# Жены и дочери

Элизабет Гаскелл

Элизабет Гаскелл (1810–1865) – одна из самых известных писательниц Викторианской эпохи, автор романов «Север и Юг», «Мэри Бартон», «Крэнфорд». Роман «Жены и дочери» – последнее ее произведение, история взросления пылкой и доверчивой девушки Молли Гибсон. В этом очаровательном романе раскрывается панорама типичного английского провинциального городка со всеми его комичными персонажами и нелепыми условностями, уютными чаепитиями и приемами в графском поместье, браками по расчету и муками неразделенной любви.

Впервые в России текст сопровождается иллюстрациями выдающихся английских художников – Джорджа Дюморье и Мэри Уилхаус.

© И. Б. Проценко, перевод, 2014

© А. В. Глебовская, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

## Глава 1. Утро праздничного дня

Если начать словами старой детской присказки, то… в некотором государстве было графство, а в том графстве – город, а в том городе – дом, а в том доме – комната, а в той комнате – кровать, а в кровати лежала девочка, и, хотя она уже давно проснулась и ей не терпелось встать, сделать это она не решалась из страха перед невидимой грозной властью в соседней комнате, по имени Бетти, чей сон не полагалось тревожить, пока часы не пробьют шесть и она не проснется сама «точно как часы», и тогда уж – конец покою в доме. Было июньское утро, и даже в этот ранний час солнце уже наполняло комнату светом и теплом.

Напротив маленькой, в белой кисее кровати Молли Гибсон стояла на комоде грубоватая подставка для шляп, а на нее был надет капор, заботливо прикрытый, чтобы случайно не запылился, большим носовым платком из ткани столь надежной и плотной, что, находись под ним какое-нибудь хрупкое изделие из вуали, кружева и цветов, оно бы (если вновь воспользоваться лексиконом Бетти) «мигом перекосоротилось». Но капор был из прочной соломки, и украшала его лишь простая белая лента, которая, огибая основание тульи, спускалась вниз двумя концами так, чтобы их можно было завязывать. И все же внутри капора была аккуратная оборочка, каждую складку которой Молли знала наизусть, – не сама ли она с величайшим усердием закладывала их накануне вечером? А разве не было на этой оборочке голубого бантика, самого ее первого, самого изящного украшения, о каком она когда-либо могла мечтать?

Но вот и шесть часов! Об этом бодрым, приятным перезвоном возвестили церковные колокола, призывая каждого к дневным трудам, как делали это уже сотни лет. Молли вскочила с постели, маленькими босыми ступнями пробежала через комнату, сдернула с подставки на комоде платок и вновь увидела капор – обещание праздничного, радостного дня. Она перебежала к окну и, подергав раму, распахнула его. В саду под окном уже высохла роса на цветах, но влага еще поднималась от высокой травы в сенокосных лугах, что начинались прямо за садовой изгородью. По одну сторону от дома раскинулся городок Холлингфорд, на улицу которого выходила парадная дверь дома мистера Гибсона, и над крышами городка уже курились тонкие струйки и облачка дыма из труб тех домов, где хозяйки успели пробудиться и готовили завтрак для кормильцев семьи.

Все это Молли Гибсон видела, но, видя все это, думала только об одном: «Ах! День будет погожий! А я так боялась, что он никогда-никогда не наступит, а если и наступит, так пойдет дождь».

Сорок пять лет тому назад детские радости в маленьком провинциальном городке были очень просты, и за прожитые Молли долгие двенадцать лет еще ни разу не случалось события столь огромной важности, как то, что приближалось сейчас. Правда, бедняжка уже лишилась матери, что оставило тяжелый след на всей ее жизни, но это едва ли можно назвать событием – в том смысле, в котором слово здесь употреблено, – и к тому же она тогда была еще слишком мала, чтобы вполне осознать случившееся. Радостным же событием, которого она сегодня с нетерпением ожидала, было то, что ей впервые предстояло принять участие в некоем ежегодном празднестве Холлингфорда.

Один край маленького, беспорядочно раскинувшегося городка незаметно переходил в поля и перелески вблизи от сторожки привратника на въезде в обширный парк, где располагалось жилище милорда и леди Камнор – графа и графини, как их именовали в городке, – и где в значительной степени сохранялся феодальный уклад, сказывавшийся во множестве повседневных проявлений, весьма забавных с нынешней точки зрения, но исполненных серьезности и значительности в те дни. Дело было еще до принятия Билля о реформе, но два-три наиболее просвещенных землевладельца в Холлингфорде порой вели между собой долгие беседы либерального толка, а еще в графстве жила большая и влиятельная семья, члены которой принадлежали к партии тори и время от времени соперничали на выборах с вигами Камнорами. Казалось бы, упомянутые выше либерально настроенные жители Холлингфорда могли, по крайней мере в мыслях, допускать возможность отдать голоса Хели-Харрисону и таким образом проявить свою независимость. Ничуть не бывало. Граф был хозяином поместья, владел значительной частью земли, на которой стоял город; его самого и его домочадцев кормили, лечили и по большей части одевали добрые горожане Холлингфорда; их отцы, деды и прадеды всегда голосовали за старшего сына из поместья Камнор-Тауэрс, и, следуя по стопам предков, каждый горожанин отдавал голос своему сеньору, совершенно не принимая в расчет такую безделицу, как политические убеждения.


В те времена, еще до появления железных дорог, это был отнюдь не редкий пример влияния, каким крупный землевладелец мог пользоваться среди более скромных соседей, и это влияние было благом там, где главенствующее семейство обладало такими достойными нравственными качествами, какими отличались Камноры. Граф и графиня ожидали по отношению к себе безоговорочного послушания, простосердечную любовь горожан принимали как должное и были бы поражены до немоты, застыли бы в изумлении, вспоминая с ужасом о французских санкюлотах, кошмаре их юности, осмелься кто-нибудь из обитателей Холлингфорда противопоставить свое мнение или намерение мнению или намерению графа. Но поскольку желаемое послушание и почтение им оказывали, они многое делали для города, были обычно снисходительны, а часто – внимательны и добры к своим вассалам. Лорд Камнор не был высокомерным хозяином поместья. Порой ему случалось, слегка потеснив управляющего имением, брать бразды правления в свои руки, к немалой досаде агента, который был, к слову сказать, слишком богат и независим, чтобы особенно дорожить местом, где его распоряжения нарушались из-за склонности милорда «совать свой нос куда не надо» (как непочтительно высказывался управляющий в домашнем кругу), каковое выражение означало, что граф сам задавал вопросы своим арендаторам и использовал свидетельство собственных глаз и ушей касательно некоторых мелочей в деле управления своей собственностью. Но арендаторы только больше любили милорда за эту его привычку. Лорд Камнор всегда был не прочь посплетничать, удачно сочетая это с умением уклоняться от личного вмешательства в отношения между старым управляющим и арендаторами. Но надо сказать, графиня своей неподражаемо величественной манерой искупала эту слабость графа. Впрочем, раз в год она склонна была к снисходительности. Вместе с высокородными дамами, своими дочерьми, она открыла школу – не такую, как школы наших дней, где мальчики и девочки из семей фабричных рабочих и мастеровых нередко получают лучшие знания, нежели их более высокородные сверстники. Скорее, эту школу нам бы следовало назвать «трудовой»: в ней девочек обучали искусно шить, быть отменными горничными, неплохими кухарками, но прежде всего опрятно носить своеобразную форменную одежду благотворительного заведения, совместно изобретенную дамами из Камнор-Тауэрс, – белый чепец, белую шейную косынку, клетчатый передник, синее платье, – вежливо приседать и говорить: «Как прикажете, сударыня», что было de rigueur[1].

Поскольку графиня отсутствовала в Камнор-Тауэрс бóльшую часть года, она бывала рада привлечь к своей школе сочувственный интерес жительниц Холлингфорда, намереваясь прибегать к их помощи в качестве опекунш в те долгие месяцы, на которые вместе с дочерьми покидала поместье. И многие не отягощенные обязанностями дамы из почтенных семейств городка откликались на зов повелительницы, с готовностью предоставляя свои услуги и сопровождая их бурным шепотом суетливых восхвалений. «Как великодушно со стороны графини! Как это похоже на дорогую графиню – всегда думать о других!» и т. д. При этом считалось, что ни один приезжий по-настоящему не видел Холлингфорда, если его не приводили в школу графини и он не проявлял должного восторга при виде аккуратных маленьких учениц и еще более аккуратных образцов их рукоделия, представленных для обозрения. В знак признательности каждое лето назначался торжественный день, когда – с любезным и величавым гостеприимством – леди Камнор и ее дочери принимали всех школьных опекунш в Тауэрс, огромном фамильном доме, стоявшем в аристократическом уединении посреди обширного парка, одна из сторожек которого была обращена в сторону городка. Порядок ежегодного празднества был таков. Около десяти часов утра одна из карет имения выезжала из поместья, направляясь к домам тех жительниц городка, которым хозяева намеревались оказать честь; их собирали по одной или по две, пока не заполнится карета, затем карета возвращалась в имение через распахнутые ворота, стремительно проезжала по гладкой, окаймленной деревьями дороге, и стайку нарядно одетых дам высаживали на ступени величественной лестницы, ведущей к массивным дверям Камнор-Тауэрс. Затем карета вновь отправлялась в город, чтобы забрать новую группу дам в их лучших нарядах, и возвращалась с ними – и так, пока все общество не собиралось в доме или в прекрасных садах поместья. После демонстрации всевозможных чудес, с одной стороны, и изъявлений восторга – с другой, подавалось угощение, вслед за тем еще некоторое время демонстрировались и вызывали должное восхищение сокровища, находящиеся в доме. Ближе к четырем часам подавали кофе, и это было сигналом к появлению кареты, которая развозила всех гостей по домам, куда они возвращались со счастливым ощущением прекрасно и полезно проведенного дня, но и в некотором утомлении от длительного старания сохранять подобающую обстановке манеру поведения и разговора. Леди Камнор и ее дочери испытывали чувство самодовольства и притом некоторое утомление, каковые всегда следуют за сознательными усилиями вести себя так, чтобы доставить наибольшее удовольствие обществу, в котором находишься. Впервые в жизни Молли Гибсон предстояло оказаться в числе гостей в Камнор-Тауэрс. Она была еще слишком мала для того, чтобы опекать школу, так что оказаться в поместье ей предстояло по другому поводу. Случилось, что однажды лорд Камнор, в очередной раз отправившись «совать свой нос куда не надо», повстречал мистера Гибсона, известного всей округе врача, когда тот выходил из дома одного фермера, как раз навстречу входящему туда милорду. Желая задать доктору один небольшой вопрос (лорд Камнор редко упускал возможность, встретив знакомого, задать ему какой-нибудь вопрос, не всегда выслушивая ответ, – такова была его манера беседовать), он дошел вместе с доктором до сарая, где к металлическому кольцу в стене была привязана докторская лошадь. Там же, сидя прямо и уверенно на своем маленьком лохматом пони, дожидалась отца Молли. Серьезные глаза девочки удивленно и широко раскрылись при появлении и явном приближении графа: в ее детском представлении этот седовласый, краснолицый, несколько неуклюжий человек был чем-то средним между архангелом и королем.

– Ваша дочка, Гибсон? Славная девчушка. Сколько лет? Пони, однако, неухоженный, – добавил он, похлопывая пони по спине. – Как тебя зовут, моя милая? Как я сказал, у него, к сожалению, большая задолженность по арендной плате, но если он действительно болен, то надо мне приглядеть за Шипшенксом – а то он уж больно суров в деловых вопросах. Так что у него за болезнь? А ты приезжай к нам на школьный прием в четверг, крошка, – как тебя зовут? Непременно пришлите ее или привезите, Гибсон. И поговорите со своим конюхом – я уверен, этого пони в прошлом году не подпаливали, ведь так? Не забудь про четверг, малышка, – как тебя зовут? – мы с тобой договорились, верно?

И граф поспешил прочь, заметив в дальнем конце двора старшего сына фермера.

Мистер Гибсон сел в седло, и они с Молли отправились в путь. Некоторое время ехали молча. Потом она негромко и несколько робко спросила:

– Можно мне поехать, папа?

– Куда, дорогая? – спросил он, отвлекаясь от своих профессиональных забот.

– В Камнор-Тауэрс, в четверг, ты же слышал. Этот джентльмен, – она стеснялась произносить его титул, – пригласил меня.

– А тебе хотелось бы, дорогая? Мне всегда казалось, что это довольно утомительное развлечение – утомительный день, я хочу сказать… начинается так рано… и жара, и все прочее…

– О папа! – укоризненно сказала Молли.

– Так, значит, ты хотела бы поехать?

– Да, если можно! Ты же слышал – он меня пригласил. Как ты думаешь – можно? Он меня целых два раза пригласил.

– Ну что ж, давай посмотрим, что тут у нас получается… Да, я думаю, мы как-нибудь это устроим, если тебе так хочется, Молли.

Потом они снова замолчали. Спустя некоторое время Молли сказала:

– Как ты решишь, папа… я и правда хочу поехать… но это для меня не так уж важно.

– Звучит несколько запутанно. Но я полагаю, ты хочешь сказать, что готова не ехать, если окажется затруднительно тебя туда доставить. Это я, однако, легко смогу устроить. Так что считай дело решенным. Не забудь – тебе понадобится белое платье. Лучше всего скажи Бетти, что тебя пригласили, а она позаботится о том, чтобы ты выглядела опрятно.

Мистеру Гибсону нужно было предпринять кое-какие шаги, чтобы чувствовать себя совершенно спокойно относительно поездки Молли на празднество в Тауэрс, и каждый из них требовал с его стороны некоторых хлопот. Но ему очень хотелось порадовать дочку, и потому на следующее утро он отправился верхом в Тауэрс под предлогом визита к заболевшей горничной, на самом же деле – чтобы попасться на глаза миледи и получить от нее подтверждение приглашения, сделанного Молли лордом Камнором. Время для этого он выбрал с врожденной дипломатичностью, к которой, сказать по правде, часто прибегал в своих сношениях с этим знатным семейством. Он въехал на конюшенный двор около двенадцати часов, незадолго до второго завтрака, но уже после того, как улеглось волнение, связанное с прибытием почты и обсуждением содержимого почтовой сумки. Поставив лошадь в конюшню, он вошел в дом через заднюю дверь: с этой стороны он назывался «Домом», а с парадного фасада – «Тауэрс». Он навестил свою пациентку, дал необходимые указания экономке, а затем отправился, неся в руке редкий полевой цветок, на поиски одной из молодых дам Трэнмир в сад, где – как он ожидал и рассчитывал – оказалась и леди Камнор. Она попеременно пересказывала дочери содержание только что вскрытого письма, которое держала в руке, и давала садовнику указания относительно высаживаемых в грунт растений.

– Я приехал проведать Нэнни и воспользовался случаем, чтобы привезти леди Агнес растение, которое, как я ей говорил, растет на Камнорском болоте.

– Я вам очень благодарна, мистер Гибсон. Мама, взгляните! Это та самая Drosera rotundifolia, которую я так долго хотела найти.

– Да, в самом деле, очень мила – только ведь я ничего не понимаю в ботанике. Няне, я надеюсь, уже лучше? Мы никак не можем допустить, чтобы хоть кто-то из прислуги болел на будущей неделе, – дом будет полон людей, а тут еще Дэнби готовятся нагрянуть. Приезжаем сюда на Троицу побыть две недели в тишине и покое, оставив половину прислуги в городе, но едва пройдет слух, что мы здесь, как начинаются бесконечные письма о том, как все жаждут глотка свежего воздуха или как, должно быть, прекрасно в Тауэрс весной. И должна сказать, во всем этом виноват в первую очередь лорд Камнор: как только мы здесь оказываемся, он тут же начинает объезжать всех соседей и приглашать их приехать и погостить несколько дней.

– Мы вернемся в город в пятницу, восемнадцатого числа, – сказала леди Агнес тоном утешения.

– Ах да! Как только справимся с этим приемом для школьных опекунш. Но до этого счастливого дня еще целая неделя.

– Да, кстати, – сказал мистер Гибсон, воспользовавшись удачным поворотом в беседе. – Я встретил вчера милорда на ферме Кросс-Триз, и он был так добр, что пригласил мою дочурку, которая была со мной, приехать сюда на прием в четверг. Для девочки, я уверен, это было бы большой радостью.

– Ну что же, если милорд позвал ее, я полагаю, она может приехать, но я бы предпочла, чтобы он иногда поумерил свое гостеприимство! Не то что мы не рады вашей девочке, но вы знаете, на днях он встретил младшую мисс Браунинг, о существовании которой я прежде никогда не слыхала.

– Она опекает школу, мама, – сказала леди Агнес.

– Ну, возможно, и так. Я ведь не говорю, что она этого не делает. Я знала, что есть одна опекунша по фамилии Браунинг, но я понятия не имела, что их две. Но уж конечно, как только лорд Камнор услышал, что есть еще вторая, ему непременно понадобилось пригласить и ее; теперь придется посылать карету туда и обратно четыре раза, чтобы всех их привезти. Так что ваша дочка, мистер Гибсон, вполне может приехать, и я буду очень рада повидать ее ради вас. Я надеюсь, она сможет поместиться между этими двумя дамами Браунинг? Договоритесь с ними. И непременно поставьте няню на ноги к будущей неделе.

Когда мистер Гибсон уже уходил, леди Камнор окликнула его вдогонку:

– О! Между прочим, Клэр здесь – вы ведь помните Клэр? Когда-то давно она была вашей пациенткой.

– Клэр? – повторил он недоумевающим тоном.

– Разве вы ее не помните? Мисс Клэр, наша бывшая гувернантка, – сказала леди Агнес. – Служила у нас лет двенадцать или четырнадцать тому назад, еще до замужества леди Каксхейвен.

– Ах да, – вспомнил он. – Мисс Клэр, которая перенесла скарлатину. Очень хрупкая девушка. Но мне помнится, она вышла замуж.

– Да, – сказала леди Камнор. – Эта глупышка не ценила того, что имеет, а ведь мы все так любили ее. Взяла и вышла замуж за бедного викария и стала зваться миссис Киркпатрик, но мы всегда продолжали называть ее Клэр. А потом он умер, оставил ее вдовой, и теперь она гостит здесь у нас, а мы все ломаем голову, как бы помочь ей найти возможность зарабатывать на жизнь, не разлучаясь с ребенком. Она где-то здесь, в саду, если пожелаете возобновить знакомство.

– Благодарю вас, миледи. К сожалению, сейчас не смогу. У меня сегодня много визитов. Боюсь, я и так уже непростительно долго здесь задержался.

Как ни длительна была его поездка в этот день, вечером он все же посетил обеих мисс Браунинг, чтобы договориться о совместном с ними визите Молли в Тауэрс. Сестры, высокие, привлекательные дамы не первой молодости, никогда не упускали случая оказать любезность доктору-вдовцу.

– Ах господи! Мистер Гибсон, да мы будем просто в восторге, если она поедет с нами. О чем тут спрашивать? – сказала старшая мисс Браунинг.

– Я, право, ночами не сплю – так жду этой поездки, – сказала мисс Фиби. – Знаете, я ведь никогда там прежде не бывала. Сестра ездила туда много раз, но вот каким-то образом, хотя мое имя значится в списке опекунш целых три года, графиня никогда не упоминала меня в своей записке, а вы ведь понимаете: я не могла взять да и поехать в такое место сама, без всякого приглашения, – правда же?

