовые гири и, положив их, словно эполеты, на плечи, начала качать пресс, поочередно прижимая локти к противоположным коленкам.

### Цвет снежный

Второй раз покружив у старой водонапорной башни, Дробуш еще раз подошел к железной двери, придирчиво осмотрел винтовой замок, косо перечеркивающей ее напополам стальной полосой. Два амбарных и врезной замок. Все старое, много лет не пользованное, ржавое и безо всяких признаков вскрытия. Следы возле башни были только свежие – Степановы.

Спустившись на Магистральную, капитан раскурил трубку и снова осмотрелся.

Справа начинались собачевские дачи, а за ними нахлобученские окраины. Ниже, подпирая небо столбами белого дыма, лежала Цвинтаревка и ее кладбище. За ним начинался предлесник. Зеленозеровское урочище темнело медвежьей тушей прямо перед капитаном. Оно тянулось влево по Магистральной от водонапорной башни, заброшенной метеостанции, Курятов-хутора, птицефермы и до самого Медвежаткино, подпираемого Корчагинским лесмассивом.

И вот где-то здесь, в Зеленозеровском урочище или, будь она неладна, Цвинтаревке, пропал Егор.

Степан докурил, выбил чашу о поднятый каблук сапога, спрятал трубку в карман и еще раз осмотрелся. Уж было собрался поворачивать назад, как что-то его привлекло. Милиционер развернулся влево и, сделав двумя руками козырек надо лбом, вгляделся в сторону заброшенной метеостанции. Постоял, посмотрел и решительно зашагал вперед.


Шел минут тридцать. Не доходя с полкилометра, остановился и удивленно сдвинул шапку на затылок. С отстоящей от дороги метеостанции никакой дымок не поднимался – старую железную трубу давно увезли на металлолом, а новой не видно. Тем не менее кто-то вставил новые окна во вчера еще мертвые провалы и даже их застеклил.

Постоял, подумал.

Подошел сбоку, осмотрел двор. Его почистили, убрали пеньки демонтированного после войны оборудования. Лишь торчали из снега редкие бетонные столбцы старого забора да свисавшая местами с него ржавая проволока. Новые, крашенные суриком окна странно смотрелись на стенах покрытой мшистым грибком, давно заброшенной бетонной коробки.

Входная дверь тамбура тоже оказалась новой, в тон оконным рамам.

Степан встал чуть сбоку в нескольких метрах от двери и прислушался – окон фасад не имел. Когда услышал шум, шагнул назад и опустил правую руку в карман шинели.


Дверь открылась. Из нее вынырнула голова Лили. Потом вышла и сама, укутавшись в постовой тулуп с опущенным воротником. Встала на крыльце, сказала:

– А я и думаю, кто тут шастает под окнами? – и звонко рассмеялась.

– Ты кто такая? – не улыбнувшись, бросил старший оперуполномоченный.

– Лиля…

– Фамилия?

Она чуть склонила голову набок.

– А вы кто и чего спрашиваете?

– Фамилия?! – с нажимом повторил капитан.

– Власоязова…

– Кто еще в доме?

– Никого. Папа…

– Вперед и засохни! – перебил милиционер и двинулся на нее.

Степан был пониже, но крепок на кулак, плюс жизненный опыт и полтора десятилетия, мягко говоря, непростой работы давали ему железобетонную внутреннюю уверенность в том, что он враз угомонит эту – пусть высокую и физически крепкую – девку.

Лиля не двинулась с места.

– А вы правда милиционер?!

Капитан достал левой рукой удостоверение, раскрыл и поднял так, чтобы она смогла прочитать.

– Так бы сразу и сказали! – улыбнулась она. – Заходите, гостем будете. Дядя Степа-милиционер! – хохотнула Лиля и, развернувшись, вошла в тамбур.

Капитан проследил за ее спиной, прежде чем войти, успел заглянуть в горницу и, наконец, переступил порог.

Лиля повесила тулуп на вешалку, переобулась и, отойдя, встала на ковер в центре комнаты.

– Раздевайтесь, я вас сейчас чаем напою. У меня еще и…

– Стой где стоишь! – остановил ее Дробуш. – Что там? – он кивнул на две двери противоположной стены.

– Душ, туалет, кладовые…

Милиционер слева направо осмотрел или, скорее, ощупал глазами помещение, каждый элемент, предмет и деталь, временами задерживаясь, как, например, на печи, мебели и оборудовании.

