# Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори

Алексей Гибер, Дмитрий Лопухов, Герман Михайлович Шендеров, Алексей Искров, Оскар Мацерат, Олег Ушаков, Олег Савощик, Борис Крамар, Марк Антонов, Александр Сордо, Евгения Душеина, Дмитрий Геннадьевич Костюкевич, Мирон Высота, Майк Гелприн, Ксения Кошникова, Максим Ахмадович Кабир, М. С. Парфенов, Александр Матюхин

Страх продлевает жизнь!

Разумеется, если это та приятная разновидность страха, которую люди испытывают во время чтения пугающих историй.

Любите такие? Тогда вы совершенно точно знакомы с ежегодными антологиями «Самая страшная книга», рассказы для которых отбираются по итогам специального читательского голосования.

А теперь познакомьтесь с еще одной, принципиально иной версией «лучшего в русском хорроре за год». В этой книге собраны 26 рассказов, победивших в двух крупнейших литературных конкурсах хоррора: Бесовой и Чертовой дюжинах культового журнала DARKER.

26 лучших историй – дважды по 13 – были отобраны из 585 рассказов. Выбраны в первую очередь самими авторами, но также с учетом мнений читателей и специального жюри.

Насколько эти истории хороши? Как сильно они пугают? Узнаете, заглянув – на свой страх и риск – под обложку.

Приятного чтения и – будьте здоровы!

В книге присутствует нецензурная брань!

# DARKER. Твари и хвори. Составители: Парфенов М. С. и Александр Матюхин

Серийное оформление: Юлия Межова.

В оформлении обложки использована иллюстрация Игоря Яковлева.


© Авторы, текст, 2026

© Парфенов М. С., А. Матюхин, составление, 2026

© И. Яковлев, ил. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Примечание составителей. Как читать эту книгу?


Заглянув в содержание антологии «DARKER. Твари и хвори», уважаемый читатель может недоуменно вскинуть брови – ну и как же, мол, понимать все эти «Тварь № 4» да «Хворь № 8»?..

Объясняем. Каждый год на сайте культового онлайн-журнала DARKER проводятся два больших конкурса страшных рассказов. Первый из них называется «Бесова дюжина», а участвуют в нем короткие истории. Второй получил имя «Чертова дюжина», и соперничают там уже большие рассказы. В финал каждого конкурса попадает по 13 произведений – и все они собраны в этой книге.

Но поскольку не каждый читатель сразу поймет, какой рассказ с какого конкурса попал в нашу антологию, то мы поделили их на две группы. «Твари» – это рассказы более крупного объема (финалисты «Чертовой дюжины»). «Хвори» – ужасно-прекрасные миниатюры (финалисты «Бесовой дюжины»).

В содержании каждый рассказ помечен соответствующим образом: то есть, например, «Тварь № 13» – это история, занявшая тринадцатое место в финале конкурса «Чертова дюжина». А «Хворь № 1», как вы уже поняли, это рассказ-победитель «Бесовой дюжины».

Книгу можно читать и перечитывать по-разному (что, возможно, поможет вам полнее оценить ее содержимое).

Вы можете читать рассказы в том порядке, в котором мы разместили свои «Твари» и «Хвори», – в таком случае длинные истории будут чередоваться с короткими, а чтение будет наиболее комфортным, так как после каждого большого рассказа следует маленький, и вы просто не успеете сколько-нибудь утомиться.

Или же вы можете прочитать сначала все «Хвори», а затем все «Твари» (или наоборот). Можете читать финалистов каждого из конкурсов в том порядке, в котором оказались распределены места среди победителей (от первого к тринадцатому) – или в противоположном (от тринадцатого к первому).

Уверены, что, вне зависимости от сделанного выбора, вы сможете получить особый, не похожий ни на что иное опыт. Надеемся, что это будет опыт приятный – ну, настолько, насколько вообще приятным может быть чтение столь страшных и необычных историй.

> С уважением, Александр Матюхин и Парфенов М. С., составители

## Медкомиссия (о судьях)


Поскольку антология «DARKER. Твари и хвори» составлена по итогам двух больших литературных конкурсов, то будет нелишне назвать имена людей, входивших в жюри и распределявших места, равно как и тех, кто занимался организацией этих мероприятий.

Сама идея конкурса «Чертова дюжина» принадлежит писателю Александру Подольскому. Создали этот конкурс они вместе с Парфеновым М. С. еще в 2013 году. В 2024 году «Чертова дюжина» разделилась на, собственно, «чертову» и «бесову» дюжины.