– Я говорила Фиби в прошлом году, – вмешалась ее сестра, – что это всего лишь недосмотр, если можно так выразиться, со стороны графини и что ее светлость будет очень огорчена, когда не увидит Фиби среди школьных опекунш, но, видите ли, Фиби очень деликатна, мистер Гибсон, и, как я ее ни убеждала, она так и не захотела поехать и осталась дома, и уверяю вас, все удовольствие в тот день было для меня омрачено воспоминанием о лице Фиби: когда я уезжала, она стояла у окна, чуть не плача, – вы просто не поверите.

– Я действительно поплакала, когда ты уехала, Салли, – сказала мисс Фиби. – Но все равно, по-моему, я была права, что не поехала, если меня не звали. Правда, мистер Гибсон?

– Безусловно, – ответил он. – И видите, вы едете туда в этом году, а в прошлом году в тот день шел дождь.

– Да-да! Я помню! Я тогда стала наводить порядок у себя в ящиках комода, чтобы взять себя в руки, так сказать, и была настолько занята этим, что даже вздрогнула, когда услышала, как дождь барабанит в окна. «Боже мой! – подумала я. – Что будет с сестрицыными атласными белыми туфельками, если ей придется ходить по мокрой траве после такого дождя?» Знаете, я так восхищалась ее элегантными туфельками, а она взяла да и подарила мне в этом году белые атласные туфельки точь-в-точь как у нее.

– Молли должна надеть лучшее из того, что у нее есть, – сказала старшая мисс Браунинг. – Мы бы могли, если она захочет, одолжить ей какие-нибудь бусы или искусственные цветы.

– Молли поедет в опрятном белом платье, – сказал мистер Гибсон с некоторой поспешностью, поскольку не разделял представления сестер Браунинг о хорошем вкусе и не желал, чтобы его девочка была одета в соответствии с их предпочтениями. Сам он предпочитал вкус своей старой служанки Бетти как более подобающий – оттого что более простой.

В голосе мисс Браунинг прозвучал легчайший оттенок недовольства, когда она, выпрямив спину, сказала:

– Ну что ж, хорошо. Стало быть, так.

А мисс Фиби добавила:

– Молли всяко будет выглядеть очень мило, в чем бы она ни была, – уж это точно.

## Глава 2. Впервые в великосветском обществе

В десять часов утра долгожданного четверга карета из Камнор-Тауэрс отправилась в путь. Молли была готова задолго до первой поездки, хотя было условлено, что за ней и сестрами Браунинг приедут не раньше последнего, четвертого захода. Ее лицо, отмытое до блеска, сияло чистотой; кружевные панталончики, платье, ленты были белы как снег. На плечах лежала черная накидка, прежде принадлежавшая матери, вся обшитая пышным кружевом и казавшаяся причудливой и старомодной на ребенке. Впервые в жизни на руках ее были лайковые перчатки – до сих пор она носила только нитяные. Перчатки были слишком велики для ее маленьких, в ямочках рук, но, поскольку, как сказала Бетти, новые ей еще когда купят, все было хорошо. От долгого утреннего ожидания ее то и дело охватывала дрожь, а раз она даже чуть не потеряла сознание. Сколько бы Бетти ни твердила ей, что котелок не закипит, покуда на него смотришь, Молли не отводила глаз от извилистой улицы, и через два часа карета наконец приехала за ней. Ей пришлось сидеть на самом краешке, чтобы не помять новые платья сестер Браунинг, но не слишком выдвигаясь вперед, чтобы не причинить неудобства толстой миссис Гудинаф и ее племяннице, занимавшим переднее сиденье кареты, так что возможность сидеть для нее вообще была весьма сомнительна, и вдобавок к этому Молли чувствовала, что занимает очень заметное место, в самой середине экипажа, привлекая к себе взгляды всего Холлингфорда. День был слишком праздничным, чтобы обычная работа в городке шла своим чередом. Служанки глазели из верхних окон, жены лавочников стояли в дверях, жены работников выбегали из своих домишек с младенцами на руках, а ребятня, которая была еще слишком мала, чтобы вести себя уважительно при виде графской кареты, провожала ее радостными воплями. Привратница придержала открытые ворота и низко присела перед ливрейными лакеями. Теперь, когда они въехали в парк и впереди показался Камнор-Тауэрс, среди дам в карете воцарилось молчание, прерванное только один раз негромким замечанием племянницы миссис Гудинаф, когда карета остановилась перед двойным полукругом высоких ступеней, ведущих к входным дверям.

– По-моему, это называется «внешняя лестница», не так ли? – спросила эта дама, приехавшая в Холлингфорд из другого города.

Единственным ответом ей было одновременное «ш-ш-ш!» ее спутниц. Молли стало не по себе, и она почти пожалела, что не осталась дома. Но ее стеснительность постепенно прошла, когда все общество отправилось прогуляться по прекрасному поместью, подобного которому она и вообразить не могла. Лужайки зеленого бархата, купающиеся в солнечном свете, тянулись во все стороны, уходя к деревьям искусно разбитого парка; если и были изгороди и разделительные канавы между напоенными солнцем мягкими коврами зеленой травы и густым сумраком лесных деревьев за ними, Молли они были не видны, а незаметный переход тщательно возделанной красоты в лесное буйство имел для нее неизъяснимое очарование. Около дома были различные стены и изгороди, но их сплошь покрывали вьющиеся розы, жимолость и другие ползучие растения, как раз начинавшие буйно цвести. Были цветочные клумбы – алые, малиновые, голубые, оранжевые россыпи цветов на зелени газонов. Молли крепко держалась за руку мисс Браунинг, пока они бродили по саду в обществе еще нескольких дам, под предводительством одной из дочерей семейства, которую, казалось, слегка забавляли бурные изъявления восторга по поводу каждого увиденного места и предмета. Молли, как и подобало ее возрасту и положению, не говорила ни слова, но время от времени глубоко вздыхала от всего переполненного сердца. Они подошли к длинному, сверкающему стеклами ряду оранжерей и теплиц, где их ожидал помощник садовника. Оранжереи занимали Молли куда меньше, чем цветы на открытом воздухе, но у леди Агнес был более научный склад ума, и она так долго и подробно повествовала о том, как редко встречается это растение или каких методов культивации требует то растение, что Молли почувствовала сначала сильную усталость, а потом и дурноту. Некоторое время она стеснялась заговорить, но наконец, опасаясь еще большего конфуза, если расплачется или упадет, повалив подставку с драгоценными цветами, она потянула за руку мисс Браунинг и прошептала:

– Можно я выйду на воздух, в сад? Мне здесь трудно дышать!

– Да-да, конечно, милочка. Тебе это все, наверно, еще трудно понимать, дорогая, но это очень интересно и поучительно, и во всем этом очень много латинских слов.

Она поспешно обратилась опять в сторону леди Агнес, чтобы более уже не пропустить ни слова из ее лекции об орхидеях, а Молли повернула назад и вышла из удушливой жары оранжереи. На свежем воздухе она почувствовала себя лучше и – без всякого надзора, на свободе – принялась переходить от одного прелестного уголка к другому, то в открытом парке, то в каком-нибудь уединенном цветнике, где слышно было лишь пение птиц да плеск центрального фонтана и кроны деревьев заключали в кольцо голубое июньское небо. Она шла, не более задумываясь, где находится, чем бабочка, перелетающая с цветка на цветок, пока наконец не устала и ей не захотелось вернуться в дом, но она не знала, как это сделать, а кроме того, боялась встречи со всеми этими незнакомыми людьми, когда рядом не будет ни той ни другой мисс Браунинг. Жаркое солнце до боли напекло ей голову. Она увидела поблизости, на лужайке, могучий, широко раскинувший ветви кедр. Густая тень под его ветвями манила к себе. В тени стояла грубая скамья. Усталая и обессилевшая, Молли опустилась на нее и вскоре уснула.

Проснулась она внезапно и тут же вскочила со скамьи. Рядом стояли две дамы и говорили о ней. Они были ей совершенно незнакомы, и в смутной уверенности, что сделала что-то недозволенное, а также изнуренная голодом, усталостью и утренними волнениями, она расплакалась.

– Бедная девочка! Заблудилась. Она, я уверена, приехала с кем-то из Холлингфорда, – сказала та дама, что выглядела постарше.

Ей, казалось, было около сорока, хотя на самом деле – не более тридцати лет. У нее были грубоватые черты и весьма суровое выражение лица, одета она была в чрезвычайно роскошное утреннее платье. Ее низкий, невыразительный голос в иных кругах общества назвали бы грубым, но такое определение было неприменимо к леди Каксхейвен, старшей дочери графа и графини. Другая дама выглядела моложе, но была в действительности несколькими годами старше. По первому взгляду на нее Молли подумала, что никого красивее еще никогда не видала, и дама в самом деле была очаровательна. И голос ее был мягким и сострадательным, когда она ответила леди Каксхейвен:

– Бедняжка, она явно перегрелась, да еще в таком тяжелом и плотном капоре. Дай-ка я развяжу его, моя милая.

Молли решилась объяснить:

– Я Молли Гибсон. Я приехала сюда с двумя мисс Браунинг.

Более всего она страшилась, что ее сочтут незваным гостем.

– Мисс Браунинг? – вопросила леди Каксхейвен, обращаясь к своей спутнице.

– Я думаю, это те две высокие, полные молодые женщины, о которых говорила леди Агнес.

– А, очень может быть. Я видела, как она взяла несколько человек на свое попечение. – Потом, снова взглянув на Молли, леди Каксхейвен спросила: – Ты что-нибудь ела, дитя, с тех пор как приехала? Ты очень бледна. Или это от жары?

– Я совсем ничего не ела, – жалобно сказала Молли; до того как заснула, она и в самом деле была очень голодна.

Дамы тихо посовещались, и старшая властным голосом, каким она, кстати сказать, все время и говорила со своей спутницей, сказала:

– Посиди здесь, дорогая, а мы вернемся в дом, и Клэр принесет тебе что-нибудь поесть прежде, чем ты попытаешься дойти обратно, – тут не меньше четверти мили.

Они ушли, а Молли осталась сидеть смирно, ожидая обещанного посланца. Она не знала, кто такая Клэр, и ей уже не очень хотелось есть, но она чувствовала, что не сможет дойти сама, без чьей-нибудь помощи. Наконец она увидела, что красивая дама возвращается в сопровождении лакея с небольшим подносом.

– Посмотри, как добра леди Каксхейвен, – сказала та, которую звали Клэр. – Она сама собрала для тебя этот дивный второй завтрак. А теперь постарайся съесть его, и тебе сразу станет лучше, дорогая… Можете не ждать, Эдвардс, я захвачу с собой поднос.

На подносе лежали хлеб, холодная курятина и кисть винограда, стояли варенье, стакан вина и бутылка газированной воды. Молли протянула маленькую, дрожащую руку к воде, но оказалась слишком слаба, чтобы удержать бутылку. Клэр поднесла воду к ее губам, и Молли сделала большой глоток, который освежил ее. Но есть она не смогла – попыталась, но не смогла. У нее слишком болела голова. У Клэр был растерянный вид.

– Поешь хотя бы винограда – он тебе сейчас полезнее всего. Ты должна непременно постараться что-нибудь съесть, иначе я не знаю, как мне с тобой добраться до дома.

– У меня так болит голова, – сказала Молли, с трудом поднимая на нее печальный взгляд.

– О боже, как это некстати! – сказала Клэр все тем же мягким и нежным голосом, совсем не так, как если бы она сердилась, а лишь высказывая очевидную истину. Молли почувствовала себя очень виноватой и очень несчастной. Клэр продолжала с легким оттенком раздражения в голосе: – Видишь ли, я просто не знаю, как мне с тобой быть, если ты не поешь так, чтобы у тебя хватило сил дойти до дома. Я эти три часа бегаю из конца в конец по всему парку и устала – сказать не могу как и завтрак пропустила и все на свете. – Потом, словно ее осенила новая мысль, она предложила: – Ты приляг на эту скамью на несколько минут и постарайся съесть виноград, а я тебя подожду и тем временем смогу слегка перекусить. Ты в самом деле не хочешь курятины?

Молли послушалась и, лежа на скамье, пощипывала виноград и наблюдала, с каким аппетитом дама справилась с курятиной и вареньем, а также выпила стакан вина. Она была так хороша и изящна в своем глубоком трауре, что даже ее поспешность в еде – как будто она опасалась, что кто-то придет и застанет ее врасплох за этим занятием, – не помешала маленькой наблюдательнице восхищаться ею и всем, что она делает.

– А теперь, дорогая, ты готова идти? – спросила дама, доев все, что было на подносе. – Я смотрю, ты почти прикончила виноград – вот и славно. Теперь, если ты дойдешь со мной до бокового входа, я отведу тебя ко мне в комнату, и там ты приляжешь на часок-другой, а если поспишь, твоя головная боль совсем пройдет.

Они отправились в путь. Клэр несла поднос, отчего Молли чувствовала себя неловко, но не решалась предложить свою помощь, потому что дорога отнимала у нее все силы. «Боковым входом» был лестничный марш, ведущий из закрытого для посторонних цветника в выстланный циновками холл, или прихожую, куда выходило множество дверей и где хранились легкие садовые инструменты, а также луки и стрелы, принадлежавшие молодым дамам семейства. Леди Каксхейвен, должно быть, видела, как они подходили к дому, поскольку встретила их в холле, как только они вошли.

– Как она себя чувствует? – спросила леди Каксхейвен, а затем, взглянув на пустые тарелки и стаканы, добавила: – Смотрите-ка, я вижу, это оказалось совсем не лишним! Вы, Клэр, добры, как всегда, но все же надо было предоставить кому-нибудь из слуг нести этот поднос – в такую жару жизнь и без того тяжела.

Молли хотелось бы, чтобы ее очаровательная провожатая сказала леди Каксхейвен, что сама помогла ей справиться с обильным завтраком, но той подобная мысль, казалось, и в голову не пришла. Она лишь проговорила:

– Бедняжка! Она еще не вполне оправилась – говорит, что у нее болит голова. Я хочу уложить ее у себя в комнате – пускай поспит немного.

Молли, проходя мимо леди Каксхейвен, заметила, как та что-то с усмешкой сказала Клэр, и девочка невольно мучилась мыслью, что сказанное звучало удивительно похоже на «Переела, я полагаю», однако ей было слишком нехорошо, чтобы долго терзаться этим, и, при ее головной боли, небольшая белая кровать в прохладной и приятной комнате выглядела так отрадно… Муслиновые занавеси время от времени мягко вздымались, и напоенный ароматами цветов воздух проникал в комнату через открытые окна. Клэр укрыла ее легкой шалью и задернула шторы. Когда она выходила из комнаты, Молли приподнялась на кровати и сказала:

– Пожалуйста, сударыня, сделайте так, чтобы они не уехали без меня. Попросите, пожалуйста, кого-нибудь разбудить меня, если я усну. Я должна вернуться вместе с обеими мисс Браунинг.

– Не беспокойся, милая. Я обо всем позабочусь, – сказала Клэр, обернувшись в дверях и посылая маленькой встревоженной Молли воздушный поцелуй. Затем она ушла и больше уже о девочке не думала.

Карета подъехала к половине пятого, немного раньше обычного, по приказанию леди Камнор, которая внезапно почувствовала усталость от обязанности развлекать гостей и раздражение от их бесконечных восторгов по поводу всего без разбора.

– Почему бы не отправить обе кареты, мама, и не избавиться от них от всех разом? – сказала леди Каксхейвен. – Эта рассылка группами невообразимо утомительна.

И в конце концов, без всякой методы и с великой поспешностью, гостей отправили по домам всех разом. Старшая мисс Браунинг поехала в карете, а мисс Фиби вместе с несколькими другими дамами разместили в просторном семейном экипаже из тех, что сейчас мы назвали бы «омнибусом». Каждая из сестер была уверена, что Молли Гибсон поехала с другой, тогда как в действительности она в это время крепко спала на кровати миссис Киркпатрик, урожденной Клэр.

Наконец горничные пришли прибрать в комнате. Их разговор разбудил Молли, и она села на кровати, пытаясь убрать волосы со вспотевшего лба и понять, где находится. Она соскочила на пол и спросила у изумленных женщин:

– Скажите, пожалуйста, когда мы уедем домой?

– Господи спаси и помилуй! Кто бы мог подумать, что здесь кто-то есть! Вы приехали с дамами из Холлингфорда, дорогая? Они уже больше часа как уехали!

– Ой! Что же делать? Дама, которую зовут Клэр, обещала разбудить меня вовремя. Папа будет беспокоиться, где я, а что скажет Бетти – я просто не знаю!

Девочка расплакалась, и горничные обеспокоенно и с явным сочувствием переглянулись. И в эту минуту из коридора послышались приближающиеся шаги миссис Киркпатрик. Она негромким и мелодичным голосом напевала какую-то итальянскую песенку, направляясь в свою спальню, чтобы переодеться к обеду. Одна горничная сказала, многозначительно взглянув на другую: «Лучше предоставить это ей», и они пошли заниматься своим делом в другие комнаты.

Миссис Киркпатрик открыла дверь и остолбенела при виде Молли.

– Боже мой! Я совсем забыла про тебя! – произнесла она наконец. – Нет-нет, только не плачь, а то станешь совсем некрасивой. Конечно, я должна уладить то, что ты проспала, и, если мне не удастся отправить тебя в Холлингфорд сегодня, ты останешься ночевать у меня, а завтра утром мы уж как-нибудь постараемся отправить тебя домой.

– А как же папа? – со слезами воскликнула Молли. – Он любит, чтобы я готовила для него чай. И ночной рубашки у меня нет.

– Давай не будем устраивать трагедию из того, что сейчас не исправить. Я одолжу тебе ночную рубашку и все, что нужно на ночь, а твой папа как-нибудь сегодня обойдется без приготовленного тобой чая. А ты постарайся в другой раз не проспать в чужом доме – не всегда повезет оказаться среди таких гостеприимных людей, как здесь. И вот что: если ты перестанешь плакать и будешь себя хорошо вести, я попрошу для тебя разрешения прийти к десерту вместе с молодым мистером Смитом и младшими барышнями. Ты пойдешь в детскую и выпьешь с ними чая, а потом ты должна вернуться сюда, причесаться и привести себя в порядок. По-моему, для тебя большая удача побывать в таком великолепном доме. Многие маленькие девочки могут только мечтать об этом.

Все это она говорила, переодеваясь к обеду – снимая утреннее черное платье, накидывая халат, распуская по плечам длинные мягкие каштановые волосы, оглядывая комнату в поисках различных деталей туалета, – и речь ее лилась потоком, легко и непринужденно.

– У меня своя маленькая дочка, дорогая! Она бы что угодно отдала за то, чтобы жить здесь, в доме лорда Камнора, вместе со мной, а вместо этого она вынуждена проводить каникулы в школе, а у тебя такой грустный вид из-за того только, что тебе придется задержаться здесь на одну ночь. Я действительно была ужасно занята с этими утомительными… я хочу сказать – с этими добрыми дамами из Холлингфорда, и нельзя же помнить обо всем сразу.

Молли – в конце концов, она была всего лишь ребенок – при упоминании о маленькой дочке миссис Киркпатрик перестала плакать и отважилась спросить:

– Вы замужем, сударыня? Мне показалось, она называла вас Клэр.

Миссис Киркпатрик отозвалась с веселым оживлением:

– Правда, я не похожа на замужнюю женщину? Все удивляются. И однако, я вдова вот уже семь месяцев. У меня нет ни одного седого волоса, а у леди Каксхейвен, хотя она моложе меня, их сколько угодно.

– А почему они называют вас «Клэр»? – спросила Молли, ободренная ее добродушием и разговорчивостью.