Наконец вцепился взглядом в деваху, два раза пройдя по ней с макушки до помпонов на тапках.

Она заметно отличалась и от своего ночного, и от утреннего вариантов. Вновь появилась талия, с ней пришла и грациозность. Мощные руки, плечи. Маленькие груди сосочками выпирали из-под обтягивающей тело мастерки. Чуть пополнели розовые щеки, но это все ее не портило – она по-прежнему была ослепительно красива, несмотря на атлетичное сложение.

– Спортсменка?

– Ага! – рассмеялась она. – КМС! – Лиля подняла руки, напрягла бицепсы и свернула торс набок, демонстрируя милиционеру напряженные «крылья» – широчайшие мышцы и надпись «СССР» на спине.

– Ядро толкаешь?

– Не! – она вновь засмеялась. – Пловчиха: коронка баттерфляй и эстафеты, четыре по сто, сугубо…

– Что ты здесь делаешь? – прямо смотря ей в глаза, оборвал Степан.

– Ну… Это наш дом, жить мы тут будем…

– Мы – это кто?

– Папа, мама, я.

– Кто родители?

– Мама фармацевт, декан факультета. Папа врач, торакальный хирург.

– А ты?

– В институте учусь.

– В каком?

– У мамы в меде.

– Вы из областного, что ли?

– Ну да…

– А здесь что делаете?

– Мама инфаркт перенесла. Мед выкупил этот сарай в междулесье и весь участок метеостанции, отремонтировал его, теперь наша дача будет. Сад посадим, двор и дом обустроим, заживем…

Капитан, не отходя от дверей, глянул еще раз на печь и выжидающе посмотрел на Лилю.

– Давайте я вам чаю сделаю? С коньячком?! – она сделал движение к буфету.

– Стоять, сказано! И харэ мне тут му-му пороть!!!

– Злой вы какой-то, дядя Степа, – по-детски оттопырила она нижнюю губку. – Обижусь я на вас.

– Завали поддувало, а то я тебя сейчас сам обижу до кровавой пердоты…

Он еще раз осмотрел комнату и вновь уперся взглядом в Лилю.

– Одевайся, со мной пойдешь.

– У меня нет здесь одежды. Папа забрал, говорит, дескать, чтоб не шлялась.

– Ничего, тулуп теплый… Собирайся, сказал! – начиная свирепеть, скомандовал капитан.

Она шагнула навстречу.

– Вот послу…

– Ни с места! – рявкнул он, вырывая ствол из кармана.

Она отшатнулась назад, оборонительно подняв ладони.

– Давайте я вам паспорт отдам, а завтра Папа приедет, и мы сами вдвоем к вам придем. Я вообще ничего не знаю о помещении и как его оформляли!!!

Она решительно двинулась к буфету, открыла верхнюю дверцу, достала паспорт, раздраженно швырнула темно-зеленую книжицу в центр стола и отошла на пару шагов назад.

– И Папе я таки пожалуюсь на вас! Устроили тут допрос: угрозы, следствие, пистолетом пугают… ОБХСС какой-то! – обиженно отвернулась она.


День у Степана не задался с самого утра. Без малого месяц бесконечной гонки вымотали его физически и эмоционально. Вторые сутки на ногах, пропажа Егора, очень непростое общение с начальством – он был на грани и держался исключительно на морально-волевых, но цепь ошибок сегодняшнего дня неумолимо запустила маховик неизбежного.

Он подошел к столу, взял левой паспорт и опустил глаза. Молниеносным рывком Лиля метнулась к Дробушу и от бедра, не размахиваясь, влепила слева ошеломительную оплеуху. Раздался грохот пистолетного выстрела. Его лицо сложилось словно резиновая губка, а голова метнулась к плечу. Второй раз выстрелить не успел. Словно отвертку, от плеча и без размаха, она обрушила ребро сжатой в кулак правой ладони ему в ключицу. Раздался хруст, капитан начал оседать, но и этого не довершил. Тварь, заступив за его спину правой, зажала тело опера ногами словно в клещи и, ухватив обеими руками за подбородок и затылок, с хрустом свернула Степану шею.


Постояла, посмотрела. Присела на корточки, рассматривая пистолет, лежавший рядом с телом, – от него в карман тянулся кожаный ремешок. Она взяла оружие в руки и понюхала. Потом, придерживая большим пальцем курок, нажала на спусковой крючок и спустила его с боевого взвода. Поставила на предохранитель и засунула «макаров» назад в правый карман его мышиной шинели.