В жюри «Бесовой дюжины 2025» попали:

1. писатель Анатолий Уманский

2. профессиональный диктор Александр Степной

3. критик Ольга Жердева

4. блогер и фотохудожник Ангела Pushba Толстова

5. редактор Александр Прокопович

6. писатель Олег Кожин

7. подкастер Владимир Дорофеев

8. писатель Юрий Погуляй

9. писатель Надежда Гамильнот

10. писатель Дмитрий Лазарев

11. писатель и редактор Анастасия Иванова

12. писатель и редактор Карина Буянова

13. писатель и сценарист Шимун Врочек

Судьями «Чертовой дюжины 2025» стали:

1. писатель Олег Кожин

2. критик Ольга Жердева

3. учредитель литературных курсов «Мастер текста» Наталья Криштоп

4. писатель и редактор Карина Овчинникова

5. редактор Ирина Епифанова

6. литературовед и книжный блогер Ася Занегина

7. художник Иван Иванов

8. писатель Дмитрий Костюкевич

9. писатель Дарья Бобылёва

10. писатель Елена Щетинина

11. писатель Александр Подольский

12. профессиональный диктор Александр Степной

13. редактор и публицист Александр Бауман


Кроме того, учитывалось мнение самих авторов и специально приглашенных читателей со стороны. Им, «темным судьям», мы говорим отдельное спасибо.


Судьями-читателями БД-25 выступили:

1. Ольга Гурьянова

2. Святослав Захаров

3. Юлия Страхова

4. Парфенов М. С.

5. Евгения Кучеренко

6. Михаил Тхорев

7. Оксана Андреева

8. Ольга Цивилева

9. Виктория Буркова

10. К. А. Гарсия

11. Валентина Воробьева

12. Анна Стебенькова

13. Валерия Гриценко


А на ЧД-25 в составе темного суда побывали

1. Валентина Воробьева

2. Алина Плотникова

3. Ольга Гурьянова

4. Галина Галкина

5. Анна Стебенькова

6. Оксана Андреева

7. Святослав Захаров

8. Юлия Страхова

9. Soroka

10. Даниил Логинов

11. Светлана Тихонова

12. Евгения Кучеренко

13. Мария Синенко


Организатором обоих конкурсов выступил Александр Матюхин, помогал ему Парфенов М. С., а бессменной площадкой проведения всех таких конкурсов с 2013 года остается онлайн-журнал DARKER: https://darkermagazine.ru

## Хворь № 1. Дмитрий Лопухов. Желтые пятки


С Мухомором мы подружились много лет назад. Он действительно походил на гриб – вечно в красной панаме, низенький, с бледными худыми ногами, торчащими из несоразмерно больших шорт.

– Не дружи с ним, – жужжала бабушка. – Дружи с Сережей. Он хороший мальчик.

Во дворе Сережу, внука бабушкиной подружки Зои, все называли Соплей. Он вытирал зеленые козявки о футболку, вонял и заикался. А еще засовывал в жаб зажженные петарды. Я Соплю терпеть не мог, но он считал меня своим корешем: всегда улыбался и махал рукой.

– Вообще ни с кем не дружу! – Я втайне надеялся, что родители посочувствуют такому одиночеству и прервут отпуск. – Так маме и передай! Ее сын выкинут из общества, как водоросля на пляже.

– «Водоросля»! – передразнивала меня бабушка. – Недоросля! Дай родителям отдохнуть, тиран.

С утра до вечера я сидел дома и читал книжки. На улицу выползал, когда бабушка начинала наседать:

– Глаза поломаешь. Иди погуляй, горе мое книжное!

Я шел во двор, гулял и ненавидел лето.


Бабушка купила мне на рынке гольфы. Ядовито-желтые, безобразно длинные – выше колен; покрытые иероглифами и цветочками.

– Не надену! – упирался я.

– Еще как наденешь, тиран! Мы с Зоей по десять упаковок взяли. Как двойняшки с Сережей будете. А не наденешь – книжки твои за шифоньер покидаю.

Перспектива стать двойняшкой Сопли пугала, но лишиться книг я боялся еще больше. А уж в том, что угроза будет исполнена, я не сомневался: как-то отказался есть склизкий зеленый суп, и бабушка без колебаний вывернула тарелку мне на голову.

Так что я покорно надел гольфы и вышел на улицу.