– Потому что я жила у них, когда еще была мисс Клэр. Не правда ли, приятное имя? Я вышла замуж за мистера Киркпатрика. Он был всего лишь викарий, бедняга, но из очень хорошей семьи, и, если бы трое из его родственников умерли бездетными, я была бы женой баронета. Но Провидение не сочло это возможным, а мы всегда должны покоряться тому, что им предначертано. Два его двоюродных брата женились, обзавелись большими семьями, а бедный дорогой Киркпатрик умер, оставив меня вдовой.

– И у вас маленькая дочка? – спросила Молли.

– Да – моя милая Синтия. Жаль, что вы не можете познакомиться. Она теперь мое единственное утешение. Я покажу тебе ее портрет, когда будем ложиться спать, но сейчас мне пора идти. Нельзя заставлять леди Камнор ждать, а она просила меня спуститься вниз пораньше и помочь занять некоторых гостей. Я сейчас позвоню в этот колокольчик, и, когда придет горничная, попроси ее, чтобы она отвела тебя в детскую и сказала няне, которая служит у леди Каксхейвен, кто ты. И тогда ты будешь пить чай с маленькими барышнями, а потом придешь вместе с ними к десерту. Ну вот. Мне жаль, что ты проспала и о тебе забыли, но поцелуй меня и больше не плачь – ты ведь довольно привлекательная девочка, хотя и не такая яркая, как Синтия… Ах, вот и вы, няня! Будьте так добры, отведите эту юную леди – как твоя фамилия, моя дорогая? Гибсон? – мисс Гибсон к миссис Дайсон, в детскую, и попросите, чтобы она позволила ей выпить там чая вместе с молодыми барышнями и послала вместе с ними к десерту. Я сама все объясню миледи.

Сумрачное лицо няньки просветлело, когда она услышала фамилию Гибсон, и, получив от Молли подтверждение, что та действительно «докторская дочка», она проявила гораздо большую готовность исполнить распоряжение миссис Киркпатрик, чем проявляла обычно.

Молли была услужливой девочкой и любила детей. Так что, пока она находилась в детской, все шло хорошо: она была послушна указаниям верховной власти и даже оказалась полезной для миссис Дайсон, развлекая простенькими фокусами самого младшего из детей, пока его братьев и сестер наряжали в кружева и муслин, бархат и широкие блестящие ленты.

– Ну, мисс, – сказала миссис Дайсон, когда все ее подопечные были готовы, – могу я что-нибудь сделать для вас? У вас ведь нет с собой другого платья, не так ли?

Разумеется, другого платья у нее здесь не было, а если бы и оказалось, то нисколько не наряднее, чем это – из плотной белой кисеи. Поэтому она лишь вымыла лицо и руки и позволила няне расчесать и надушить ей волосы. Ей казалось, что лучше бы уж она осталась на всю ночь в парке и спала под красивым и спокойным кедром, чем подвергаться непонятному испытанию, которое называлось «прийти к десерту» и явно считалось как у детей, так и у нянек главным событием дня. Наконец появился лакей с приглашением, и миссис Дайсон, шелестя шелковым платьем, призвала под свои знамена сопровождающих и возглавила шествие к дверям столовой.

В ярко освещенной комнате за накрытым столом расположилось большое общество. Нарядные маленькие детишки мгновенно разбежались к матерям, к тетушкам, к друзьям, и только Молли не к кому было бежать.

– Что это за высокая девочка в грубом белом платье? Она ведь не член семьи, я полагаю?

Дама, к которой обращен был вопрос, поднесла к глазам лорнет, посмотрела на Молли и опустила его:

– Должно быть, француженка. Я знаю, что леди Каксхейвен искала девочку-француженку, чтобы она воспитывалась вместе с ее дочерьми и они бы с детства усвоили хорошее произношение. Бедняжка, у нее такой странный, неухоженный вид!


Говорившая, которая сидела рядом с лордом Камнором, сделала Молли знак подойти. Молли пробралась к ней, как в спасительную гавань. Но когда дама заговорила с ней по-французски, она густо покраснела и очень тихо сказала:

– Я не понимаю по-французски. Я просто Молли Гибсон, сударыня.

– Молли Гибсон! – громко произнесла дама таким тоном, словно это многое объясняло.

Лорд Камнор услышал слова и тон, каким они были сказаны.

– Вот оно что! – воскликнул он. – Так это ты – та маленькая девочка, что спала на моей постели?

Этот вопрос он задал, подражая зычному голосу медведя из сказки, но Молли, не читавшая «Трех медведей», вообразила, что он разгневан всерьез и, дрожа, придвинулась ближе, словно ища убежища, к той доброй даме, что подозвала ее к себе. Лорд Камнор имел обыкновение, набредя на то, что считал шуткой, не упускать ее, пока она не износится до дыр, и все то время, что дамы оставались в комнате, он не давал Молли пощады, поминая Спящую красавицу, Семерых спящих и всех прочих знаменитых спящих, что приходили ему на память. Он и понятия не имел, как мучительны были его шутки для впечатлительной девочки, которая и так уже считала себя жалкой грешницей оттого, что не сумела вовремя проснуться. Если бы Молли умела сопоставлять факты, она легко нашла бы для себя оправдание, припомнив, что миссис Киркпатрик твердо обещала вовремя ее разбудить, но девочка думала лишь о том, что никому не нужна в этом роскошном доме и всем кажется незваной гостьей, которой здесь нечего делать. Раз или два она принималась гадать, где сейчас отец и скучает ли по ней, но, представив себе знакомую счастливую обстановку родного дома, она почувствовала комок в горле и, опасаясь расплакаться, поняла, что не должна давать воли своим чувствам. При этом инстинкт подсказывал ей, что раз уж она оказалась в Тауэрс, то чем меньше беспокойства она причинит, чем меньше будет на виду, тем лучше.

Она последовала за дамами, выходящими из столовой, робко надеясь, что никто ее присутствия не заметит. Но это оказалось невозможно: она сейчас же сделалась предметом разговора между устрашающей леди Камнор и ее доброй соседкой за столом.

– Вы знаете, я приняла эту юную леди за француженку, как только ее увидела. У нее темные волосы и ресницы и бледное лицо – это можно встретить в некоторых частях Франции. А я знаю, что леди Каксхейвен пыталась найти образованную девушку в качестве компаньонки ее детям.

– Нет! – отозвалась леди Камнор с очень суровым видом, как показалось Молли. – Она дочь нашего доктора из Холлингфорда, приехала сегодня утром со школьными опекуншами, перегрелась на солнце, уснула в комнате у Клэр и умудрилась проспать – проснулась, когда все кареты уже были отправлены. Мы отошлем ее домой завтра утром, но сегодня пришлось оставить ее здесь. Клэр была так добра, что предложила на ночь взять ее к себе.

Все это было сказано обвинительным тоном, от которого у Молли по всему телу пошли мурашки. В эту минуту к ней подошла леди Каксхейвен. У нее был такой же низкий голос и такая же резкая и властная манера речи, как у матери, но за ними Молли почувствовала несравненно большую доброту.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? Вид у тебя сейчас получше, чем был тогда, под кедром. Так, значит, сегодня ты останешься здесь? Клэр, как вы думаете – сможем мы найти среди книг с гравюрами что-нибудь интересное для мисс Гибсон?

Миссис Киркпатрик скользящей походкой поспешила туда, где стояла Молли, всячески выказывая ей словами и жестами ласковое внимание, пока леди Каксхейвен перебирала тяжелые фолианты, отыскивая то, что могло бы заинтересовать девочку.

– Бедняжка! Я видела, как ты входила в столовую с застенчивым видом. Мне хотелось подозвать тебя, но я не могла сделать тебе знак – лорд Каксхейвен как раз рассказывал мне о своих путешествиях. Ах, вот отличная книга – «Портреты» Лоджа[2]. Давай-ка я сяду рядом с тобой и буду тебе рассказывать, кто это и что о них известно. Не затрудняйте себя, дорогая леди Каксхейвен, – я займусь ею. Пожалуйста, предоставьте ее мне!

От последних ее слов Молли бросило в жар. Лучше бы они оставили ее в покое, не старались изо всех сил проявлять к ней доброту, «не затрудняли бы себя» ради нее! От этих слов миссис Киркпатрик она, казалось, утратила благодарность, которую чувствовала к леди Каксхейвен, старавшейся чем-нибудь развлечь ее. Конечно же, она для них обуза, и ей вообще не следовало здесь быть.

Вскоре миссис Киркпатрик позвали аккомпанировать пению леди Агнес, и Молли удалось по-настоящему хорошо провести несколько минут. Она могла, никем не замечаемая, оглядывать комнату, и уж конечно, нигде, кроме как в доме у короля, не могло быть ничего роскошнее и великолепнее. Большие зеркала, бархатные занавеси, картины в золоченых рамах и множество хрустальных люстр украшали просторный салон, где группами располагались леди и джентльмены в блистательных туалетах. Молли вдруг вспомнила о детях, вместе с которыми входила в столовую и к числу которых, как считалось, принадлежала, – где они? Ушли спать час назад по молчаливому сигналу матери. Молли подумала: а не могла бы и она уйти, если только сумеет найти дорогу назад, в безопасное убежище – спальню миссис Киркпатрик? Но она сидела на некотором расстоянии от двери, вдали от миссис Киркпатрик, с которой чувствовала себя более связанной, чем с кем-либо другим, и далеко от леди Каксхейвен, от грозной леди Камнор и добродушного шутника-лорда. Поэтому Молли оставалась на месте, переворачивая страницы с картинками, которых не видела, и от покинутости среди всего этого великолепия на сердце у нее становилось все тяжелее и тяжелее. Вошел лакей и, оглядевшись, направился к миссис Киркпатрик, которая сидела за роялем, в центре музыкального кружка, с готовностью аккомпанируя каждому певцу, приятно улыбаясь и охотно исполняя все пожелания. Теперь же эта дама направилась в уголок, где сидела Молли, и сказала:

– Ты знаешь, дорогая, за тобой приехал твой папа и привел с собой пони, чтобы отвезти тебя домой. Получается, что я теряю свою маленькую соседку – ведь тебе, я полагаю, надо ехать?

Ехать! Какой мог быть вопрос? Молли вскочила, дрожа от нетерпения, сияющая, готовая закричать от радости. Но следующие слова миссис Киркпатрик привели ее в чувство:

– Нужно подойти к леди Камнор, дорогая, пожелать ей доброй ночи и поблагодарить ее светлость за доброту. Она стоит возле той статуи и разговаривает с мистером Куртенэ.

Да! Там она и стояла – в сорока шагах – в сотне миль отсюда! Нужно было пересечь все это пустое пространство и обратиться к ней!

– Это непременно нужно? – жалобно и умоляюще спросила Молли.

– Да. И поторопись, ведь в этом нет ничего ужасного, – сказала миссис Киркпатрик несколько резче, чем прежде, – не забывая, что ее ждут у рояля, и торопясь поскорее сложить с себя свою обязанность.

Молли молча постояла с минуту, а потом, подняв на нее глаза, тихо спросила:

– Пожалуйста, не могли бы вы пойти вместе со мной?

– Хорошо, пойдем, – сказала миссис Киркпатрик, видя, что ее согласие будет, пожалуй, наилучшим способом поскорее закончить дело. Она взяла Молли за руку и по пути, проходя мимо группы людей у рояля, с улыбкой произнесла в своей очаровательно-светской манере: – Наша маленькая приятельница застенчива и скромна, и она хочет, чтобы я проводила ее к леди Камнор пожелать ей доброй ночи. За ней приехал ее отец, и она уезжает.

Что было после, Молли уже не узнала, потому что при этих словах она вырвала руку у миссис Киркпатрик и, шагнув в сторону леди Камнор, великолепной в своем лиловом бархате, сделала реверанс – почти как школьница – и сказала:

– Миледи, приехал мой папа, и я уезжаю, и я желаю вам доброй ночи, миледи, и благодарю вас за вашу доброту. То есть, я хочу сказать – за доброту вашей светлости, – поправилась она, припомнив наставления сестер Браунинг относительно требований этикета при обращении к графам, графиням и их достопочтенным потомкам, полученные утром по дороге в Тауэрс.

Она выбралась каким-то образом из салона, и, когда впоследствии думала об этом, ей казалось, что она так и не простилась ни с леди Каксхейвен, ни с миссис Киркпатрик, ни «со всеми прочими», как непочтительно определила их про себя.

Мистер Гибсон сидел у экономки; и вот Молли вбежала в комнату, приведя в некоторое замешательство величавую миссис Браун. Она обвила руками шею отца:

– О папа, папа, папа! Я так рада, что ты приехал. – И она расплакалась, почти истерически гладя руками его лицо, словно желая увериться, что он здесь.

– Ну какая ты глупышка, Молли! Не думала же ты, что я оставлю свою девочку на всю жизнь в Тауэрс? Ты поднимаешь такой шум из-за того, что я приехал за тобой, как будто так и подумала. Собирайся поскорее. И надень свой капор. Миссис Браун, не найдется ли у вас шали, или пледа, или какой-нибудь накидки, которую можно было бы надеть вместо нижней юбки и заколоть булавкой?

Он ни словом не упомянул о том, что вернулся домой с долгого объезда пациентов всего лишь полчаса назад, вернулся голодный, в надежде пообедать, но – обнаружив, что Молли не возвратилась из Тауэрс, – погнал усталую лошадь к сестрам Браунинг, которых застал в виноватом и беспомощном смятении. Не дожидаясь конца их слез и извинений, он галопом помчался домой, приказал сменить лошадь и оседлать пони для Молли и, хотя Бетти окликала его, чтобы он взял юбку для верховой езды, когда он еще был всего в десяти шагах от двери конюшни, ускакал, «что-то бормоча, – по словам конюха Дика, – страх как сердито».

Миссис Браун достала собственную бутылку вина и тарелку с собственным кексом прежде, чем Молли вернулась из долгого путешествия в комнату миссис Киркпатрик «чуть не в четверти мили отсюда», как сообщила экономка нетерпеливому отцу, пока тот ждал, когда его девочка спустится вниз при всем утреннем параде, уже несколько утратившем блеск новизны. Мистер Гибсон был любимцем обитателей Тауэрс, как это обыкновенно бывает с семейными врачами, несущими надежду на облегчение во времена тревоги и страданий, а миссис Браун, которая была подвержена приступам подагры, особенно радовалась случаю угодить ему, когда он давал ей такую возможность. Она даже вышла к конюшне, чтобы заколоть шаль на Молли, сидевшей на своем лохматом пони, и отважилась, когда они отъезжали, высказать осторожное предположение:

– Пожалуй, дома ей будет приятнее, мистер Гибсон.

Как только они выехали в парк, Молли хлестнула пони, заставив его пуститься во всю прыть. Мистер Гибсон наконец окликнул ее:

– Молли! Мы около кроличьих нор – здесь опасно так быстро ехать. Остановись.

Когда она натянула поводья, он поехал рядом:

– Мы въезжаем в тень под деревьями, и ехать здесь быстро не следует.

– Папа! Я еще никогда в жизни так не радовалась. Я чувствовала себя там будто горящая свечка, когда ее накрывают гасильником.

– В самом деле? А откуда тебе известно, как чувствует себя свечка?

– Мне не известно, но я так чувствовала. – И, помолчав, она добавила: – Я так рада, что я здесь! Так хорошо ехать на свободе, под открытым небом, на свежем воздухе, и так хорошо приминать траву в росе и чувствовать, как она пахнет. Папа! Ты здесь? Я тебя не вижу.

Он поравнялся с ней и поехал рядом. Думая, что ей, быть может, страшно ехать в такой темноте, он накрыл ее руку своей.

– Мне так хорошо тебя чувствовать! – сказала она, крепко сжимая его руку. – Папа, я хотела бы, чтобы у меня была цепь, как у Понто, такой длины, как твоя самая длинная поездка, – я смогла бы прикрепить нас двоих к ее двум концам, и, когда ты был бы мне нужен, я могла бы ее потянуть. А если бы ты не захотел приехать, ты мог бы потянуть в ответ, но я бы знала, что ты знаешь, что ты мне нужен, и мы бы никогда друг друга не потеряли.

– Я несколько запутался в твоем плане. Подробности, в том виде, как ты их изложила, не вполне ясны, но, если я правильно понял, я должен передвигаться по округе, как ослы на общинном выгоне, с привязанной к задней ноге веревкой.

– А мне не обидно, что ты называешь меня веревкой, лишь бы мы были связаны вместе.

– Но мне-то обидно, что ты называешь меня ослом, – ответил он.

– Я тебя так не называла. Во всяком случае, я этого не имела в виду. Но все равно – как хорошо знать, что можно грубить когда хочется!

– Так вот чему ты научилась в изысканном обществе, где провела весь этот день? А я-то ожидал увидеть тебя такой вежливой и церемонной, что даже прочел несколько глав из «Сэра Чарльза Грандисона»[3], чтобы поднять себя до достойного уровня!

– Ни за что в жизни я не хотела бы стать лордом или леди!

– Ну, на этот счет могу тебя успокоить: ты определенно никогда не станешь лордом, и тысяча шансов против одного, что не станешь леди – в том смысле, в каком ты это понимаешь.

– Я бы теряла дорогу всякий раз, как надо было сходить за капором, или уставала бы от длинных коридоров и огромных лестниц еще до того, как выйду на прогулку.

– Но у тебя была бы горничная.

– Знаешь, папа, по-моему, горничным еще хуже, чем леди. Я бы, пожалуй, согласилась быть экономкой.

– Да, запасы варенья и всякие сладости всегда под рукой, – задумчиво ответил отец. – Но знаешь, миссис Браун говорила мне, что часто мысли об обедах не дают ей уснуть. Так что следует принять в расчет такое неудобство. Впрочем, на всяком жизненном поприще есть свои тяжкие заботы и обязанности.

– Да, пожалуй, – серьезно ответила Молли. – Я знаю. Бетти всегда говорит, что я ее в могилу сведу тем, что пачкаю платья зеленью, когда лезу на вишню.

– Вот и мисс Браунинг говорила, что довела себя до головной боли, думая о том, как они оставили тебя одну. Боюсь, ты для них сегодня – страшнее докторского счета. А как это все случилось, гусенок?

– Я пошла посмотреть сад – он такой красивый! – и заблудилась, и села отдохнуть под большим деревом, а тут подошла леди Каксхейвен, а с нею эта миссис Киркпатрик, и миссис Киркпатрик принесла для меня угощение, а потом уложила меня спать на своей кровати – я думала, что она придет и разбудит меня, когда надо, а она не пришла, так что все уехали без меня. А когда меня решили оставить до утра, я не хотела говорить, как я ужасно хочу домой, но все время думала о том, что ты не будешь знать, где я.

– Выходит, гусенок, праздник у тебя получился невеселый?

– Нет, утром было все хорошо. Я никогда не забуду, как было утром в саду. Но я ни разу в жизни не была такой несчастной, как потом, в этот долгий день.

Мистер Гибсон счел своим долгом нанести визит в Тауэрс, чтобы принести свои извинения и благодарность семейству, прежде чем все они уедут в Лондон. Он застал обитателей дома в предотъездных заботах, все были слишком заняты, чтобы выслушать изъявления его благодарности, все, кроме миссис Киркпатрик, которая, хотя ей и предстояло сопровождать леди Каксхейвен и нанести визит своей бывшей ученице, располагала достаточным временем, чтобы принять мистера Гибсона от имени всей семьи и заверить его самым очаровательным образом в своей благодарности за его профессиональное внимание к ней в минувшие дни.

