Yu. Elisey
ПРЕВОСХОДСТВО

Глава первая

КНИГА ВТОРАЯ

ПРЕВОСХОДСТВО

ПРОЛОГ.

Белизна. Первым, что вернулось ко мне после долгого, проваливающегося в бездну беспамятства, была ослепительная, агрессивная, стерильная белизна. От неё немилосердно резало глаза, а веки казались свинцовыми, склеенными сухими корками. Эта белизна была чужой, искусственной. Она не имела ничего общего с тем темным, маслянистым, удушливым маревом Гнезда, которое, казалось, навсегда въелось под мою кожу.

Я глубоко вздохнул, и легкие обожгло до боли. Но это был не трупный, приторно-сладкий воздух подземных коллекторов. Пахло спиртом, въедливой хлоркой, кварцем и свежевыстиранным, жестким от крахмала постельным бельем. Запахами цивилизации. Запахами, которые нормальные люди привыкли ассоциировать с безопасностью.

Я лежал на узкой койке в городской больнице №3, на четвертом этаже, в палате для «тяжелых». Сюда нас с Костей доставил случайный водитель попутного грузовика. Как нам потом рассказали, он подобрал нас у самой границы Зоны — двух грязных, оборванных, полубезумных призраков, бредущих вдоль обочины в предрассветном тумане. Я помнил этот момент смутно: фары, бьющие в лицо, тяжелый запах дизеля и то, как сильно я цеплялся за плечо Кости.

Официальный медицинский диагноз в моей белой пластиковой карте, висевшей на спинке кровати, гласил: «Крайнее истощение, сильное обезвоживание, реактивный психоз на фоне перенесенного сверхсильного стресса». Врачи, чинно расхаживавшие по палате во время утренних обходов, лишь сокрушенно качали головами. Разглядывая наши анализы и показатели крови, они искренне удивлялись, как мы вообще выжили, проведя столько времени в заброшенных шахтах без еды и чистой воды. Они списывали всё на чудо и крепкую молодость.

Если бы они только знали, какая бездна смотрела на нас из той темноты. Если бы они знали, что именно удержало в нас жизнь.

Следователи в серой форме приходили трижды. Они садились на скрипучие стулья возле моей койки, доставали казенные папки и задавали вопросы — скучные, сухие, протокольные. Их интересовали факты, даты, хронология.

— Где остальные двое? — спрашивал один из них, устало потирая переносицу. — Димитрий Попов? Сергей Волков? Где ваши товарищи, Артём?

— Не знаю, — ответил я тогда в сотый, наверное, раз, мертвым взглядом уставившись в растрескавшуюся побелку потолка. Голос был чужим, надтреснутым, словно шелест сухой листвы. — Мы разделились. Был обвал в главном коллекторе. Темнота, паника… Мы просто потерялись. Мы с Костей ползли на свет. Остальных я больше не видел.

Это была ложь. Чистая, выверенная, стерильная ложь, похожая на этот белый бинт, стягивающий мою изрезанную руку. Но правда… правда просто не поместилась бы ни в один официальный протокол. Она разорвала бы их аккуратные бланки, она свела бы этих сытых, пахнущих дешевым табаком следователей с ума. Как рассказать им про Сердце? Про черные нити? Про то, во что превратился Димон? Я молчал, стискивая зубы до крошева.

Костю держали отдельно, в соседнем крыле, в закрытом боксе. Медсестры шептались, что его состояние гораздо хуже: он почти всё время молчал, отказывался от еды и часами смотрел в одну точку на стене, не моргая. Но его анализы приводили врачей в суеверный восторг. На консилиумах они с удивлением отмечали феноменальную, почти противоестественную скорость регенерации тканей. Рана на его шее — глубокий, рваный след туда, куда в пещере попал черный яд Гнезда — затягивалась прямо на глазах. Через неделю там не осталось даже рубца, только аккуратная, идеально ровная розовая полоска новой кожи.