В начале лета бабушка заставила меня выучить «Отче наш», угрожая засунуть Гарри Гаррисона в духовку, так что я брел и бубнил молитву, прося боженьку спрятать меня от чужих взглядов. Небеса ответили мне мелким дождем. И когда я дома снял промокшие гольфы, обнаружил, что мои пятки пожелтели.

Мама работала врачом, так что половину наших полок занимали медицинские книги. Я тайком их почитывал и потом находил у себя симптомы чудовищных болезней. Перед отъездом к бабушке я полистал брошюру «СПИД» и жутко испугался фотографии потрескавшихся желтых пяток больного.

И сейчас я все понял. Шептал, разглядывая свои ноги:

– Вот и конец. Бабкины носки занесли мне СПИД.

Я плакал всю ночь. Не спасал даже Гарри Гаррисон: буквы расплывались, а шутки Стальной Крысы казались несмешными.

Утром я решил провести остаток жизни на полную катушку. С балкона увидел, как запретный Мухомор пускает в лужах корабли, спустился и сказал:

– Я Санек. Пожми мне руку, если не ссыкло. Но знай, это смертельно.

Мухомор не испугался, а, наоборот, посмотрел на меня с интересом, пожал руку и спросил:

– Поможешь строить плотину?

К полудню на балкон вышла бабушка, увидела нас с Мухомором, копошащихся в грязи, и заорала:

– Сашка, живо домой!

Я криво усмехнулся: чего мне теперь, спидозному, ее угрозы. Потом сама же станет плакать над могилкой.

– Не пойдешь? – удивился Мухомор.

Я равнодушно пожал плечами.

Бабушка спустилась, схватила меня за воротник и поволокла домой:

– Сколько я говорила, не общайся с этим! Есть же Сережа! Такой хороший мальчик!

Хороший мальчик Сережа Сопля сидел на лавочке, болтал ногами в желтых гольфах, поедал козявки и махал мне рукой.

А потом на бабушку коршуном налетела тетя Зоя.

– Надька! – орала она. – Подбила меня на носки эти, дура! А они линяют. Я постирала сейчас – и все желтое! И простыня – будто мы обоссали все!

Они цапались на виду у всего двора. Потом Зоя повернулась к нам спиной и закричала своему сопливому Сереже:

– Никогда с этим Сашкой не общайся!

– Велика потеря! – заорала в ответ бабушка. – Весь город знает, что твой жаб душит! Дружи тогда, Сашунь, с вот этим! – Она ткнула пальцем в Мухомора.

– Ой, нашла тоже сельскохозяйственного зверя. Жабы! Вот и пусть тогда твой с колдунами якшается. Шоб они вас всех прокляли!

– Ба, а почему тетя Зоя сказала «с колдунами»? – спросил я вечером у бабушки, когда мы с помощью мыла и пемзы лечили меня от пяточного СПИДа.

– Потому что дура. Сын за отца не ответчик, – ответила бабушка. А потом добавила: – Папка у твоего Мухомора шаманит. Экстрасенс он.

– Он воду заряжает? Как Чумак? – спросил я.

– Как мудак, – ответила бабушка.


Каждый день мы с Мухомором гуляли от рассвета и до заката. Охотились на шершней с выломанными из рыночных прилавков досками наперевес; лазили на водонапорную башню, играли в «ножички» и гоняли на великах. А когда уставали от приключений, я пересказывал ему любимые книжки.

И было нам весело и хорошо. Хотя, по правде, порой я замечал, что Мухомор какой-то дерганый. Иногда его отпускало, словно он сбрасывал с плеч огромный камень, но проходили минуты – и спина его сгибалась, камень возвращался.

А еще Мухомор рассказывал свои сны.

Мне тоже порой виделись кошмары. Когда я температурил, мне всегда снилась бесконечная труба, усеянная изнутри стеклянными шипами. И я летал по ней, боясь нанизаться на прозрачные пики. А после книги про кладбище домашних животных мне по ночам являлась дохлая кошка. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что снилось Мухомору. Было оно даже не страшное, а какое-то, что ли, безнадежное; словно бежишь по улице радостный, а навстречу тебе выносят гроб с покойником.

– Там времени нет, – рассказывал, прикрыв глаза, Мухомор. – И меня вроде нет, но все равно вижу и чувствую. Вокруг как бы пар, огонь, падают звезды, что-то бурлит. И я знаю, что это навсегда. И еще очень больно, но не так, как когда зубы сверлят, а из-за того, что… – Он беспомощно пожимал плечами. – Сань, я не знаю, как объяснить. Вот ты здорово книги рассказываешь, легко бы все описал. Я тебе лучше нарисую как-нибудь… Слушай, может, давай опять про Стальную Крысу? Или к озеру, а?