## Глава 3. Детство Молли Гибсон

Шестнадцать лет тому назад весь Холлингфорд был взбудоражен известием о том, что мистер Холл, опытный доктор, который пользовал жителей городка уже долгие годы, собирается искать себе в помощь компаньона. Приводить какие-либо резоны по этому поводу было бесполезно, и потому викарий мистер Браунинг, управляющий лорда Камнора мистер Шипшенкс и сам мистер Холл, составлявшие мужскую мыслящую часть маленькой общины, отказались от таких попыток, полагая, что «Che sarà sarà»[4] скорее положит конец ропоту, чем многочисленные аргументы. Мистер Холл говорил своим преданным пациентам, что даже при самых сильных очках на его зрение уже нельзя полагаться, да они и сами могли заметить, что он и слышит не очень хорошо, хотя на этот счет он придерживался собственного мнения и нередко выражал сожаление о том, как неразборчиво нынче говорят люди, «словно пишут на промокашке, так что все слова вместе сливаются». И не раз у мистера Холла случались подозрительного свойства приступы – ревматизма, как он говорил, но лечение прописывал себе, как если бы это была подагра, – и тогда он не в состоянии был немедленно являться на срочные вызовы. Но при всем том – слепой, глухой и с ревматизмом – он был мистер Холл, доктор, который может вылечить все недуги (если только пациенты не умрут в ожидании его приезда), и он просто не имеет права говорить о том, что стареет и берет себе компаньона.

Он тем не менее всерьез взялся за дело: давал объявления в медицинские журналы, читал рекомендательные письма, тщательно изучал характеристики и квалификации. И как раз когда пожилые незамужние дамы Холлингфорда стали думать, что сумели убедить своего ровесника, что он молод, как прежде, он вдруг ошарашил их, приведя к ним с визитом своего нового компаньона – мистера Гибсона, и начал «всякими хитростями», как определили это дамы, вводить его в свою практику. Когда же они спрашивали: «Кто такой этот мистер Гибсон?» – ответить им могло только эхо, если бы захотело, потому что никто другой не хотел. Никто и никогда за всю его жизнь не узнал о его прошлом и о нем самом более того, что жители Холлингфорда смогли узнать в тот день, когда впервые увидели его, – что он высок ростом, серьезен, весьма привлекателен, достаточно худощав, чтобы его фигуру можно было называть изящной в те дни, когда «мускулистое христианство»[5] еще не вошло в моду; говорил он с легким шотландским акцентом и, как заметила одна почтенная дама, «в разговоре был уж очень банален», под каковым словом она подразумевала – саркастичен. Что касается обстоятельств его рождения, семьи и образования, то общество Холлингфорда склонялось к предположению, что он внебрачный сын какого-нибудь шотландского герцога и француженки. Основания для такого предположения были следующие. Он говорил с шотландским акцентом, стало быть он шотландец. У него элегантная наружность, стройная фигура, и он склонен, как говорили о нем недоброжелатели, напускать на себя важность, значит отец его был, по-видимому, какой-то знатной персоной. И, опираясь на это, ничего не было легче, чем разыгрывать гаммы предположений на всей клавиатуре сословия пэров – баронет, барон, виконт, граф, маркиз, герцог. Идти выше они не осмеливались, хотя одна старая дама, знакомая с английской историей, отважилась заметить, что, как ей кажется, «один или двое из Стюартов… гм… не всегда… гм… должным образом… себя вели, и ей представляется, что такие… гм… вещи… склонны повторяться в семьях». Но в представлении общества отец мистера Гибсона всегда оставался герцогом, не выше.

А вот мать его, по-видимому, была француженка: ведь у него такие черные волосы и такое бледное лицо, а еще – он бывал в Париже. Все это могло быть так, а могло быть и не так – никто не знал и более не узнал о нем ничего, кроме того, что сообщил им мистер Холл, а именно: что его профессиональные качества ничем не ниже моральных, что те и другие – много выше среднего, в чем мистер Холл дал себе труд удостовериться, прежде чем представил его своим пациентам. Популярность в этом мире столь же преходяща, сколь и слава, как убедился мистер Холл еще прежде, чем окончился первый год их партнерства. У него теперь было много свободного времени, чтобы нянчиться со своей подагрой и беречь свое зрение. Молодой доктор победил – почти все посылали за мистером Гибсоном. Даже в знатных домах – даже в Тауэрс, знатнейшем из всех, где мистер Холл представил своего нового партнера со страхом и трепетом, несказанно тревожась относительно его поведения и того впечатления, которое он произведет на милорда графа и миледи графиню, мистер Гибсон был принят по прошествии двенадцати месяцев с таким же уважением к его профессиональным достоинствам, какое всегда выказывали самому мистеру Холлу. Более того – и это было уже немного слишком даже для старого добряка-доктора, – мистер Гибсон однажды был приглашен в Тауэрс на обед с великим сэром Эстли[6], первым лицом в медицинской профессии! Конечно, мистер Холл также был приглашен, но у него случился приступ подагры (с тех пор как у доктора появился партнер, его ревматизм был произведен в подагру), и он не смог присутствовать на обеде. Бедный мистер Холл так до конца и не оправился от этого разочарования; после чего он смирился с тем, что стал подслеповат и глуховат, и по большей части не покидал дома в течение двух своих последних зим. Он выписал к себе свою внучатую племянницу, сироту, чтобы скрасить одинокую старость; и старый холостяк, презиравший женщин, он был благодарен за присутствие в его доме хорошенькой, приветливой Мэри Пирсон, которая была доброй, благоразумной… и более никакой. У нее возникла тесная дружба с дочерьми викария, мистера Браунинга, и мистер Гибсон нашел время близко подружиться со всеми тремя. В Холлингфорде много судачили о том, которая из барышень станет миссис Гибсон, и были весьма разочарованы, когда все разговоры о вероятностях и сплетни о возможностях брака красивого молодого хирурга завершились самым естественным на свете манером: его женитьбой на племяннице своего предшественника. Ни у той, ни у другой мисс Браунинг, при самом пристальном внимании к их наружности и манере поведения, не обнаруживалось по этому поводу ни малейших признаков чахотки. Напротив, они от души веселились на свадьбе, а вот бедная миссис Гибсон как раз умерла от чахотки – четырьмя или пятью годами позже, через три года после кончины своего дяди, когда ее единственному ребенку, Молли, было всего три года.

Мистер Гибсон редко говорил о своей потере, которую, как полагали, он ощущал. Он даже избегал всех выражений сочувствия и поспешно поднялся и вышел из комнаты, когда мисс Фиби Браунинг, впервые увидевшись с ним после его утраты, разразилась неудержимым потоком слез, который грозил закончиться истерикой. Мисс Браунинг тогда заявила, что никогда не простит его за проявленное бессердечие, но две недели спустя у нее произошло бурное объяснение со старой миссис Гудинаф, которая громким шепотом выразила сомнение в том, что мистер Гибсон глубоко чувствующий человек, судя по тому, какая у него узкая креповая лента на шляпе: она должна закрывать всю шляпу, а его шляпа видна на три четверти. Во всяком случае, старшая мисс Браунинг и мисс Фиби считали себя ближайшими друзьями мистера Гибсона, по праву своей привязанности к его покойной жене, и с радостью проявляли бы заботливый материнский интерес к девочке, не находись она под охраной недремлющего дракона в лице няньки Бетти, которая ревниво относилась к любому вмешательству в отношения между ней и ее подопечной и была особенно нетерпима и неприятна в обращении с теми дамами, которых – по их возрасту, положению и соседской близости – считала склонными «засматриваться на хозяина».

За несколько лет до начала этой истории положение мистера Гибсона – как в обществе, так и в профессии – казалось установившимся раз и навсегда. Он был вдовец, и таковым, очевидно, ему и суждено было остаться; его домашние привязанности сосредоточились на маленькой Молли, но даже по отношению к ней, даже в минуты наибольшей их душевной близости, он не был щедр на выражение своих чувств. Его самое ласковое обращение к девочке было «гусенок», и ему доставляло удовольствие озадачивать ее детский ум своим подшучиванием. К людям экспансивным он питал некоторое пренебрежение, порождаемое его профессиональным знанием о том, к каким последствиям для здоровья ведет несдержанность чувств. Обманывая самого себя, он верил, что разум его всесилен, поскольку он никогда не имел обыкновения высказываться по иным вопросам, кроме чисто интеллектуальных. Молли, однако, руководствовалась собственной интуицией. Хотя отец смеялся над ней, поддразнивал и вышучивал ее в манере, которую обе мисс Браунинг, обсуждая друг с другом наедине, называли «просто жестокой», Молли со своими маленькими горестями и радостями скорее шла к своему папе, чем даже к Бетти, этой добросердечной фурии. Подрастая, девочка научилась хорошо понимать отца, и между ними установилось восхитительное для обоих общение: наполовину шутливое, наполовину серьезное, а в целом – доверительно дружеское. Мистер Гибсон держал троих слуг: Бетти, кухарку и девушку, которая считалась горничной, но была под началом обеих старших служанок, вследствие чего жизнь ее была не проста. Трое слуг не потребовались бы, не будь у мистера Гибсона обыкновения, как до него – у мистера Холла, держать двух «учеников», как их деликатно называли в Холлингфорде, или «подмастерьев», каковыми они, по сути дела, и являлись, будучи связаны контрактом и внося немалую плату за обучение своему будущему ремеслу. Они жили в доме и занимали неловкое, двусмысленное, или, как не без некоторого основания выразилась мисс Браунинг, «недомысленное», положение. За стол они садились вместе с мистером Гибсоном и Молли, и присутствие их ужасно мешало. Мистер Гибсон не умел поддерживать общую беседу и терпеть не мог говорить по необходимости. Однако порой он ощущал некое внутреннее неудобство, словно он не исполняет должным образом своих обязанностей, когда, после того как со стола убирали скатерть, два неуклюжих юнца вскакивали с радостной поспешностью, кивали ему, что долженствовало означать поклон, сшибались в дверях, пытаясь как можно скорее выскочить из столовой, и потом было слышно, как они, топоча, несутся по коридору к приемной, давясь сдерживаемым смехом. Впрочем, внутреннее недовольство, которое он испытывал, сознавая, что не до конца выполняет свои обязанности, лишь делало его саркастические высказывания о неумелости, тупости и дурных манерах учеников более едкими, чем прежде.

Помимо прямых профессиональных указаний, он не представлял себе, что делать с этой чередой пар молодых людей, казалось судьбой предназначенных к тому, чтобы сносить осознанное мучительство от хозяина или неосознанно мучить его. Раз или два мистер Гибсон отказывался брать нового ученика, в надежде сбросить с себя это бремя, но его репутация талантливого врача распространилась настолько широко, что установленную им плату за обучение, которую сам он считал непомерной, с готовностью вносили, чтобы молодой человек в самом начале жизненного пути мог поучиться у Гибсона из Холлингфорда. Но когда Молли из малыша превратилась в девочку, когда ей было уже около восьми лет, отец осознал неловкость того, что она постоянно завтракает и обедает наедине с учениками, без его постоянного присутствия. Скорее для устранения этого неудобства, чем ради какой-либо образовательной пользы, он нанял приличную женщину, дочь городского лавочника, чья семья жила в бедности, приходить каждое утро перед завтраком и оставаться с Молли до его возвращения вечером, а если он задержится – то пока девочка не ляжет спать.

– И вот что, мисс Эйр, – заключил он свои наставления накануне того дня, когда она должна была заступить на место, – запомните следующее: вы должны подавать хороший чай молодым людям, заботиться о том, чтобы они вставали из-за стола сытыми, и – вам ведь тридцать пять лет, если я правильно запомнил? – постарайтесь сделать так, чтобы они разговаривали… не то чтобы разумно – этого от них ни вам и никому другому не добиться, но чтобы они говорили, не спотыкаясь в словах и не хихикая. Не учите Молли слишком многому; она должна уметь шить, читать, писать и считать, но я хочу, чтобы она оставалась ребенком, а если я сочту, что для нее желателен больший объем знаний, то сам позабочусь о том, чтобы дать их ей. В сущности, я не уверен, что чтение и письмо так уж необходимы. Много хороших женщин выходят замуж, ставя при этом крестик вместо имени. На мой взгляд, обучение, скорее, ослабляет здравый смысл, но приходится, однако, уступить предрассудкам общества, мисс Эйр, так что можете учить девочку читать.

Мисс Эйр слушала молча, в недоумении, но исполненная решимости подчиняться указаниям доктора, о чьей доброте она и ее семья знали не понаслышке. Она заваривала крепкий чай, щедро наполняла тарелки молодых людей в отсутствие мистера Гибсона, как и в его присутствии, она находила способ разговорить их всякий раз, как хозяина не было дома, беседуя с ними на обыденные темы в своей приятной, непритязательной манере. Она учила Молли читать и писать, но честно старалась сдерживать ее интерес во всех других областях знаний. Лишь ценой долгой и трудной борьбы Молли мало-помалу сумела убедить отца позволить ей брать уроки французского и рисования. Он всегда опасался, что она станет чрезмерно образованной, но тревога его была напрасна: наставники, приезжавшие в маленькие провинциальные городки вроде Холлингфорда сорок лет тому назад, не были такими уж великими знатоками в своем искусстве. Раз в неделю девочка посещала танцевальный класс в общей зале главной гостиницы города «Герб Камноров». Поскольку отец пресекал любое ее интеллектуальное устремление, она читала каждую попадавшую ей в руки книгу с таким восторгом, словно она была запретной. Для своего общественного положения мистер Гибсон обладал необычно хорошей библиотекой. Медицинская часть ее была Молли недоступна, так как хранилась в приемной, но все другие книги она или прочла, или попыталась прочесть. Ее летним местом для занятий было то сиденье, устроенное в развилке ветвей вишни, что оставляло на ее платьях уже упоминавшиеся пятна зелени, угрожавшие свести Бетти в могилу. Невзирая на «червя, сокрытого в бутоне», Бетти была крепка, бодра и полна сил. Она являлась той ложкой дегтя, что портила бочку меда для мисс Эйр, которая во всем остальном была совершенно счастлива, найдя такое достойное и хорошо оплачиваемое занятие. Бетти, хотя в принципе и согласилась с хозяином, когда он сказал ей о необходимости нанять гувернантку для своей маленькой дочери, яростно противилась любому разделу власти и влияния, если речь шла о той, что была для нее предметом забот, божьим наказанием и единственной радостью с тех самых пор, как умерла миссис Гибсон. С самого начала Бетти заняла позицию цензора всего, что говорит и делает мисс Эйр, и не давала себе труда таить неодобрение в сердце своем. Она невольно уважала терпение и усердие доброй леди, ибо именно «леди» мисс Эйр и была, в лучшем смысле этого слова, хотя в Холлингфорде в ней видели лишь дочь лавочника. И все же Бетти вилась вокруг нее с назойливостью комара, всегда готовая к чему-нибудь придраться, если не ужалить. Защита пришла к мисс Эйр с той стороны, откуда ее, казалось, менее всего можно было бы ожидать, – от ее ученицы, которую Бетти в своих нападках выставляла малолетней страдалицей и чью сторону всегда принимала. Но очень рано Молли разглядела несправедливость ее нападок и вскоре начала уважать мисс Эйр за молчаливое терпение, с которым она переносит то, что явно причиняет ей гораздо большие огорчения, чем Бетти могла вообразить. Мистер Гибсон оказался для ее семьи истинным другом в беде, и мисс Эйр не желала беспокоить его своими жалобами. И она была вознаграждена. Бетти с помощью разнообразного мелкого подкупа пыталась побудить Молли пренебрегать пожеланиями мисс Эйр – Молли неизменно этому сопротивлялась, усердно трудясь над своим заданием, будь то шитье или трудная арифметическая задача. Бетти неуклюже вышучивала мисс Эйр – Молли поднимала на нее глаза с чрезвычайной серьезностью, словно прося разъяснить непонятную речь. А что может быть убийственнее для шутника, чем просьба перевести свою шутку на простой и понятный язык и объяснить, в чем ее соль? Порой Бетти совершенно забывала о приличиях и дерзко разговаривала с мисс Эйр, но, когда это делалось в защиту Молли, девочка разражалась таким страстным потоком слов в защиту своей молчаливой и дрожащей гувернантки, что даже сама Бетти бывала обескуражена, хотя предпочитала придать происходящему вид доброй шутки и пыталась склонить саму мисс Эйр присоединиться к общей забаве.

– Господи сохрани и помилуй! Только взгляните на этого ребенка! Можно подумать, я голодная кошка, а она воробьиха: крылья встопорщены, глаза горят, и уже готова заклевать меня только за то, что я взглянула издали на ее гнездо. Нет, детка! Если тебе больше нравится сидеть в тесной и душной комнате и учиться тому, от чего никакого проку не будет, чем прокатиться с Джобом Донкином на возу сена, – это твое дело. – И, закончив свою речь, она с улыбкой обращалась к мисс Эйр: – Вот ведь маленькая злючка!

Но бедная гувернантка не видела в этом ничего смешного: в сравнении Молли с воробьихой она не усматривала никакого намека. Она была чуткой и совестливой и по своему домашнему опыту знала, каким злом становится неуправляемый нрав. Поэтому она корила Молли за несдержанность, а девочке были тяжелы порицания за то, что сама она считала своим справедливым гневом против Бетти. Но все же то были малые огорчения в очень счастливом детстве.

## Глава 4. Соседи мистера Гибсона

Молли росла среди этих спокойных людей в тихом однообразии, без каких-либо событий более значительных, чем уже описанное – когда ее забыли в Камнор-Тауэрс, – почти до семнадцати лет. Она сделалась школьной опекуншей, но никогда больше не ездила на ежегодный праздник в большой дом: найти предлог, чтобы уклониться от приглашения, было нетрудно, а воспоминания о том дне были неприятны, хотя она часто думала о том, как ей хотелось бы вновь увидеть сады.

Леди Агнес вышла замуж, в доме оставалась только леди Харриет. Лорд Холлингфорд, старший сын, потерял жену и, овдовев, стал гораздо больше времени проводить в Тауэрс. Это был высокий, нескладный человек, считавшийся гордым, как его мать, графиня, – на самом же деле он был просто застенчив и не умел поддерживать пустые разговоры. Он не знал, что говорить людям, чьи повседневные привычки и интересы были не те же, что у него. Он был бы очень благодарен за учебник непритязательной беседы и с добродушной старательностью заучил бы наизусть все фразы. Часто он завидовал легкости речи своего разговорчивого отца, который обожал беседовать с кем угодно, совершенно не замечая бессвязности собственных слов. Но из-за врожденной сдержанности и застенчивости лорд Холлингфорд не пользовался популярностью, хотя его сердечная доброта была велика, простота характера – чрезвычайна, а научные достижения настолько внушительны, что обеспечили ему значительную репутацию в европейской республике ученых мужей. В этом своем качестве он был гордостью всего Холлингфорда. Горожане знали, что этот высокий, серьезный, неуклюжий наследник их вассальной верности высоко чтим за свою мудрость, что он сделал несколько открытий, хотя в какой области, они не были вполне осведомлены. Но они могли смело объяснять, указывая на него приезжим, что это «лорд Холлингфорд, знаете ли, знаменитый лорд Холлингфорд; вы, должно быть, слышали о нем, он ужасно ученый». Если приезжим было знакомо его имя, они знали и о том, что его прославило, а если не знали, то десять шансов против одного, что сделали бы вид, что знают, и тем самым скрыли бы не только свое невежество, но и незнание о том, какова, собственно, природа его известности.

Он остался вдовцом то ли с двумя, то ли тремя сыновьями. Они учились в привилегированной закрытой школе, так что дом, где он когда-то жил с женой, редко оживлялся их присутствием, вследствие чего он проводил много времени в Тауэрс, где мать гордилась им, а отец очень его любил, но слегка побаивался. Лорд и леди Камнор всегда приветливо принимали его друзей: лорд Камнор и вообще был неизменно гостеприимен со всеми и повсюду, но вот то, что леди Камнор позволяла приглашать «самых разных людей» в Тауэрс, было доказательством ее истинной любви к своему выдающемуся сыну. Под «самыми разными людьми» подразумевались те, кто прославился в науке и познаниях, вне зависимости от их положения и звания, а также, надо признаться, вне зависимости от степени утонченности манер.