Потом мы мчали на великах, и ветер лизал мое вспотевшее лицо. Я пытался представить сны Мухомора, но не получалось: рисовались мультяшные картинки и тут же расплескивались по моей памяти.


Мы повесили тарзанку на торчащий над обрывом дуб. Разбегались и летали по широкой дуге над пропастью. Разумеется, бабушке я об этом аттракционе не рассказывал, она бы мне за такую эквилибристику точно сняла башку.

Как-то я летел над обрывом, вцепившись в перекладину. Пейзаж мельтешил, и меня вдруг осенило.

– Слушай, у тебя же папа экстрасенс, – начал я, ступив на землю. Мухомор пожал плечами – он не любил об этом говорить. – Чего он тебя не зарядит… не починит… Ну, чтобы кошмары закончились?

Мухомор не ответил. Разбежался, вцепился в перекладину и полетел, зажмурившись, над бездной.


– Ты слышал про детские рассказы о других жизнях? – спросил он как-то вечером.

Мы сидели в сумерках у моего подъезда. Я упирался спиной в нагретую за день металлическую будку, смотрел на позолоченное закатом небо, лузгал семечки и ощущал на душе необъяснимую тоску.

Не дождавшись ответа, Мухомор продолжил:

– Говорят, дети могут рассказать свои другие жизни. Ну, как ты мне вот – книжки. И мой папа… Он боится. Странно при его-то… работе, но вот так. Это у него, как мама умерла, началось. В общем, ему очень надо убедиться, что смерть – не конец.

Я слушал и ощущал, как леденеет спина. Железная будка отдавала накопленное тепло, но футболка все равно стала мокрой и холодной, словно я вылез из реки.

– Он стал водить меня к людям. К другим экстрасенсам, к гадалкам, шаманам и колдунам, – рассказывал Мухомор. – И они там разные вещи со мной делали. Давали напитки, читали всякое, запирали, заставляли нюхать какие-то гадости… Мне все это не очень, но папа просил. Хотел, чтобы я вспомнил другую жизнь. А не работало. Я раз попытался его порадовать и что-то выдумал, но не получилось, побил он меня за это. Потом плакал, извинялся, игрушек надарил…

Мне почему-то очень не нравилась эта история. Хотелось проорать что-нибудь дурацкое, отвесить Мухомору пинка – что угодно, лишь бы он опять стал собой, дружбаном, с которым мы гоняли на великах и строили плотины.

– А потом со мной сделали что-то такое… – Мухомор поморщился. – И мне стал сниться сон. Я пересказывал папе, но ему не нравилось. А еще он все время мой сон забывает, хотя память-то у папы ого-го!

Мухомор помолчал, потом продолжил:

– Я-то понимаю, что он хотел, чтобы я среди строящихся пирамид, возле мушкетеров и рыцарей… А у меня про лаву, пар и падающие звезды. Сань, – он посмотрел на меня с надеждой, – как думаешь, может, это какое-то суперпрошлое? Или будущее?

– Блин, не знаю, – подумав, ответил я. – У тебя ж там ни динозавров, ни мамонтов. Роботов и бластеров тоже нет. – Вдруг меня осенило: – Слушай, а если эти колдуны тебя прокляли? Меня тут бабушка научила одной штуке… Говори за мной! – Я быстро-быстро забормотал: – Отче наш, иже еси…

Мухомор послушно повторял.

– Ну как, есть улучшения? – спросил я, надеясь, что ему полегчает и мы помчимся объедать соседскую черешню.

– Вроде без перемен.

Мы сидели молча. А потом Мухомор добавил потухшим голосом:

– Понимаешь, Сань, я особо не говорил, но это так страшно. Этот сон… То, что я там чувствую… Словно все наше – ну, велики, тарзанка – это просто секундочка, один миг. А навсегда только огонь и падающие звезды…

Я как будто снова оказался в своем кошмаре про трубу со стеклянными пиками и должен был среди них маневрировать. Сказал первое пришедшее в голову:

– Твой папка вроде Соплю от заикания лечит. Сны, наверное, полегче исправить, а?..

Мухомор опустил голову и на мои слова не отреагировал.


Мы не виделись после того жуткого разговора, и я надеялся, что смогу уехать без прощаний. Но за день до моего отъезда Мухомор постучал в нашу дверь.

– Вот такое все время, – сказал он, протягивая через порог альбомный лист.

На рисунке были дым, тяжелое небо и зигзаги текущего по земле пламени. И я не мог взять в толк, что это вообще такое.

– Трудно мне, Санек.

Мухомор побежал вниз по лестнице, а я остался стоять у двери, нервно теребя рисунок. На обратной стороне была неразборчиво написана странная белиберда, и прочитать ее не получалось.

На следующий день я уже был дома. И воспоминания о лете вдруг стали улетучиваться из моей головы.

Начиналась школа.

Лишь потом, уже на осенних каникулах, мне сказали, что Мухомор умер.

– Мы знали, что ты сдружился с тем мальчиком, ну и не хотели тебя расстраивать, – говорила мама, как-то чересчур сильно поглаживая меня по волосам. – Он скакал с веревкой над обрывом, сорвался и… ну… насмерть. Саня, поклянись мне, что ты так не прыгал и что никогда не станешь! Саня, клянись!

* * *

Много лет спустя мы с женой приехали в бабушкин город, чтобы разобрать хлам и подготовить квартиру к продаже. На антресолях я отыскал артефакты забытого лета: книгу, пару длинных кислотно-желтых гольфов и рисунок.

– Ого, – сказала жена. – Как древняя Земля. – Она перевернула рисунок и прочла: – «Я один, не могу пошивилиться и вижу мир сошедший из кошмара. Все покрыто огнем, торчат острые камни похожие на зубья чудища, небо черное и тежелое, из него идет ядовитый дождь. Где-то далеко гремит что-то огромное и голодное а я знаю что я здесь на всегда». Ух, сколько ошибок. Это ты из какой-то фантастики выписал?

Я пожал плечами:

– Понятия не имею, что это. Столько лет прошло.

– О, загадочка! – обрадовалась жена. – Сейчас расколем.

И весь вечер, пока мы разгребали хлам, она делала предположения:

– Это ты пытался написать роман? Это из какого-то кино?

Вечером мы выпили вина, и теории жены стали совсем чудны́ми и запутанными. Ночью она разбудила меня горячим шепотом:

– Я придумала! Это Земля – какой она была, допустим, четыре миллиарда лет назад, – нарисованная Больцмановским мозгом. Не знаешь, что это? Ох, гуманитарий… Ладно. В общем, это сгусток разума, случайно появляющийся из хаоса. Ему не нужен кислород, тело, вообще ничего не нужно. Он просто есть, потому что так сложились атомы. Ну, он гипотетический, конечно. Эй, чего ты там, заснул, что ли? Я распинаюсь, а он спит?! Охренеть. Если бы у меня на лекции так студент заснул, я бы его задушила, клянусь. Потрахаемся?

– Студенту ты бы тоже такое предложила?

Жена захихикала, и я одним резким движением затащил ее на себя.


Ранним утром я спустился во двор.

На лавочке оплывшей кучей сидел кто-то грузный и всклокоченный. Я подошел и, к своему удивлению, признал Сережу Соплю.

– Привет, – сказал он и шмыгнул носом.

Я кивнул, сел рядом и закурил.

– Наконец-то ты приехал, дружочек. – Сопля вдруг стащил с ног разваливающиеся желтые носки и швырнул на траву. Они легли как символ бесконечности. – Ой, дела! С первого разика! – обрадовался он.

Я посмотрел на его потрескавшиеся желтые пятки, поморщился и затушил сигарету о скамейку.

– Погоди, – остановил меня Сопля. Он ткнул ногтем в самую середку носочной бесконечности. – Вот эта крохотулька, Сань, это жизнь. А эти два нолика – навсегда… И как же худо было твоему Мухомору из-за этих ноликов. Очень он мучался. Я ему веточку и подломил.

– Чего-чего?! – Я привстал. – Это он из-за тебя, что ли, убился?

– Ага.

– Охереть.

– А, – махнул рукой Сопля, – все равно забудешь. Мозги-то – они хитро склеены. Нельзя мясу помнить, что было до и будет после. Я-то ку-ку, – он повертел пальцем у виска, – а ты уже через минутку почти не вспомнишь. Когда малюсенький, то еще туда-сюда, а у взросленького сразу фьють. – Сопля помолчал. – Меня бабулечка водила к Мухоморову отцу, чтобы я не заикался. И я перестал. Правда, он там еще чего-то со мной наделал, потому что помирать боялся. Хотел, чтобы я рассказал, как там в прошлых жизнях, при мошкатерах…

– Мушкетерах, – автоматически поправил я, присаживаясь обратно на скамью.