Мистера Холла, предшественника мистера Гибсона, миледи всегда принимала с дружеской снисходительностью: она познакомилась с ним, давним семейным доктором, когда впервые после свадьбы приехала в Тауэрс, но ей бы и в голову не пришло нарушать его привычку садиться за стол, когда ему было необходимо подкрепиться, в комнате экономки, но не вместе с экономкой, bien entendu[7]. Благодушный, умный, полный, краснолицый доктор решительно предпочитал такой порядок вещей, даже если бы ему предложили выбор (которого никогда не предлагали) – «перекусить», как он это называл, с милордом и миледи в их величественной столовой. Разумеется, когда из Лондона приглашали по поводу состояния здоровья кого-нибудь из членов семьи великое медицинское светило (вроде сэра Эстли), ему, как и домашнему фельдшеру, надлежало послать мистеру Холлу официальное и торжественное приглашение на обед. В таких случаях мистер Холл утапливал подбородок в пышных складках белого муслина, надевал бриджи с пучками лент по бокам, шелковые чулки и башмаки с пряжками, всякими иными способами причинял себе чрезвычайные неудобства в одежде и торжественно отбывал в почтовой карете от гостиницы «Герб Камноров», утешая себя в глубине души за переносимые неудобства мыслью о том, как приятно будет помянуть завтра в домах сквайров, которых он посещал: «Вчера за обедом граф сказал…», или «Графиня заметила…», или «Я был удивлен, когда услышал вчера за обедом в Тауэрс…» Но каким-то образом все переменилось с тех пор, как доктором par excellence[8] в Холлингфорде стал мистер Гибсон. Обе мисс Браунинг считали, что это потому, что у него такая элегантная фигура и «такие изысканные манеры». Миссис Гудинаф утверждала, что «дело в его аристократических связях»: «Сын шотландского герцога, моя дорогая, не наше дело – законный или незаконный». Но один факт был неоспорим: хотя часто случалось, что он просил миссис Браун чем-нибудь покормить его у себя, в комнате экономки, – у него не было времени на всяческую суету и церемонии, сопутствующие завтраку с миледи, – его всегда охотно принимали в высочайшем кругу посетителей дома. Пожелай он отобедать с герцогом, его тут же посадили бы за стол с герцогом, случись таковой на тот момент среди гостей Тауэрс. Он говорил с шотландским, но не провинциальным акцентом. У него, как говорится, не было ни фунта лишнего мяса на костях, а худощавость всегда придает достоинство внешности. Кожа его была смугло-бледна, волосы темны, а в те дни – десять лет спустя после завершения великой войны на континенте[9] – считалось, что сочетание бледности с темными волосами придает изысканность облику. Он не слыл весельчаком (как со вздохом отмечал милорд, но ведь приглашения подписывала миледи), был немногословен, умен и слегка саркастичен. Словом, был вполне уместен даже в самом изысканном обществе.

Шотландская кровь (ибо в его шотландском происхождении невозможно было усомниться) придавала ему ершистое чувство собственного достоинства; всякому было очевидно, что к нему следует относиться уважительно, так что на этот счет он мог всегда быть спокоен. В течение многих лет блистательная возможность время от времени бывать званым гостем на обеде в Тауэрс доставляла ему мало удовольствия, так как это была лишь формальность, неотъемлемая от особенностей его профессии, никак не возвышавшая его в собственных глазах.

Однако, когда лорд Холлингфорд вернулся в Тауэрс, сделав его своим постоянным домом, положение изменилось. Мистер Гибсон там теперь действительно слышал и узнавал о многом, что представляло для него подлинный интерес, что давало новое направление его чтению. Время от времени он встречался с ведущими представителями научного мира – странного вида простодушными людьми, с чрезвычайной серьезностью относящимися к своему особому предмету изучения и почти ни слова не способными сказать о каком-либо ином. Он ощутил в себе склонность ценить и понимать таких людей и при этом чувствовал, что они, в свою очередь, ценят его одобрение, искренне и умно проявляемое. Вскоре он даже начал посылать собственные статьи в наиболее научно ориентированные из медицинских журналов и таким образом – отчасти получая, отчасти предлагая научные сведения и точные наблюдения – ощутил прилив новых сил и энергии. Общение между лордом Холлингфордом и доктором не было частым: один был слишком молчалив и застенчив, другой – слишком занят, чтобы искать общества друг друга с постоянством, необходимым для устранения того различия в их социальном положении, которое препятствовало частым встречам. Но оба получали истинное удовольствие от общения друг с другом. Каждый мог полагаться на уважение и симпатию другого с уверенностью, неведомой многим из тех, что называют себя друзьями, и это было источником удовольствия для обоих – для мистера Гибсона, конечно, в большей степени, поскольку его культурное и образованное окружение было гораздо малочисленнее. Собственно говоря, среди людей, его окружавших, равных ему не было, и это некоторым образом его подавляло, хотя причину своей подавленности он распознать не мог. Был среди них мистер Эштон, викарий, сменивший мистера Браунинга, человек чрезвычайно порядочный, добросердечный, но без единой оригинальной мысли в голове. Привычная вежливость и умственная лень побуждали его соглашаться с любым мнением, если только оно не было явно еретическим, и изрекать совершеннейшие банальности в безупречно джентльменской манере. Мистер Гибсон раз или два позабавился, заманивая викария, любезно соглашавшегося с аргументами как «совершенно убедительными» и утверждениями как «любопытными, но несомненными», все дальше и дальше, пока бедняга не оказывался в трясине еретического замешательства. Но тогда мука и страдания мистера Эштона, внезапно осознавшего, в какую теологическую ловушку он попал, его искренние упреки себе за предшествующие уступки и допущения делались так горьки, что мистер Гибсон утрачивал всякий вкус к шутке и спешил со всей мыслимой доброжелательностью вернуться к «Тридцати девяти статьям»[10] как к единственному средству успокоить совесть викария. По всем иным вопросам, кроме догматов веры, мистер Гибсон мог заводить его сколь угодно далеко, но, надо заметить, невежественность викария в большинстве вопросов не позволяла благодушному согласию привести его к пугающим результатам. Он обладал некоторым состоянием, не был женат и вел жизнь праздного, утонченного холостяка, но, хотя сам не особенно прилежно посещал своих более бедных прихожан, он всегда с готовностью откликался на их нужды – весьма щедро и, принимая во внимание его собственные привычки, даже самоотверженно – всякий раз, как мистер Гибсон или кто-либо другой доводил эти нужды до его сведения.

– Пользуйтесь моим кошельком, как своим, мистер Гибсон, – часто говорил он. – У меня так плохо получается ходить по домам и вести беседы с бедняками. Я, пожалуй, недостаточно этим занимаюсь, но я всегда готов дать вам все, что угодно, для всякого, кто, по вашему мнению, в этом нуждается.

– Благодарю вас. По-моему, я обращаюсь к вам довольно часто и делаю это без больших угрызений совести, но, если позволите, я бы дал один совет: не надо пытаться вести с ними беседы, когда приходите в дом. Просто разговаривайте с ними.

– Я не вижу разницы, – отозвался викарий с некоторым раздражением, – но, должно быть, разница есть, и то, что вы сказали, несомненно, правда. Мне надо не вести беседу, а разговаривать. И так как то и другое для меня одинаково трудно, вы должны позволить мне оплатить привилегию молчания вот этой десятифунтовой банкнотой.

– Благодарю вас. Меня это не вполне удовлетворяет, и, думаю, вас тоже. Но, возможно, Джонсы и Грины предпочтут ее.

Обычно после таких речей мистер Эштон жалобно-вопрошающе вглядывался в лицо мистера Гибсона, словно пытаясь понять, был ли в его словах сарказм. В целом отношения их были весьма дружелюбны, но, если не считать простой общительности, свойственной большинству мужчин, они испытывали очень мало истинного удовольствия в компании друг друга. Пожалуй, из мужчин мистеру Гибсону более всего по душе – по крайней мере, пока по соседству не поселился лорд Холлингфорд – был некий сквайр Хэмли. Он и его предки звались сквайрами с незапамятных времен, ведомых лишь местным преданиям. В графстве было немало и более крупных землевладельцев, так как поместье сквайра Хэмли составляло лишь около восьмисот акров. Но его семейство владело этими землями задолго до того, как в здешних местах услышали о графах Камнор или Хели-Харрисоны купили Колдстоун-парк. Сколько Холлингфорд себя помнил, Хэмли всегда жили в Хэмли. «Еще со времен Гептархии»[11], – говорил викарий. «Нет, – отвечала мисс Браунинг. – Я слышала, что Хэмли из Хэмли были здесь еще до римлян». Викарий приготовился вежливо согласиться, когда в беседу вступила миссис Гудинаф с еще более ошеломляющим утверждением. «Я с малолетства слышала, – заявила она с неспешной авторитетностью старейшей жительницы города, – что Хэмли из Хэмли были здесь еще до язычников». Мистеру Эштону ничего не оставалось, как только поклониться и сказать: «Возможно, вполне возможно, сударыня». Но сказано это было в такой учтивой манере, что миссис Гудинаф огляделась вокруг с ублаготворенным видом, словно говоря: «Церковь подтверждает мои слова – кто теперь посмеет их оспорить?» Во всяком случае, Хэмли были очень древним семейством, если вообще не коренным. За столетия они не увеличили поместья, но удерживали свои земли, даже если это стоило усилий, и за последнюю сотню лет не продали ни единого руда[12] земли. Они не были предприимчивыми людьми, никогда не занимались ни торговлей, ни спекуляциями, не пытались вводить какие-либо сельскохозяйственные новшества. У них не было ни капитала в банке, ни – что, быть может, больше отвечало бы их характеру – золотого запаса, припрятанного в каком-нибудь чулке. Их образ жизни был прост и скорее напоминал образ жизни йоменов[13], чем сквайров. Кстати сказать, сквайр Хэмли, следуя простоте манер и обычаев своих предков, сквайров восемнадцатого столетия, действительно жил более как йомен, когда такой класс существовал, чем как сквайр[14] своего поколения. В этом спокойном консерватизме было некое достоинство, вызывавшее к нему чрезвычайное уважение как высших, так и низших, и он стал бы желанным гостем во всяком доме графства, если бы ему было угодно. Но он был равнодушен к радостям светской жизни, и причиной тому было, возможно, то, что сквайр Роджер Хэмли, который нынче жил и правил в поместье Хэмли, не получил должного образования. Его отец, сквайр Стивен, провалился на экзамене в Оксфорде и в упрямстве гордыни отказался ехать туда снова. Более того, он поклялся страшной клятвой, как заведено было у мужчин в те дни, что ни один из его будущих детей никогда не станет учиться ни в одном из университетов. У него родился только один ребенок, нынешний сквайр, и он был воспитан в точном соответствии со словом отца: его послали в маленькую провинциальную школу, где он увидел много такого, что навсегда стало ему ненавистно, а затем его выпустили на волю в поместье в качестве наследника. Такое воспитание принесло ему меньше вреда, чем можно было ожидать. Он был малообразован и во многих вопросах невежествен, но он осознавал свой недостаток и жалел о нем – теоретически. Он был неуклюж и неловок в обществе и потому держался от него по возможности дальше; он был упрям, несдержан и деспотичен в домашнем кругу. С другой стороны, он был великодушен и щедр, надежен и верен – словом, воплощенная честь. Он обладал большой природной остротой ума, и беседовать с ним было интересно, хотя он порой склонен был начинать с совершенно ложных предпосылок, считая их настолько неоспоримыми, словно они были математически доказаны; но, если предпосылки были и действительно верны, мало кто мог проявить больше юмора и здравого смысла для поддержания аргументов, на которые они опирались. Он женился на изящной и утонченной лондонской леди. Это был один из тех непонятных браков, что вызывают всеобщее недоумение. Тем не менее они были очень счастливы вместе, хотя здоровье миссис Хэмли, быть может, не оказалось бы непоправимо подорвано, если бы муж уделял немного больше внимания ее разнообразным склонностям или позволял ей общаться с теми, кто их разделяет. После женитьбы он имел обыкновение повторять, что получил все, что было стоящего, в этом скопище домов, которое зовется Лондоном. Это был его комплимент жене, который он не уставал повторять до самого года ее смерти, – эти слова очаровали ее с первого раза и доставляли ей удовольствие до самого последнего дня; но при всем том ей порой хотелось, чтобы он признал, что в этом большом городе все-таки может быть что-то такое, что стоило бы послушать и посмотреть. Однако он никогда больше туда не ездил, и хотя не препятствовал ее поездкам, но выказывал так мало сочувственного интереса, когда она возвращалась, полная впечатлений после своего визита, что она утратила желание ездить. При этом он всегда был готов и рад дать согласие на поездку и щедро снабдить ее деньгами. «Ну-ну, моя милая, возьмите это! Принарядитесь лучше их всех. Купите все, что вам захочется, в кредит на имя Хэмли из Хэмли. Съездите в парк, поезжайте на спектакль, побывайте в самом приятном обществе. Я, конечно, рад буду, когда вы вернетесь, но, пока будете там, уж повеселитесь как следует». Затем, когда она возвращалась, он говорил: «Ну, вот и славно. Вам, я вижу, было приятно, значит все хорошо. Только сам я от разговоров об этом устаю. Просто не могу себе представить, как вы все это выдержали. Пойдемте посмотрим, как хорошо зацвели цветы в южном саду. Я велел посадить семена всех цветов, что вы любите. И я съездил в холлингфордский питомник и купил саженцы растений, которые вам так понравились в прошлом году. Глоток свежего воздуха прочистит мои мозги после ваших рассказов про этот лондонский вихрь, а то у меня даже голова закружилась».

Миссис Хэмли много читала и обладала значительным литературным вкусом. Она была мягка и сентиментальна, нежна и добра. Она в конце концов отказалась от визитов в Лондон, отказалась от светских удовольствий в обществе людей, близких ей по образованию и положению. Ее муж, который в ранние годы лишен был подобающего ему образования, не любил общаться с теми, кому бы он мог в противном случае стать равным, и был слишком горд, чтобы общаться с людьми низшего положения. Он еще больше любил жену за то, что ради него она пожертвовала своими интересами, но отказ от них губительно сказался на ее здоровье: при отсутствии какого-либо очевидного недуга она была теперь постоянно нездорова. Возможно, будь у нее дочь, ей было бы легче, но оба ее ребенка были мальчики, и отец, желая дать им те преимущества, которых сам оказался лишен, очень рано отправил их в приготовительную школу. Им предстояло учиться в Регби и в Кембридже – мысль об Оксфорде была наследственно неприемлема в семействе Хэмли. Осборн, старший из сыновей, названный по материнской девичьей фамилии, обладал большим вкусом и некоторым талантом. В наружности его присутствовала материнская грация и утонченность, характер был мягкий и любящий, почти по-девичьи восторженный. Он хорошо учился и получал множество наград – словом, был для обоих родителей предметом гордости и восторга, а для матери – другом и поверенным, за неимением иного. Роджер был на два года моложе Осборна, неловкий и тяжеловесный, в отца, с широким, малоподвижным, серьезным лицом. Его школьные учителя говорили, что мальчик он хороший, но недалекий. Наград за успехи он не получал, но привозил домой благоприятные отзывы о своем поведении. Когда он ласкался к матери, она со смехом поминала Эзопову басню о комнатной собачке и осле, поэтому он постепенно отказался от всяких проявлений привязанности. Оставался нерешенным вопрос, последует ли он за братом в колледж, когда покинет Регби. Миссис Хэмли считала это пустой тратой денег, так как казалось маловероятным, что он сможет отличиться в интеллектуальных занятиях: какая-нибудь практическая деятельность – например, профессия гражданского инженера – была бы для него более подходящей. Ей казалось, что для него будет слишком унизительно поступить в тот же колледж и в тот же университет, что и его брат (которому, несомненно, предстояло окончить его с блеском), и, раз за разом проваливаясь на экзаменах, наконец бесславно оставить учебу. Но его отец упорствовал, по своему обыкновению, в намерении дать сыновьям одинаковое образование – они должны были оба получить те преимущества, которых сам он был лишен. Если Роджер не преуспеет в Кембридже, это будет его вина. Если же отец не пошлет его туда, когда-нибудь Роджер может пожалеть об этом упущении, так же как много лет жалел сам сквайр. Таким образом, Роджер, вслед за своим братом Осборном, отправился в Тринити-колледж, а миссис Хэмли вновь осталась одна после целого года неясности относительно судьбы Роджера, вызванной ее настойчивостью. Она уже много лет не могла выходить за пределы своего сада. Бóльшую часть времени она проводила на диване, который летом передвигали к окну, а зимой – к камину. Комната ее была просторная и приятная, четыре больших окна смотрели на лужайку с разбросанными по ней цветниками, переходящую в небольшой лесок, в центре которого находился пруд, покрытый водяными лилиями. Про этот спрятавшийся в глубокой тени пруд миссис Хэмли написала много прелестных четырехстрофных стихотворений с тех пор, как лежала на своем диване, попеременно читая и сочиняя стихи. Сбоку стоял столик, на котором лежали новейшие книги стихов и прозы, карандаш и книжка промокательной бумаги с вложенными в нее листами чистой бумаги, и стояла ваза с цветами, которые всегда, зимой и летом, собирал для нее муж, так что каждый день у нее появлялся свежий душистый букет. Каждые три часа горничная приносила ей лекарство со стаканом воды и сухариком, муж приходил так часто, как позволяла его любовь к свежему воздуху и его труды вне дома, но главным событием дня, в отсутствие мальчиков, были частые профессиональные посещения доктора Гибсона.

Он знал, что, пока кругом говорят о ней как просто о капризной пациентке, а кое-кто винит его за потакание ее капризам, ее снедает подлинный скрытый недуг. Обвинения лишь вызывали у него улыбку. Он чувствовал, что его посещения доставляют ей истинное удовольствие и облегчают ее растущее и непонятное недомогание, знал, что сквайр Хэмли был бы только рад, если бы он мог приезжать каждый день, и сознавал, что, тщательно наблюдая симптомы, сможет умерить ее телесное страдание. Помимо всех этих причин, ему просто доставляло большое удовольствие общество сквайра. Его приводили в восторг несговорчивость сквайра, его чудаковатость, его непримиримый консерватизм в вопросах религии, политики и морали. Миссис Хэмли порой пыталась извиниться за мнения мужа, которые ей казались оскорбительными для доктора, за возражения, которые считала слишком резкими, стараясь смягчить их, но в таких случаях ее муж почти ласковым жестом опускал огромную ладонь на плечо мистера Гибсона и успокаивал тревогу жены, говоря: «Оставьте, моя милая. Мы друг друга понимаем – верно, доктор? Да мне же, ей-богу, от него достается больше, чем ему от меня, только он, видите ли, умеет все это сверху подсластить. Забирает круто, а вид делает такой, будто это все разные любезности да скромности. Но я-то понимаю, когда он мне пилюлю подносит».

Миссис Хэмли часто выражала желание, чтобы Молли приехала и погостила у нее. Мистер Гибсон всякий раз отвечал ей отказом, хотя едва ли мог объяснить себе причину. На деле, ему не хотелось лишаться общества дочери, но для самого себя он объяснял это несколько иначе – тем, что прервутся ее уроки и постоянный порядок занятий, а также тем, что жизнь в перегретой и благоуханной комнате миссис Хэмли будет не на пользу девочке. Если Осборн и Роджер Хэмли будут дома, он не хотел, чтобы общество молодежи ограничивалось для нее только ими. Если же, напротив, их не будет дома, тогда ей будет скучно и печально проводить целые дни в обществе нервной больной женщины.