– Ага, – подтвердил Сопля. – Только никаких мошкатеров не было. А были, знаешь, огонечки, камушки. У всех нас там такое, у людей. И у тебя, Сань. Миллиард лет, а это большая циферка, мы висим и смотрим на огонь и падающие звездочки. И отвести взгляд не получается, потому что глазиков-то, Сань, нет. Потом вот такусенькую козявочку поживем, – Сопля показал кончик грязного ногтя, – и все сначала. Но помнить этого нельзя, только если мозги выкрутить… Я Мухоморову папуле за это крысьего ядика в кастрюлю всыпал – спер его у бабусеньки. Очень я злился. А после мне как-то и понравилось. Живу как хочу, потом на огонь и звездочки буду смотреть.

Я слушал этот странный бред и не знал, что говорить.

– Мухомор жуть как боялся. – Сопля вытянул толстые руки, похрустел суставами и расплылся в теплой улыбке. – Я тарзанку ему и сломал. Бабусенька ядика хватилась, я ей ночью шеечку отрезал. Да ты не волнуйся, Сань, меня очень полечили. Больше никого не убью. Хотя, – задумчиво признался он, – хочется.

Я в ужасе вскочил с лавки и побежал к подъезду. Взлетел на этаж, забарабанил в дверь. Открыла сонная жена:

– Саш, ты чего?

– Слушай…

Хотелось выложить ей все, но я вдруг понял, что мне нечего сказать.


Мы вышли в полдень с сумками из подъезда. Сели на лавочку, дожидаясь такси.

– Ого, – сказал жена. – Глянь, носки. Такие же, как мы вчера с антресолей достали. Весь город их, что ли, носит?

Я посмотрел на лежащие в форме знака бесконечности гольфы. Что-то внутри меня как будто задрожало, и я попросил:

– Ты вчера мне говорила про этот… про Больцмановский мозг. Можешь напомнить?

– Погоди ты, машина подъехала.


Квартиру мы быстро продали, и в бабушкин город я больше не возвращался.

А про мозг жена так и не напомнила.

Да мне и самому уже стало неинтересно.

## Тварь № 13. Ксения Кошникова. Придет серенький волчок


Лиза нашла телефон в траве. Ярко-оранжевый прямоугольник на фоне сочной зелени, какая бывает только в зените лета. Не заметить невозможно, а заметив, невозможно пройти мимо.

Разумеется, это была только игрушка. Телефончик-малютка с двумя рядами квадратных кнопок, на каждой – портрет какой-нибудь зверюшки: мышки, зайчика, лисички, лягушки, ежика, совы. И еще одна большая круглая кнопка без надписей.

Лиза потыкала ее, потом в мордочки зверей, но телефон молчал, оставаясь бесполезным куском пластика. Она вздохнула, повертев находку в руках. Телефон определенно был чьей-то потерей, а брать чужое нехорошо. За это мама может наказать. Но так быстро расставаться с редкой находкой не хотелось.

Дома Лиза затолкала телефон поглубже в коробку со старыми игрушками, которая стояла под кроватью, решив заняться им позже. Может быть, нужно всего лишь заменить батарейки.


Телефон зазвонил ночью.

Вкрадчивый знакомый мотив вплелся в детский сон незаметно, как глубокое подводное течение.

Баю-баюшки-баю.

Лиза открыла глаза, не понимая, почему видит темноту вместо привычного рассеянного утреннего света. Светящиеся цифры маленьких часов у кровати подсказали, что была еще глубокая ночь.

Придет серенький волчок.

Ей понадобилось не много времени, чтобы понять, что это вдруг ожил и тихо загудел ее сегодняшний секрет.

Ох, если мама услышит?..

Лиза свесилась с кровати, вытягивая коробку, пытаясь нащупать телефон в ворохе старых мишек, мячей, кубиков. Палец сам нажал на кнопку, но телефон не умолк. Из динамика потянулись негромкие, однако до странности настоящие гудки.

А потом чей-то голос, успокаивающий, как колыбельная, обволакивающий, как сон, сказал:

– Здравствуй!

Первым порывом было бросить телефон, вторым – убежать к маме, но язык сам вежливо произнес:

– Здравствуйте!

– Откуда у тебя телефон? – спросил голос.

– Нашла сегодня в траве, – смущенно призналась Лиза, чувствуя, что краснеет даже в темноте.

Она думала, игрушка. Она не собиралась брать чужое. Она готова его вернуть на прежнее место.

Голос, теплый, как шерсть, мягкий, как одеяло, сказал, что раз она нашла его, то телефон теперь принадлежит ей по праву и она может им пользоваться.

– А как?

– Видишь кнопки? Если попадешь в беду, позвони нам. Для этого нажми большую круглую кнопку, и я тебя выслушаю. И помощь придет. Только надо всегда носить телефон с собой. Беды очень любят заставать врасплох. Ты все запомнила?

– Запомнила, – растерянно прошептала Лиза. И спохватилась: – А кто вы?

– Волк, – коротко ответил голос, зыбкий, как лесной туман, темный, как еловая чаща.

И исчез.


«Мне все приснилось», – подумала Лиза утром, после того как, вспомнив странный ночной разговор, тщетно нажимала на кнопки. Телефон молчал, как и вчера.

Это был сон, и эта мысль даже скорее успокоила ее, чем расстроила.

Тайны, которые тогда вмещались в ее сердце, были не слишком велики.


И все же она стала носить игрушку с собой. Может быть, ей просто приятно было думать о каком-то незримом волшебном помощнике. Или хотелось, чтобы телефон снова зазвонил, и она боялась упустить звонок.

Но, как много позже думала Лиза, она уже тогда понимала, пусть еще не могла осознать: нет такой жизни, в которой хотя бы раз не случалось беды – той самой, когда ты готов позвонить Волку.


Беда, конечно, пришла.

Лиза готовилась выступать на первом своем школьном утреннике. С танцем, в белом платье, в окружении таких же, как она, беленьких воздушных девочек. А потом она еще должна была прочитать стихотворение «Белый снег пушистый в воздухе кружится».

Лиза учила танец старательно. Первое выступление ошеломило ее.

Она спустилась со сцены, чувствуя, как от волнения дрожат колени, и поняла, что не может вспомнить ни строчки выученного стиха, будто его слова унесла из памяти волшебная злая метель.

Выходить предстояло скоро, всего через два номера. В зале было гулко, празднично, ярко и многолюдно. Весело мигающие гирлянды, приклеенные к стеклам окон ажурные снежинки, радостные лица родителей, обращенные к сцене. Лиза отыскала среди них мамино, и мама, заметив ее, ободряюще улыбнулась и подняла большой палец.

В животе все сжалось. Лиза испортит всем праздник.

В раздевалке она протиснулась сквозь толпу выступивших и готовящихся к выступлению зайчиков и снежинок, котиков и снегурочек, промчалась по коридору, тоже празднично украшенному гирляндами и флажками, затем – вверх по лестнице.

На третьем этаже было темно и тихо, но Лиза все равно прошла мимо запертых дверей пустых кабинетов в туалет и, убедившись, что она одна, достала оранжевый телефон и вдавила круглую кнопку.

До этого момента она была уверена, что случившееся с ней – лишь сон, поэтому едва не выронила трубку, когда услышала протяжные гудки дозвона.

– Слушаю, – отозвался знакомый голос, мягкий, как сугроб, спокойный, как бескрайнее снежное поле под безлунным небом.

– Это Волк? – не веря своим ушам, спросила Лиза.

– Я тебя слушаю, – подтвердил он. – Так что у тебя стряслось?


– Что ж, – сказал Волк, выслушав ее торопливый рассказ, – этой беде нетрудно помочь. Позвони мышке.

– Спасибо… – прошептала Лиза. – И все?

– Позвони, а потом иди и ни о чем не беспокойся. Но прежде я все же дам тебе маленький совет: постарайся звонить, когда действительно попадешь в беду, – сказал он напоследок и пропал, не попрощавшись.


Ошеломленная Лиза нажала кнопку с картинкой мышки. Вместо гудков заиграла песенка-потешка про серую норушку, спешащую через мостик, а потом телефон умолк.

И больше ничего не произошло.

В растерянности Лиза нажала кнопку с мышкой еще раз, но тщетно. Было тихо, со второго этажа доносились звуки пианино. Музыкальный номер с танцем был как раз перед ее выступлением.

За окном предновогодняя метель перешла в настоящую вьюгу. В игре тени и света от единственного болтающегося на проводе фонаря Лизе почудился странный текучий силуэт, быстро скользнувший по синеватому в сумерках снегу.