Но в конце концов наступил день, когда доктор Гибсон сам предложил прислать Молли. Миссис Хэмли приняла это предложение «с распростертыми объятиями своего сердца», как она выразилась, и продолжительность этого визита не оговаривалась.

## Глава 5. Ребячья влюбленность

Причина только что упомянутой перемены намерений мистера Гибсона была следующая. Как уже сказано, он держал у себя учеников, в значительной степени, правда, вопреки своему желанию, но тем не менее они у него были – некие мистер Уинн и мистер Кокс, «юные джентльмены», как их называли в доме, или «юные джентльмены доктора Гибсона», как они были известны в городе. Мистер Уинн был старшим и более умелым, мог время от времени подменить патрона и набирался опыта, посещая бедняков и «хронических». Мистер Гибсон имел обыкновение обсуждать свою практику с мистером Уинном и пытался поощрять его к высказыванию собственных суждений в тщетной надежде на то, что в один прекрасный день мистер Уинн начнет мыслить самостоятельно. Молодой человек был осторожным и медлительным, он никогда не причинил бы пациенту вреда поспешностью, но при этом всегда не поспевал бы за временем. И все же мистер Гибсон помнил, что ему случалось иметь дело с гораздо худшими «юными джентльменами», и, хотя не испытывал большой благодарности судьбе, все же был доволен таким старшим учеником, как мистер Уинн. Мистер Кокс был юнец с ярко-рыжими волосами и румяным лицом, которых очень стыдился. Он был сыном офицера, служившего в Индии, давнего знакомца мистера Гибсона. Майор Кокс в настоящее время находился в гарнизоне с непроизносимым названием в Пенджабе, но год назад он приезжал в Англию и неоднократно выражал удовлетворение по поводу того, что поместил своего единственного отпрыска в ученики к старому приятелю, и, по сути дела, попытался возложить на мистера Гибсона вместе с учительскими еще и попечительские обязанности по отношению к юноше, выдав множество предписаний, которые считал особыми для такого случая, но которые, как не без некоторого раздражения заверил майора мистер Гибсон, соблюдаются во всех случаях и по отношению ко всем ученикам. Но когда бедняга-майор попросил, чтобы его мальчика считали членом семьи и позволили ему проводить вечера в гостиной, а не в приемной при врачебном кабинете, мистер Гибсон ответил решительным отказом:

– Он должен жить так, как все остальные. Я не могу допустить, чтобы в гостиную приносили ступку и пестик и чтобы в комнатах пахло слабительным.

– Значит ли это, что мой мальчик должен сам изготавливать пилюли? – спросил удрученный майор.

– Разумеется. Младшие ученики всегда это делают. Это нетрудная работа. Он сможет утешаться мыслью, что не ему придется их принимать. Будет приготовлять лакричные пастилки и консервировать ягоды шиповника. А по субботам запах тамариндов будет вознаграждать его за всю неделю трудов над пилюлями.

У майора Кокса возникло подозрение, что мистер Гибсон потешается над ним, но, поскольку все главные вопросы были решены, а явственные преимущества – столь значительны, он решил не обращать на это внимания и даже смириться с унизительной необходимостью изготовления пилюль. Все обиды искупило поведение мистера Гибсона, когда пришло время окончательно прощаться. Доктор был немногословен, но его манера выражала искреннее сочувствие, которое нашло дорогу прямо к отцовскому сердцу. Он словно говорил: «Вы доверили мне своего сына, я принимаю на себя всю полноту ответственности».

Мистер Гибсон слишком хорошо знал человеческую натуру, чтобы выделять молодого Кокса какими-либо явными проявлениями фаворитизма, но он не мог время от времени не показывать юноше, что относится к нему с особым интересом как к сыну своего друга. Кроме того, что-то в этом молодом человеке нравилось мистеру Гибсону. Он был порывист и опрометчив, склонен говорить не задумываясь и попадая порой в самую точку, а порой совершая непростительно грубые промахи. Мистер Гибсон не раз говорил ему, что его девизом всегда будет «убей или исцели», на что мистер Кокс как-то ответил, что, по его мнению, это лучший девиз для врача, потому что если он не может вылечить пациента, то самое лучшее – избавить его от страданий, тихо и сразу. Мистер Уинн с удивлением поднял глаза и заметил, что, по его мнению, такое избавление от страданий некоторые люди сочли бы человекоубийством. Мистер Гибсон иронически ответил, что он, со своей стороны, не побоялся бы обвинения в человекоубийстве, но что не годится с такой поспешностью избавляться от выгодных пациентов, и, пока они готовы платить по два шиллинга шесть пенсов за визит врача, он считает своим долгом поддерживать в них жизнь, а вот когда они разорятся – это, конечно, уже совсем другое дело. Мистер Уинн глубоко задумался над его словами. Мистер Кокс только рассмеялся. Наконец мистер Уинн сказал:

– Но ведь вы, сэр, каждое утро, еще до завтрака, посещаете старую Нэнси Грант, и вы заказали для нее это лекарство, сэр, чуть ли не самое дорогое в каталоге Корбина – как же так?

– А вы разве до сих пор не поняли, как человеку трудно жить согласно собственным предписаниям? Вам еще предстоит многому научиться, мистер Уинн, – сказал мистер Гибсон, выходя из приемной.

– Никогда не мог понять хозяина, – тоном глубокого огорчения заметил мистер Уинн. – Что тебе так смешно, Кокси?

– Я подумал, как тебе повезло иметь родителей, которые вложили в твою юную душу высокие моральные принципы. Ты бы перетравил всех нищих, если бы твоя матушка не сказала тебе, что убийство – преступление; ты бы думал, что делаешь так, как тебе сказано, и, представ перед судом, цитировал бы слова старины Гибсона. «С вашего позволения, ваша честь, они не в состоянии были платить за мои визиты, поэтому я последовал правилам медицинской профессии, которым меня обучил мистер Гибсон, великий врач города Холлингфорд, и отравил этих нищих».

– Я терпеть не могу твой издевательский тон.

– А мне он нравится. Если бы не шутки хозяина, не тамаринды, да еще кое-что, о чем я тебе не скажу, давно сбежал бы в Индию. Ненавижу я эти душные городишки, этих больных, этот запах лекарств, эту вонь от таблеток у меня на руках – тьфу!

Раз в середине дня, по какой-то причине, мистер Гибсон заехал домой, когда его не ждали. Он проходил прихожую, войдя через садовую калитку (сад сообщался с конюшенным двором, где он оставил лошадь), когда дверь кухни отворилась и в холл поспешно вышла кухонная девушка, самая младшая из домашней прислуги; держа в руке какую-то записку, она направилась было к лестнице, но при виде господина вздрогнула и повернула назад, словно пытаясь спрятаться в кухне. Если бы не это виноватое движение, мистер Гибсон, никогда не отличавшийся подозрительностью, не обратил бы на нее никакого внимания. Теперь же он стремительно шагнул вперед, открыл кухонную дверь и позвал: «Бетайя!» – так резко, что она не замедлила подойти.

– Дай мне эту записку, – сказал он.

– Это для мисс Молли, – пролепетала девушка.

– Дай ее мне, – повторил он еще повелительнее, чем прежде.

– Он сказал мне, чтобы я отдала ей в собственные руки, и я пообещала.

– Кухарка, пойдите и отыщите мисс Молли. Скажите, чтобы она пришла сюда сейчас же.

Он не спускал глаз с Бетайи. Пытаться убежать нечего было и думать. Она могла бы бросить записку в огонь, но на это ей не хватало присутствия духа. Девушка стояла не двигаясь и только отводила глаза в сторону, чтобы не встречаться взглядом с хозяином.

– Молли, дорогая.

– Папа, я не знала, что ты дома, – сказала невинная, недоумевающая Молли.

– Бетайя, исполни свое обещание. Вот мисс Молли, отдай ей записку.

– Ей-богу, мисс, я ничего не могла поделать.

Молли взяла записку, но прежде, чем успела развернуть ее, отец сказал:

– Довольно, дорогая, – тебе не надо ее читать. Дай ее мне. Скажи тем, кто тебя послал, Бетайя, что все письма для мисс Молли должны проходить через мои руки. А ты ступай, гусенок, возвращайся к своим делам.

– Папа, я обязательно заставлю тебя сказать, кто мне написал.

– Потом поглядим.


С некоторой неохотой и неудовлетворенным любопытством она отправилась наверх, к мисс Эйр, которая все еще оставалась ее дневной компаньонкой, хотя теперь уже не гувернанткой.

Мистер Гибсон свернул в пустую столовую, закрыл за собой дверь, сломал печать на записке и начал читать. Это было пылкое любовное послание от мистера Кокса, который объявлял, что не в силах более видеть ее день за днем и не сказать ей о страсти, которую она ему внушает, – «страсти навек», как он выразился, что заставило мистера Гибсона, читая, тихо рассмеяться. Не посмотрит ли она на него с добротой? Не подумает ли она о нем, который думает только о ней? И так далее, с очень уместной примесью страстных комплиментов ее красоте. Она не бледная – она светящаяся, ее глаза – путеводные звезды, ее ямочки – следы купидонова пальца и т. д.

Мистер Гибсон кончил читать и задумался. «Кто бы мог предположить, что этот юнец так поэтичен? Ну да, конечно же, в приемной на полке стоит Шекспир. Заберу его оттуда, а вместо него поставлю Джонсонов словарь. Должен сказать, одно утешение – ее несомненная полнейшая невинность, даже, можно сказать, невежество; совершенно очевидно, что это его первое „любовное признание“, как он его называет. Но как же неприятно, что у нее так рано появились воздыхатели! Ведь ей всего семнадцать. Да и семнадцати еще нет – до июля. Шестнадцать и три четверти. Да она же совсем дитя! Правда… бедной Джинни и столько не было, а как я любил ее!» Жену мистера Гибсона звали Мэри – так что он вспомнил, очевидно, кого-то другого. Его мысли вернулись к былым дням, хотя он продолжал держать в руке развернутое письмо. Вскоре взгляд его снова упал на послание, и мысли обратились к настоящему. «Я не буду с ним слишком строг. Только намекну – он достаточно сообразителен, чтобы понять. Бедняга! Если я его выгоню – что, конечно, было бы самым мудрым решением, – ему ведь, пожалуй, некуда будет деваться».

После еще некоторого размышления на ту же тему мистер Гибсон сел за письменный стол и вывел на листе бумаги следующую формулу: «Мастеру Коксу».

(«„Мастер“[15], конечно, заденет его за живое», – сказал про себя мистер Гибсон, написав это слово.)

R. Verecundiae oz. 1

Fidelitatis Domesticae oz. 1

Reticentiae gr. 3

М. Capiat hane docim ter die in aqua pura[16].

Р. Гибсон, врач.

Мистер Гибсон улыбнулся немного печально, перечитывая эти слова. «Бедняжка Джинни», – произнес он вслух. Потом он выбрал конверт, вложил в него пылкое послание и вышеприведенный рецепт, запечатал своим перстнем с печаткой, на которой были буквы «R» и «G» в старинном начертании, и помедлил над обозначением адресата.

«Ему не понравится обращение „мастер Кокс“ на конверте. Не надо причинять излишнее унижение». Поэтому конверт был адресован «Эдуарду Коксу, эсквайру».

Затем мистер Гибсон обратился к тому делу, ради которого вернулся домой так своевременно и неожиданно, а покончив с ним, прошел через сад к конюшне и, садясь на лошадь, сказал конюху:

– А кстати. Вот письмо для мистера Кокса. Не передавайте его через женщин, отнесите сами к двери приемной. Сделайте это прямо сейчас.

Слегка улыбаясь, он выехал за ворота, но улыбка исчезла, как только он оказался в безлюдном лабиринте тихих улочек. Он поехал медленнее и задумался. Очень неудобно, что девочка растет и взрослеет без матери, в одном доме с двумя молодыми людьми, даже если они встречаются лишь за столом и общение их ограничивается фразами вроде: «Можно предложить вам картофеля?» – или, как упорно предпочитал говорить мистер Уинн: «Позволите ли порекомендовать вам картофель?» – с каждым днем вызывая у мистера Гибсона все большее раздражение. Однако мистер Кокс, виновник нынешнего происшествия, должен был оставаться в семье мистера Гибсона в качестве ученика еще три года. Он станет последним. Но надо еще как-то дождаться, когда они кончатся, эти три года. А если его глупая, страстная, ребячья влюбленность продлится – что тогда делать? Рано или поздно Молли ее заметит. Обдумывать все непредсказуемые подробности дела было так неприятно, что мистер Гибсон решил усилием воли выбросить эту тему из головы. Он пустил лошадь галопом и обнаружил, что тряская езда по улочкам, мощенным булыжниками, расшатанными за столетие, – лучшее средство для здоровья духа, если не костей. В этот день он сделал множество визитов и вернулся домой, уверенный, что худшее позади и что мистер Кокс принял к сведению намек, заключенный в рецепте. Теперь все, что оставалось сделать, – это найти подходящее место для несчастной Бетайи, которая проявила такую отважную готовность к интригам. Но мистер Гибсон, похоже, недооценил трудностей предприятия.

Обыкновенно молодые люди приходили к семейному чаю в столовую, выпивали по две чашки, жевали хлеб и гренки, а затем исчезали. В этот вечер мистер Гибсон украдкой поглядывал из-под длинных ресниц на их лица, стараясь, против своего обыкновения, сохранять непринужденный тон и поддерживать оживленную беседу на общие темы. Он видел, что мистер Уинн с трудом удерживается от смеха, а лицо и рыжие волосы мистера Кокса пылают яростнее обыкновенного, и весь его вид и поведение выдают возмущение и негодование.

«Ах вот, значит, как», – подумал мистер Гибсон и изготовился к бою. Он не последовал за Молли и мисс Эйр в гостиную, как обычно, а оставался сидеть, делая вид, что читает газету, пока Бетайя, лицо которой распухло от слез, убирала со стола с видом горестным и оскорбленным. Не прошло и пяти минут, как раздался ожидаемый стук в дверь.

– Могу я поговорить с вами, сэр? – спросил невидимый за дверью мистер Кокс.

– Разумеется. Входите, мистер Кокс. Я как раз хотел побеседовать с вами об этом каталоге Корбина. Садитесь, прошу вас.

– Я совсем не об этом, сэр, хотел… желал… Нет, спасибо, я предпочитаю стоять. – И он остался стоять, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство. – Я по поводу письма, сэр, – этого письма с оскорбительным предписанием, сэр.

– Оскорбительным предписанием? Меня удивляет подобное слово в применении к любому моему предписанию, хотя, разумеется, пациенты порой бывают оскорблены, когда им сообщают об истинной природе их недуга, а могут счесть оскорбительным и прописанное им лекарство.

– Я не просил вас прописывать мне лекарство.

– Вот как? Тогда, значит, вы – тот самый мастер Кокс, который послал через Бетайю записку? К вашему сведению, это стоило ей места. Вдобавок это очень глупое письмо.

– Такое поведение недостойно джентльмена, сэр, – вы перехватили письмо, вскрыли его и прочли слова, не для вас предназначенные.

– Безусловно, не для меня! – согласился мистер Гибсон, и по его лицу промелькнула легкая улыбка, не замеченная негодующим мистером Коксом. – Когда-то, помню, считалось, что я весьма недурен собой, и смею сказать, я был не меньшим фатом, чем всякий другой в двадцать лет, но даже тогда я едва ли поверил бы, что все эти очаровательные комплименты адресованы мне.

– Это поведение недостойно джентльмена, сэр, – запинаясь, повторил мистер Кокс. Он собирался сказать что-то еще, но мистер Гибсон опередил его:

– И позвольте вам сказать, молодой человек, – в голосе мистера Гибсона появилась внезапная суровость, – что ваш поступок можно извинить, только принимая во внимание ваш юный возраст и крайнее невежество в том, что считается законами семейной чести. Я принял вас в свой дом как члена семьи… вы склонили одну из моих служанок… подкупив ее, несомненно…

– Ей-богу, сэр! Я не давал ей ни пенни.

– Так вам надо было это сделать. Всегда следует платить тем, кто делает за вас грязную работу.

– Только что, сэр, вы назвали это подкупом, – пробормотал мистер Кокс.

Не обращая внимания на его слова, мистер Гибсон продолжал:

– …склонили одну из моих служанок, заставив рисковать своим местом – даже не предложив ей за это ни малейшей компенсации, – тайно передать письмо моей дочери, совсем еще ребенку.

– Мисс Гибсон почти семнадцать лет, сэр! Я сам слышал, как вы это на днях говорили, – возразил двадцатилетний мистер Кокс. И снова мистер Гибсон пропустил мимо ушей его замечание:

– Вам было нежелательно, чтобы это письмо увидел ее отец, который доверился, безусловно, вашей чести, приняв вас в свой дом. Сын вашего отца – я хорошо знаю майора Кокса – должен был прийти ко мне и сказать честно и открыто: «Мистер Гибсон, я люблю – или воображаю, что люблю, – вашу дочь. Я не считаю правильным скрывать это от вас, хотя я не способен заработать ни пенни, и, так как не могу в ближайшие годы рассчитывать на возможность самостоятельно прокормить даже самого себя, я ни слова не скажу о моих чувствах – или моих воображаемых чувствах – самой молодой леди». Вот что должен был сказать сын вашего отца, хотя, разумеется, еще лучше была бы пара гранов сдержанного молчания.

– А если бы я сказал так, сэр… наверно, мне следовало сказать так, – спросил мистер Кокс с торопливым беспокойством, – что бы вы ответили? Вы отнеслись бы с сочувствием к моей любви, сэр?

– Скорее всего, я сказал бы (не поручусь за точность слов в таком гипотетическом случае), что вы – молодой дурак, но не бесчестный молодой дурак и что вам не следует позволять своим мыслям вертеться вокруг вашей ребячьей влюбленности до того, что вы раздуете ее в настоящую страсть. И пожалуй, в порядке компенсации за причиненное, возможно, унижение я порекомендовал бы вам вступить в Холлингфордский крикетный клуб и как можно чаще предоставлял бы вам свободное время по субботам. Но при существующем положении дел я должен написать агенту вашего отца в Лондоне и просить его забрать вас из моего дома. Я верну, разумеется, плату за ваше обучение, что даст вам возможность начать его заново под руководством другого врача.

– Это так огорчит отца! – Слова доктора повергли мистера Кокса если не в раскаяние, то в смятение.

– Я не вижу другого выхода. Это причинит майору Коксу некоторые неудобства (я позабочусь о том, чтобы он не понес лишних расходов), но что, по-моему, огорчит его более всего – это обман доверия, ведь я доверял вам, Эдвард, как родному сыну!

Было в голосе мистера Гибсона, когда он говорил серьезно, особенно если касался какого-нибудь собственного чувства – он, который так редко обнаруживал перед другими, что происходит в его сердце, – нечто неотразимо действующее на людей: переход от шутливости и сарказма к ласковой серьезности.

Мистер Кокс поник головой и задумался.

– Я правда люблю мисс Гибсон, – наконец сказал он. – Кто может справиться с этим чувством?

– Мистер Уинн, я надеюсь.

– Его сердце давно занято, – ответил мистер Кокс. – Мое было свободно как ветер, пока я не увидел ее.

– Поможет ли излечить вашу… ну, скажем, страсть, если мисс Гибсон будет выходить к столу в синих очках? Я заметил, что вы очень подробно останавливаетесь на красоте ее глаз.

– Вы насмехаетесь над моими чувствами, мистер Гибсон. Неужели вы забыли, что сами когда-то были молоды?

«Бедная Джинни» на миг предстала перед глазами мистера Гибсона, и он ощутил легкий укор совести.

– Ладно, мистер Кокс, давайте подумаем, сможем ли мы заключить соглашение, – сказал он после минутного молчания. – Вы совершили действительно дурной поступок и, я надеюсь, в глубине души сознаете это или осознаете впоследствии, когда остынете от спора и немного подумаете. Но я не окончательно потерял уважение к сыну вашего отца. Если вы дадите мне слово, что, пока остаетесь членом моей семьи – учеником, помощником, называйте как угодно, – не станете пытаться открыть свою страсть (заметьте, я стараюсь принять вашу точку зрения на то, что сам назвал бы простой фантазией) моей дочери или говорить о своих чувствах с кем-либо другим, вы можете остаться здесь.

Мистер Кокс стоял в нерешительности:

– Мистер Уинн все знает о моих чувствах к мисс Гибсон, сэр. У нас с ним нет друг от друга секретов.

– Тогда, я полагаю, ему достанется роль тростника. Вы знаете историю про брадобрея царя Мидаса, который обнаружил, что у его царственного господина под гиацинтовыми кудрями – ослиные уши? Тогда брадобрей, у которого не было своего мистера Уинна, пошел к тростнику, что рос на берегу ближнего озера, и прошептал ему: «У царя Мидаса ослиные уши». Но он повторял это так часто, что тростник выучил эти слова наизусть и повторял целыми днями, – так что в конце концов секрет перестал быть секретом. Если вы и дальше будете все рассказывать мистеру Уинну, то уверены ли вы, что он тоже не повторит ваши слова?

– Если я даю слово джентльмена, сэр, то я даю его и за мистера Уинна.

– Полагаю, мне придется рискнуть. Но не забывайте, как легко загрязнить и опорочить имя молоденькой девушки. Молли росла без матери, и именно по этой причине она должна существовать среди вас безупречно чистой и непорочной, как сама Уна[17].

– Мистер Гибсон, если хотите, я поклянусь в этом на Библии! – вскричал восторженный молодой человек.

– Вздор! Как будто вашего слова, если оно хоть чего-то стоит, мне недостаточно! Можем, если вам угодно, пожать друг другу руки.

Мистер Кокс с готовностью шагнул вперед и чуть не вдавил перстень мистера Гибсона ему в палец.

Выходя из комнаты, он с некоторой неловкостью спросил:

– Могу я дать крону Бетайе?

– Разумеется, нет! Предоставьте Бетайю мне. Я надеюсь, вы не скажете ей ни слова, пока она здесь. Я позабочусь, чтобы она получила приличное место.

Затем мистер Гибсон позвонил, чтобы подали лошадь, и поехал с последними на этот день визитами. Ему не раз приходило в голову, что за год он совершает путешествие, равное кругосветному. В графстве было не много врачей с такой обширной практикой, как у него: он посещал маленькие домишки по окраинам общинных земель и фермерские дома в конце узких деревенских улиц, никуда более не ведущих, затененных сомкнувшимися над головой ветвями буков и вязов, пользовал всех помещиков в радиусе пятнадцати миль от Холлингфорда и был постоянным лечащим врачом в тех более знатных семьях, что ежегодно отправлялись в феврале в Лондон, согласно тогдашней моде, и возвращались на свои акры в начале июля. По необходимости он много времени проводил вне дома и в этот мягкий и приятный летний вечер вдруг ощутил свое частое отсутствие как великое зло. Он был поражен, сделав неожиданное открытие, что его малышка быстро растет, становясь женщиной и неведомо для себя привлекая тот неодолимый интерес, что вторгается в женскую жизнь, а он, будучи ей одновременно и за отца и за мать, постоянно в разъездах и не в силах оберегать ее так, как того желает. Результатом этих размышлений была поездка на следующее утро в Хэмли, где он сообщил, что позволяет своей дочери принять приглашение, сделанное накануне миссис Хэмли и тогда им отклоненное.

– Вы можете использовать против меня пословицу: «Была бы честь предложена. А позже – не положено». И мне не на что будет жаловаться, – сказал он.

Но миссис Хэмли была счастлива возможностью пригласить в гости молоденькую девушку, которую нетрудно будет развлекать, которую можно отправить побродить по саду или попросить почитать, если больной утомительно будет беседовать, но чья юность и свежесть внесут очарование, подобное ароматному дуновению летнего ветерка, в ее одинокое, закрытое от мира существование. Ничто не могло быть приятнее, и вопрос о приезде Молли в Хэмли легко решился.

– Я жалею только, что Осборна с Роджером нет дома, – сказала миссис Хэмли своим тихим, мягким голосом. – Ей может показаться скучным проводить целые дни с такими старыми людьми, как мы со сквайром. Когда она сможет приехать? Милая девочка – я уже заранее люблю ее.

Мистер Гибсон был очень рад отсутствию молодых людей: ему совсем не улыбалось, чтобы его маленькая Молли переходила от Сциллы к Харибде, и – как впоследствии он иронизировал над собой – все молодые люди ему представлялись волками, преследующими его единственного ягненка.

– Она еще не знает об ожидающем ее удовольствии, – сказал он, отвечая на вопрос миссис Хэмли, – а я совершенно не знаю, какие дамские приготовления она может счесть необходимыми и сколько времени они займут. Должен предупредить, она у меня – маленький неуч и не… обучена этикету: образ жизни у нас в доме, боюсь, несколько грубоват для девочки. Но я знаю, что не мог бы поместить ее в атмосферу большей доброты, чем здесь.

Когда сквайр услышал от жены о предложении мистера Гибсона, он не меньше ее обрадовался предстоящему приезду их молодой гостьи: он был очень радушным хозяином, когда гордость не мешала ему удовлетворять свое чувство гостеприимства, и был в восторге оттого, что у его больной жены будет такая приятная компания, чтобы скрасить одиночество. Немного погодя он сказал:

– Это хорошо, что наши ребята в Кембридже. А то, будь они дома, тут могла бы приключиться любовная история.

– Ну а если бы и так? – спросила его более романтичная жена.

– Нет, это было бы ни к чему, – решительно возразил сквайр. – У Осборна будет первоклассное образование – лучше, чем у любого в этом графстве; у него есть это имение, и он – Хэмли из Хэмли. Во всем графстве нет рода древнее нашего и прочнее обосновавшегося на своей земле. Осборн может жениться когда захочет. Если бы у лорда Холлингфорда была дочь, Осборн стал бы для нее лучшей партией. Ему совсем ни к чему влюбляться в дочку Гибсона – я бы этого не допустил. Так что хорошо, что его нет дома.

– Что ж, пожалуй, Осборну и правда следует метить выше.

– Следует? Я говорю – он должен! – Сквайр мощно хлопнул рукой по ближайшему столику, отчего сердце у его жены на несколько минут забилось с болезненной быстротой. – А что до Роджера, – продолжал он, не замечая вызванного им сердечного трепета, – ему придется самому прокладывать себе дорогу, самому добывать свой хлеб, и я боюсь, он не особенно блещет в Кембридже, и в ближайшие десять лет ему и думать нечего о том, чтобы влюбляться.

– Если только он не женится на больших деньгах, – сказала миссис Хэмли, более для того, чтобы скрыть свое недомогание, чем по какой-либо иной причине, поскольку была до крайности непрактична и восторженна.

– Ни один из моих сыновей никогда не получит моего одобрения, если возьмет в жены женщину богаче себя, – сказал сквайр по-прежнему категорично, но уже без стука по столу. – Я вовсе не говорю, что, если к тридцати годам Роджер будет зарабатывать пятьсот фунтов в год, он не должен брать жену с десятью тысячами, но я решительно заявляю: если мой сын, имея лишь двести фунтов в год – а это все, что Роджер будет получать от нас, да и то недолго, – возьмет да и женится на женщине с пятьюдесятью тысячами приданого, я откажусь от него – это было бы просто отвратительно.

– Но не в том случае, если бы они любили друг друга и все их счастье зависело от того, могут ли они пожениться, – кротко заметила миссис Хэмли.

– Вздор! Любовь тут ни при чем! Нет, моя дорогая, мы с вами любили друг друга так нежно, что ни один из нас никогда не был бы счастлив с кем-то другим. Люди сейчас не те, что во времена нашей молодости. Сейчас любовь – просто глупые фантазии и сентиментальные бредни, как я погляжу.

Мистер Гибсон считал, что окончательно уладил вопрос о поездке Молли в Хэмли еще до того, как поговорил с ней, что сделал только утром того дня, когда миссис Хэмли ожидала ее. Он сказал:

– Между прочим, Молли, сегодня, чуть попозже, ты едешь в Хэмли. Миссис Хэмли хочет, чтобы ты провела у нее неделю или две, и я буду чрезвычайно обязан, если ты примешь ее приглашение прямо сейчас.

– В Хэмли? Сегодня, чуть попозже? Папа, ты скрываешь какую-то непонятную причину – какую-то тайну или что-то еще. Пожалуйста, скажи мне, в чем дело. В Хэмли на неделю или две! Да я еще никогда в жизни не уезжала из дому без тебя.

– Да, пожалуй. Но ведь ты никогда в жизни не ходила, прежде чем встала ногами на землю. У всего должно быть начало.

– Это как-то связано с тем письмом, которое было адресовано мне, но которое ты взял у меня из рук так, что я даже не разглядела, от кого оно.

Она не отрывала серых глаз от отцовского лица, словно намереваясь вытянуть из него секрет. Он лишь улыбнулся и сказал:

– Ты настоящая колдунья, гусенок!

– Значит, так оно и есть! Но если это была записка от миссис Хэмли, почему мне нельзя было на нее смотреть? А я все думаю, что за планы ты строишь с того самого дня… с четверга – верно? Все ходишь с таким задумчивым, озабоченным видом – прямо какой-то заговорщик. Скажи, папа, – на этот раз она подошла вплотную и приняла умоляющий вид, – ну почему мне нельзя видеть эту записку и почему я должна вдруг ехать в Хэмли?

– Разве тебе не хочется? Ты бы предпочла не ехать?

Если бы она сказала, что не хочет уезжать, он был бы, скорее, доволен: хотя это и поставило бы его в весьма затруднительное положение, но он уже начинал страшиться расставания с ней даже на такое короткое время. Она ответила, однако, с полной прямотой:

– Я не знаю… быть может, мне захочется, когда я чуть побольше подумаю об этом. А сейчас меня совсем сбила с толку вся эта неожиданность – я не успела подумать, нравится мне это или нет. Одно я знаю точно: что мне не понравится уезжать от тебя. А почему мне надо ехать, папа?

– Где-то сидят три старые дамы и думают в эту минуту о тебе. У одной в руках прялка, и она сучит нить. Ей попался узелок, и она размышляет, что с ним делать. У ее сестры в руках большие ножницы, и она, как с ней бывает всякий раз, когда гладкость нити нарушается, хочет перерезать эту нить, но третья, у которой ума больше, чем у двух других, думает, как развязать этот узел. Она-то и решила, что ты должна поехать в Хэмли. Двух других вполне убедили ее доводы. Так что, поскольку Парки решили, что надо нанести этот визит, нам с тобой ничего иного не остается, как только повиноваться.

– Это все чепуха, папа, и мне только еще больше хочется отыскать эту тайную причину.

Мистер Гибсон переменил тон и заговорил серьезно:

– Причина есть, Молли, и такая, о которой я не хочу говорить. Теперь, когда я тебе это сказал, я надеюсь, что ты проявишь благородство и постараешься даже не строить догадок о том, какова эта причина, и тем более не складывать вместе маленькие открытия, которые могли бы дать тебе возможность узнать то, что я желаю скрыть.

– Папа, я больше не стану даже думать об этой причине. Но мне придется докучать тебе еще по одному поводу. У меня не было нового платья в этом году, а из всех прошлогодних летних я выросла. У меня всего три платья, которые я вообще могу носить. Бетти только вчера говорила, что мне нужно несколько новых платьев.

– То, что на тебе, еще вполне годится – верно? У него очень приятный цвет.

– Да, но, папа, – она приподняла подол, словно собираясь танцевать, – оно шерстяное, в нем так жарко и тяжело, а сейчас с каждым днем будет становиться все теплее.

– И почему девочки не могут одеваться как мальчики? – сказал мистер Гибсон с некоторой досадой. – Откуда мужчине знать, когда его дочери нужны наряды? А если он это знает, то как и где их выбирать, когда они ей больше всего нужны, а у нее их нет?

– Вот в чем вопрос! – сказала Молли с ноткой отчаяния в голосе.

– А может быть, сходишь к мисс Розе? Разве у нее не бывает готовых платьев для девушек твоего возраста?

– К мисс Розе?! У меня никогда в жизни не было нарядов от нее, – ответила Молли с удивлением. Мисс Роза была знаменитой портнихой и модисткой этого маленького городка, а все платья для девочки до сих пор шила Бетти.

– Да, но теперь, по-видимому, некоторые люди уже смотрят на тебя как на взрослую девицу, так что тебе, я полагаю, пора открыть кредит у модистки. Это не значит, что ты не можешь купить что угодно и у кого угодно за наличные. Вот тебе десять фунтов. Ступай к мисс Розе или к мисс Кому-Угодно и сейчас же купи, что пожелаешь. Карета из Хэмли приедет за тобой в два часа, а все, что будет еще не совсем готово, можно отослать с их повозкой в субботу, когда кто-нибудь из их людей приедет на рынок. Нет, не надо меня благодарить! Я вовсе не хочу тратить деньги и не хочу, чтобы ты уезжала и оставляла меня одного: я буду скучать без тебя – я это знаю, и только суровая необходимость заставляет меня отсылать тебя с визитом и выбрасывать десять фунтов на твои наряды. Вот так! Ступай прочь, ты – сущее наказание, и я собираюсь перестать тебя любить как можно скорее.

– Папа! – Молли предупреждающе подняла палец. – Ты опять напускаешь на себя таинственность. Хоть мое благородство и несокрушимо, я не стану обещать, что не поддамся своему любопытству, если ты не перестанешь намекать на какие-то секреты.

– Иди и трать свои десять фунтов. Зачем я тебе их дал, если не для того, чтобы купить твое молчание?

Сочетание ассортимента готового платья у мисс Розы и вкуса Молли не принесло большого успеха. Молли купила лиловый ситец, потому что его будет легко стирать и в нем будет прохладно и приятно по утрам, и платье из него Бетти успеет сшить дома до субботы. А для дневного времени и праздников (что подразумевало послеполуденные часы и воскресные дни) мисс Роза убедила ее заказать платье из тонкого клетчатого шелка яркой расцветки, что было, как она убеждала Молли, последним криком моды в Лондоне и что, как считала сама Молли, должно было найти отклик в душе ее шотландца-отца. Но когда он увидел лоскуток, принесенный ею домой как образец, то объявил, что эти цвета не принадлежат ни одному из существующих кланов и что Молли следовало бы чутьем понимать это.

Однако было уже слишком поздно что-либо менять, поскольку мисс Роза обещала начать кроить платье, как только за Молли закроется дверь мастерской.

Мистер Гибсон все утро бродил по городским адресам вместо того, чтобы объезжать, по обыкновению, своих дальних пациентов. Пару раз он встретился с дочерью, но не переходил к ней с противоположной стороны улицы, а ограничивался взглядом или кивком, шел своей дорогой, проклиная свою слабость: мысль о двухнедельном отсутствии Молли причиняла ему невыносимую боль.

«И ведь в конце концов, – думал он, – я окажусь в том же положении, когда она вернется, – по крайней мере, если этот глупый малый станет упорствовать в своей надуманной влюбленности. Должна же она будет рано или поздно вернуться домой, и, если он сочтет нужным вообразить себя образцом постоянства, положение будет затруднительное». Он стал негромко напевать куплет из «Оперы нищих»:

Какой, скажите мне, мужчина
Сумеет дочку воспитать?

## Глава 6. Визит в Хэмли-Холл

Разумеется, новость о приближающемся отъезде Молли Гибсон распространилась по всему дому еще до того, как пришел час обеда, и скорбная физиономия мистера Кокса чрезвычайно раздражала мистера Гибсона, то и дело бросавшего на юнца взгляды сурового неодобрения по поводу его меланхоличного вида и отсутствия аппетита, которые тот демонстрировал с изрядной долей печальной нарочитости, совершенно не замечаемой Молли, которая была слишком занята собственными заботами, чтобы отвлекаться на какие-то иные мысли и наблюдения, если не считать, что раз-другой она подумала, как много дней должно пройти, прежде чем она снова сядет за стол вместе с отцом.

Когда она сказала ему об этом, сидя с ним после обеда в гостиной и ожидая, когда под окном застучат колеса кареты из Хэмли, он рассмеялся и ответил:

– Я приеду завтра утром проведать миссис Хэмли и, скорее всего, буду у них обедать, так что тебе не придется долго ждать этого зрелища – кормления дикого животного.

Тут послышался звук подъезжающей кареты.

– Ох, папа, – сказала Молли, хватая его за руку, – теперь, когда пришло время, как же мне не хочется ехать!

– Вздор. Не будем разводить сантименты. Скажи, ты взяла свои ключи? Это гораздо важнее.

Да, она взяла свои ключи и свой кошелек, и ее маленький сундучок был помещен на козлы рядом с кучером, и отец подсадил ее в карету; дверца захлопнулась, и она отправилась в путь в одиноком великолепии, оглядываясь назад и посылая воздушные поцелуи отцу, который, вопреки своей нелюбви к сантиментам, стоял у ворот, пока карета не скрылась из виду. Тогда он завернул в приемную и обнаружил, что мистер Кокс тоже наблюдал за отъездом и даже сейчас остался стоять у окна, уставившись безутешным взором на пустую дорогу, по которой удалилась юная леди. Мистер Гибсон вывел его из мечтательного состояния резким, почти злобным выговором за какое-то мелкое упущение двух- или трехдневной давности. Эту ночь он, по его собственному настоянию, провел у постели одной бедной молодой пациентки, чьи родители были изнурены многими бессонными, тревожными ночами, за которыми для них следовали дни тяжелого труда.

Молли немного всплакнула, но слезы тотчас прекратились, едва она представила, как был бы недоволен отец при виде их. Было очень приятно быстро катить по красивым зеленым дорогам меж живых изгородей, где так свежо и пышно цвели жимолость и шиповник, что ей не раз хотелось попросить кучера остановиться, чтобы собрать букет. Вот если бы оно никогда не заканчивалось, это короткое семимильное путешествие, когда единственным ее огорчением было то, что ее клетчатый шелк – не настоящей клановой расцветки, да еще у нее было некоторое сомнение в пунктуальности мисс Розы. Наконец они подъехали к деревне. Вдоль дороги были разбросаны крестьянские домики, на некотором подобии общинного луга стояла старая церковь, а почти вплотную к ней – трактир; на полпути между церковными воротами и маленькой гостиницей высилось огромное дерево, и ствол его окружала деревянная скамья. Вблизи ворот находились деревянные колодки. Так далеко Молли еще никогда не бывала, но она знала, что это должна быть деревня Хэмли и что они, видимо, находятся поблизости от помещичьего дома.

Через несколько минут карета круто свернула в ворота парка и по высокой луговой траве, ждущей сенокоса, так как это не был аристократический олений парк, направилась к старому помещичьему дому из темно-красного кирпича, находившемуся не более чем в трехстах ярдах от дороги. С каретой не высылали лакея, но у входа стоял почтенного вида слуга, еще прежде, чем они подъехали, готовый встретить гостью и проводить в гостиную, где ее ожидала, лежа на диване, хозяйка.

Миссис Хэмли поднялась с дивана и с нежностью приветствовала Молли. Она продолжала удерживать руку девушки в своей и после того, как кончила говорить, вглядываясь в ее лицо, словно изучая его, не заметив легкого румянца, который вызвала этим на ее обычно бледных щеках.

– Я думаю, мы станем большими друзьями, – сказала она наконец. – Мне нравится ваше лицо, а я всегда сужу по первому впечатлению. Поцелуйте меня, моя дорогая.

Было гораздо легче стать действующим, чем оставаться пассивным участником этой «клятвы в верной дружбе», и Молли охотно поцеловала приподнятое к ней ласковое бледное лицо.

– Я хотела сама поехать и привезти вас сюда, но жара меня утомляет, и мне это оказалось не под силу. Надеюсь, поездка была приятной?

– Очень, – ответила Молли с застенчивой краткостью.

– А сейчас я провожу вас в вашу комнату. Я распорядилась, чтобы вас поместили поближе ко мне. Я подумала, что вам так больше понравится, хоть эта комната и поменьше другой.

Она медлительно поднялась с дивана, накинула легкую шаль на свою все еще стройную фигуру и повела Молли вверх по лестнице. Спальня Молли оказалась смежной с гостиной миссис Хэмли, откуда выходила еще одна дверь – в ее собственную спальню. Она показала Молли этот удобный способ сообщения и, сказав своей гостье, что будет ждать ее в гостиной, закрыла дверь, оставляя Молли знакомиться со своим новым окружением. Прежде всего девушка подошла к окну – посмотреть, что из него видно. Внизу, прямо под окном, был цветник, за ним – луг с вызревшей травой, меняющий цвет длинными полосами под легким дуновением ветерка, немного в стороне – огромные старые деревья, а за ними, примерно в четверти мили, – только если встать очень близко к краю подоконника или высунуться в открытое окно – виднелось серебристое мерцание озера. По другую сторону от леса и озера обзор был ограничен старыми стенами и высокими островерхими крышами служебных строений. Сладостную тишину раннего лета нарушали лишь пение птиц и близкое гудение пчел. Вслушиваясь в эти звуки, которые делали еще более чарующим чувство тишины и покоя, Молли забыла обо всем, но внезапно ее вернули к реальности голоса в соседней комнате, где кто-то из слуг разговаривал с миссис Хэмли. Молли поспешила открыть свой сундучок и разложить немногочисленные наряды в ящиках красивого старомодного комода, который должен был служить ей также и туалетным столиком. Вся мебель в комнате была старомодной, однако превосходно сохранилась. Занавеси были из индийского набивного ситца прошлого века – краски почти выцвели, но сама материя была безукоризненно чиста. У кровати лежал совсем узкий ковер, но деревянный пол, так щедро явленный взору, был из тщательно отполированного дуба, с планками, пригнанными одна к другой так плотно, что между ними не могла застрять ни одна пылинка. В комнате отсутствовали какие бы то ни было предметы современной роскоши – ни письменного стола, ни кушетки, ни трюмо. В одном углу на полочке стоял индийский кувшин с сухими лепестками – вместе с ползучей жимолостью за открытым окном они наполняли комнату ароматом, с которым не могли бы сравниться никакие духи. Готовясь к новому для нее обряду переодевания к обеду, Молли разложила на кровати свое белое платье (прошлогоднего фасона и размера), привела в порядок прическу и одежду и, прихватив рукоделие (вышивку шерстью), тихо открыла дверь и увидела миссис Хэмли, лежащую на диване.

– Может быть, мы останемся здесь, дорогая? Я думаю, здесь нам будет приятнее, чем внизу, и к тому же мне потом не надо будет лишний раз подниматься по лестнице, чтобы переодеться.

– Я буду очень рада, – ответила Молли.

– Ах, вы взяли свое вышивание, вот умница, – сказала миссис Хэмли. – А я вот мало вышиваю. Я очень много бываю одна. Видите ли, оба мои мальчика в Кембридже, а сквайр целыми днями занят, и его нет дома – вот я и совсем почти разучилась вышивать. Я много читаю. А вы любите читать?

– Это зависит от книги, – ответила Молли. – Боюсь, я не люблю «серьезного чтения», как папа это называет.

– Но вы любите поэзию! – подхватила миссис Хэмли, почти перебивая Молли. – Я это сразу поняла по вашему лицу. Вы читали последнее стихотворение миссис Хеманс?[18] Хотите, я его вам прочту?

Она начала. Молли не была настолько поглощена ее чтением, чтобы не осмотреться в комнате. Характер мебели здесь был тот же, что и у нее, – все было старомодно, из хорошего материала и безупречно чисто, а сама старинность мебели и ее иноземный вид создавали общее ощущение удобства и живописности. На стенах висело несколько карандашных набросков – все это были портреты. Молли показалось, что в одном из них она узнала изображение миссис Хэмли – юной красавицы. Потом, заинтересовавшись стихотворением, девушка отложила свою работу и дальше уже слушала так, как это было по душе миссис Хэмли. Окончив читать, миссис Хэмли, в ответ на восторженные слова Молли, сказала:

– Ах, я думаю, мне надо будет как-нибудь прочесть вам некоторые из стихов Осборна – в глубокой тайне, разумеется. Но, по-моему, они почти так же хороши, как стихи миссис Хеманс.

Сказать юным леди в те дни, что чьи-то стихи почти так же хороши, как стихи миссис Хеманс, было все равно что сказать в наши дни, что стихи почти так же хороши, как стихи Теннисона. Молли поглядела на нее с живым интересом:

– Стихи мистера Осборна Хэмли? Он пишет стихи?

– Да. Я думаю, можно сказать, что он поэт. Он очень одаренный и умный молодой человек, и у него большие надежды на стипендию в Тринити. Он уверен, что будет одним из первых среди выпускников-отличников, и надеется получить одну из Канцлеровских медалей[19]. Это он изображен на портрете, что висит у вас за спиной.

Молли обернулась и увидела один из карандашных рисунков, где были изображены два мальчика в совсем еще детских курточках и брюках и в отложных воротниках. Старший сидел, углубившись в книгу. Младший стоял подле него, явно пытаясь отвлечь внимание читающего на какой-то предмет за окном той самой комнаты, в которой они сейчас находились, как обнаружила Молли, когда начала узнавать предметы обстановки, слегка обозначенные в рисунке.

– Мне нравятся их лица, – сказала Молли. – Я думаю, раз это было так давно, мне можно говорить с вами об их изображениях так, точно это кто-то другой, – правда?

– Конечно, – ответила миссис Хэмли, поняв, что желала сказать Молли. – Скажите мне, что вы думаете о них, дорогая. Мне будет интересно сравнить ваше впечатление с тем, каковы они на самом деле.

– Но я не пыталась определить их характеры. Как бы я могла это сделать? А если бы могла, это было бы неучтиво. Я могу только говорить об их лицах, как я вижу их на рисунке.

– Ну, так скажите мне, что вы думаете о них.

– Старший – мальчик, который читает, – очень красивый, но мне не разглядеть как следует его лицо, потому что он наклонил голову и глаза не видны. Это тот мистер Осборн Хэмли, который пишет стихи.

– Да. Он не так хорош собой сейчас, но он был очень красивым мальчиком. Роджер никогда не мог с ним сравниться.

– Да, он некрасив. Но все же мне нравится его лицо. Я вижу его глаза. Они серьезны, но в остальном лицо скорее веселое. Оно кажется таким разумным и покладистым, таким добрым, что не верится, будто он подговаривает брата сбежать с урока.

– Ах, но ведь это не урок. Я помню, художник мистер Грин однажды увидел, как Осборн читает какую-то книгу стихов, а Роджер пытается его уговорить прокатиться на телеге с сеном, – это и был, как называют художники, «сюжет» рисунка. Роджер не большой любитель чтения, – по крайней мере, его не интересуют ни стихи, ни романы о любви или приключениях. Его так занимает естествознание, что он, как и сквайр, почти все время проводит вне дома, а когда он дома, то читает научные труды, которые связаны с его занятиями. При этом он добрый, рассудительный, мы им очень довольны, но он вряд ли когда-нибудь сделает такую блестящую карьеру, как Осборн.

Молли попыталась разглядеть в изображении те характерные особенности обоих мальчиков, о которых говорила их мать, и в обсуждении развешенных по стенам комнаты рисунков прошло время до самого звонка, призывающего их заняться переодеванием к шестичасовому обеду.

Молли была несколько смущена появлением горничной, посланной миссис Хэмли, чтобы предложить ей свои услуги. «Боюсь, что от меня ожидают какой-то особой элегантности, – думала она. – Что ж, если так, они будут разочарованы – вот и все. Жаль только, что мое клетчатое шелковое платье не готово».

Она посмотрела на себя в зеркало с некоторой тревогой – в первый раз в своей жизни. Она увидела легкую, тоненькую фигуру, обещающую стать высокой, цвет лица скорее смуглый, чем матовый – матовость придет через год-другой, – пышные кудрявые черные волосы, связанные на затылке в пучок розовой лентой, удлиненные, миндалевидные, мягкие серые глаза, затененные сверху и снизу загнутыми черными ресницами.

«Не думаю, чтобы я была хороша собой, – отворачиваясь от зеркала, решила Молли, – во всяком случае, я в этом не уверена». Она была бы уверена, если бы вместо того, чтобы рассматривать себя с такой серьезностью, улыбнулась своей милой, веселой улыбкой, блеснув белыми зубками и заиграв очаровательными ямочками на щеках.

Она сошла в гостиную достаточно рано, чтобы осмотреться и немного привыкнуть к новому окружению. Комната была футов сорок в длину, когда-то давно обитая желтым атласом, со множеством стульев на тонких ножках и изящных раскладных столов. Ковер, протертый во многих местах, относился примерно к тому же времени, что и обивка стен, и кое-где был прикрыт половичками. Подставки с растениями, огромные кувшины с цветами, старинный индийский фарфор и настенные шкафчики придавали комнате приятный вид. Тому же способствовали и пять высоких, удлиненных окон, выходящих на красивейший в имении цветник – по крайней мере, считавшийся таковым: яркие, геометрических форм клумбы, сходящиеся к солнечным часам в центре. Сквайр появился внезапно, одетый по-утреннему. Он остановился в дверях, словно недоумевая при виде незнакомки в белом платье, расположившейся в его жилище. Затем, когда Молли уже почувствовала, что краснеет, он вдруг спохватился и сказал:

– Господи помилуй, я о вас совсем забыл! Вы ведь мисс Гибсон, дочка Гибсона, – верно? Приехали у нас погостить? Очень рад вас видеть, моя дорогая.

К этому времени они уже сошлись на середине комнаты, и он с неистовым дружелюбием тряс руку Молли, стараясь загладить то, что поначалу не узнал ее.

– Однако надо мне пойти переодеться, – сказал он, глянув на свои испачканные гетры. – Так нравится мадам. Это одна из ее элегантных лондонских привычек. Она и меня к этому в конце концов приучила. Впрочем, хороший обычай, да и правильно – надо приводить себя в порядок для дамского общества. А ваш отец переодевается к обеду, мисс Гибсон? – И, не дожидаясь ее ответа, он поспешил прочь, заниматься своим туалетом.

Они обедали за маленьким столиком в огромной столовой. Мебели было так мало, а сама комната была так велика, что Молли затосковала по уюту домашней столовой и даже, надо признаться, еще до того, как завершился церемонный обед в Хэмли-Холле, ей взгрустнулось о тесно сдвинутых стульях и столах, о торопливом застолье, о непринужденности манер, когда каждый, казалось, стремился поскорее покончить с едой и вернуться к оставленной работе. Она старалась думать, что в шесть часов все дневные дела закончены и люди могут помедлить, если им того хочется, прикинула на глазок расстояние от буфета до стола и сделала поправку еще на то, что слугам приходится носить все туда и обратно, но все равно обед казался ей утомительным делом, тянущимся так долго лишь оттого, что это нравится сквайру, поскольку у миссис Хэмли вид был очень усталый. Она ела даже меньше, чем Молли, и послала за своим веером и флакончиком с нюхательной солью, чтобы чем-нибудь занять себя, пока наконец не убрали скатерть и не поставили десерт на зеркально отполированную столешницу красного дерева.

Сквайр до этой минуты был слишком занят, чтобы говорить о чем-либо, кроме обычных застольных мелочей да одного-двух из тех происшествий, что нарушали обычное однообразие его дней, которое сам он очень любил, но которое порой угнетало его жену. Сейчас, однако, чистя апельсин, он повернулся к Молли:

– Завтра придется вам делать это для меня, мисс Гибсон.

– Завтра? Хотите, я сделаю это сегодня, сэр?

– Нет, сегодня я буду обращаться с вами как с гостьей, со всеми положенными церемониями. А уж завтра стану давать вам поручения и называть вас по имени.

– Мне это понравится, – сказала Молли.

– Мне тоже хотелось называть вас менее официально, чем «мисс Гибсон», – сказала миссис Хэмли.

– Меня зовут Молли. Это старинное имя, а крещена я была Мэри. Но папе нравится «Молли».

– Вот и правильно. Держитесь добрых старых обычаев, моя дорогая.

– Должна сказать, мне имя Мэри кажется более красивым, чем Молли, и это тоже вполне старинное имя, – заметила миссис Хэмли.

– Я думаю, это потому, – тихо сказала Молли, опуская глаза, – что мама была Мэри, а меня называли Молли, пока она была жива.

– Бедняжка, – сказал сквайр, не замечая, что жена делает ему знаки переменить тему. – Помню, как все горевали, когда она умерла. Никто и не думал, что у нее слабое здоровье, – всегда такой свежий цвет лица, а потом вдруг, как говорится, раз – и нет ее.

– Должно быть, это был ужасный удар для вашего отца, – сказала миссис Хэмли, видя, что Молли не знает, что отвечать.

– Да-да. Так неожиданно это случилось, так скоро после того, как они поженились.

– Но ведь прошло целых четыре года, – возразила Молли.

– А четыре года и есть – скоро, это совсем недолго для пары, которая надеется прожить всю жизнь вместе. Все думали, что Гибсон снова женится.

– Тише, – сказала миссис Хэмли, увидев по глазам и изменившемуся цвету лица Молли, насколько нова и необычна для нее эта мысль. Но остановить сквайра было не так-то просто.

– Ну… мне, пожалуй, не следовало этого говорить, но ведь это правда – все так думали. Теперь-то он уже вряд ли женится, так что можно об этом говорить открыто. Ведь вашему отцу за сорок – верно?

– Сорок три. Я не верю, что он когда-либо думал жениться снова, – сказала Молли, возвращаясь к этой мысли, как возвращается человек к миновавшей опасности, которой он не осознавал.

– Конечно нет. Я в это не верю, дорогая. Мне он представляется как раз таким человеком, который навсегда останется верен памяти своей жены. И не надо слушать сквайра.

– Ах вот как! Тогда лучше уходите, если вы собираетесь втягивать мисс Гибсон в заговор против главы дома.

Молли вышла с миссис Хэмли в гостиную, но мысли ее не изменились с переменой места. Она не могла не думать о той опасности, которой, как ей показалось, она избежала, и поражалась теперь собственной глупости – как ей в голову ни разу не пришла мысль о возможности новой женитьбы отца. Она чувствовала, что на все замечания миссис Хэмли отвечает совершенно невпопад.

– Вон идет папа вместе со сквайром! – вдруг воскликнула Молли.

Мужчины шли через сад от конюшенного двора, и отец сбивал хлыстом пыль со своих дорожных сапог, чтобы появиться в презентабельном виде в гостиной миссис Хэмли. Он выглядел так привычно, так по-домашнему, что увидеть его во плоти стало самым действенным средством против призрачных страхов его второй женитьбы, которые начинали мучительно тревожить мысли его дочери. И приятная уверенность в том, что он не смог успокоиться, пока не приедет посмотреть, как она чувствует себя на новом месте, проникла в ее сердце, хотя он совсем мало поговорил с нею, и только в шутливом тоне. После его отъезда сквайр взялся научить ее играть в криббидж, и теперь, когда на душе у нее было легко, она могла уделить ему все свое внимание. За игрой он продолжал болтать – то по поводу карт, то рассказывая о всяких мелких происшествиях, которые, по его мнению, могли быть ей интересны.

– Так вы, значит, не знаете моих мальчиков, даже в лицо. А я-то думал, что вы встречались, – они любят ездить в Холлингфорд, а Роджер довольно часто берет книги у вашего отца. Роджер – он больше наукой интересуется. А Осборн пошел в мать, у него – талант. Я не удивлюсь, если он в один прекрасный день книгу издаст. Вы ошиблись в счете, мисс Гибсон. Смотрите, а то я вас могу с легкостью обставить.

Так продолжалось, пока не вошел с торжественным видом дворецкий и не поместил большой молитвенник перед своим хозяином, который поспешил спрятать карты, словно застигнутый за неподобающим занятием. Следом за дворецким вошли на молитву служанки и слуги. Окна еще были открыты, голос одинокого коростеля и уханье совы в листве деревьев смешивались с произносимыми словами. Затем все отправились спать, и так закончился день.

Молли смотрела из окна своей комнаты, облокотясь о подоконник, вдыхая ночное благоухание жимолости. Мягкая бархатная тьма скрывала все предметы, что были в самом малом удалении от нее, но она ощущала их присутствие так, словно видела.

# Примечания

1

Непреложным правилом (фр.).

2

Имеется в виду иллюстрированный биографический справочник «Портреты замечательных людей Великобритании, с биографическими и историческими заметками об их жизни и деяниях» (1814). Автор текстов – английский биограф и знаток геральдики Эдмунд Лодж (1756–1839). – Здесь и далее примеч. перев.

3

Роман в письмах английского писателя Сэмюэла Ричардсона (1689–1761), в котором выведен безупречный джентльмен, воплощение порядочности и добродетели.

4

Что будет, то будет (ит.).

5

Имеется в виду традиция совмещать душевную и телесную крепость с христианским рвением, которую в начале XIX в. ввел в обиход директор школы Регби Томас Арнольд.

6

Имеется в виду знаменитый врач, придворный хирург сэр Эстли Купер (1768–1841).

7

Понятное дело (фр.).

8

Единственным (фр.).

9

Имеется в виду период Наполеоновских войн (1803–1815) – войн наполеоновской Франции против коалиций европейских государств.

10

Свод догматов Англиканской церкви, составленный в 1571 г. по указанию королевы Елизаветы I.

11

Гептархия – семь англосаксонских королевств, существовавших с конца VI по конец VIII в.

12

Руд – 0,25 акра.

13

Йомены – в феодальной Англии свободные мелкие землевладельцы, которые самостоятельно занимались обработкой земли.

14

Сквайр – титул представителя английского сословия джентри – мелкопоместного дворянства.

15

Такое обращение было принято в отношении мальчиков, не взрослых мужчин.

16

Принимать: Скромности – одну унцию.

Преданности дому – одну унцию.

Уважения – три грана.

Смешать. Принимать эту дозу три раза в день, запивая чистой водой (лат.).

17

Уна – героиня поэмы «Королева фей» Эдмунда Спенсера (1552–1599), образец чистоты и непорочности.

18

Фелиция Доротея Хеманс (1793–1835) – английская поэтесса. Первый стихотворный сборник «Стихи» опубликовала в пятнадцать лет. Ей также принадлежат книги «Семейные привязанности» (1812) и «Переводы из Камоэнса и других поэтов» (1818).

19

Три Канцлеровские медали ежегодно присуждались за лучшие результаты на выпускных экзаменах в Кембридже.