Она поежилась и, не зная, что делать, медленно побрела назад, обреченно готовясь принять провал и позор.

В зале все так же ярко горели лампы и мигали гирлянды, но стулья были сдвинуты, некоторые и вовсе перевернуты, а взрослые собрались плотным кружком перед сценой, разглядывая что-то лежащее на полу.

Неподалеку сбились в стаю снежинки, снегурочки и мишки.

– Нине Васильевне стало очень плохо, – сказал кто-то из них, и подробности посыпались на остолбеневшую Лизу, как снег в пургу.

– Она вдруг захрипела! И ее вырвало!

– Прямо на пол!

– И она упала. На пол!

Концерт закончился.


Послевкусие от этого события осталось не самое приятное. Нина Васильевна была доброй и веселой, прощала им невыученные стихи и рассказывала интересно даже про скучные вещи вроде важности строчных и заглавных букв. Лиза переживала и подслушивала разговоры взрослых. Судя по тому, что удавалось узнать, ничего очень уж страшного не случилось, но нужен был длительный отпуск.

Почему-то это ободряло Лизу, точно это она была виновата в том, что Нине Васильевне стало так худо, и что-то внутри нее словно говорило, что именно так оно и есть.


А спустя несколько недель, раздеваясь перед сном, Лиза обнаружила под мышками темные волосы. Короткие, густые и мягкие, больше похожие на шерстку, они росли плотным покровом, захватив всю подмышечную впадину.

– Рановато, конечно, – цокала языком врач, перед которой пунцовая от стыда и смущения Лиза подняла руки, демонстрируя мягкую серую поросль.

– Интересная структура волоса. – Врач беззастенчиво потыкала Лизу жестким пальцем. – Не видела такого. Наверное, генетика? – Она вопросительно посмотрела на Лизину маму, сидящую на стуле.

Мама неопределенно пожала плечами.

– Сдадим анализы. И, в конце концов, – утешила врач их обеих, – есть бритва и немало других способов избавиться от этой проблемы.


Анализы не показали ничего существенного. Лиза научилась пользоваться бритвой, затем кремом, лосьоном, эпилятором… Но чем старше она становилась, тем быстрее росли волосы, тем чаще приходилось от них избавляться, и, что хуже всего, они начали появляться и на других участках тела, порой неожиданных.

Однажды Лиза обнаружила маленький, не больше пятикопеечной монетки, участок на тыльной стороне руки. Мягкие волоски плотно прилегали друг к другу и на ощупь были точно бархатные. Лиза сдержала рвотный позыв и выбривала этот участок долго и тщательно, словно желая срезать вместе с волосами слой кожи.

Телефоном она больше не пользовалась.

Она взрослела и, возвращаясь к событиям того утренника снова и снова, пришла к выводу, что серый пушок на ее теле – не беда, а только последствия беды.


Но беда все же настигла ее и в средней школе, когда Исаева – хамоватая, высокая и крепкая, как доярка с оставшихся в школьной библиотеке советских плакатов, одноклассница – увидела эту мышиную шерсть в медкабинете. Лизу и еще нескольких девочек вдруг дернула медсестра из-за какой-то формальности.


В школу Лиза ходила в глухих водолазках с высоким воротом, толстых свитерах с длинными вытянутыми рукавами, плотных черных колготках под джинсами. От частого раздражения кожа зудела и шелушилась, несмотря на все ухищрения, и, когда в расписании не значилось физры, Лиза давала себе передышку.

Школьная медсестра была в курсе дела и всегда деликатно осматривала ее отдельно, последней. Но каждый раз наблюдать ее уклончиво любопытный взгляд, который она бросала на Лизино тело – незаметно, как ей, видимо, казалось, – было не слишком приятно.

Нехотя стянув все слои одежды, Лиза осталась в трусах и майке.

Темный мягкий пушок пробился под мышками, спускаясь и ниже, к ребрам, маленькими круглыми пятачками покрывал внутреннюю сторону бедер и почему-то образовал крошечный островок на колене.

Вдруг дверь распахнулась без стука, в кабинет заглянула запыхавшаяся Исаева. Ее блестящие, чуть выпуклые глаза скользнули по Лизе безо всякого интереса, но, заметив нечто интересное, тут же задержались, вспыхнули нехорошим огоньком.

– Немедленно дверь закройте! – рявкнула медсестра.

Исаева послушно прикрыла дверь, ухмыльнувшись: она успела увидеть все, что нужно.


Лиза терпела долго. Каждый раз после очередного кинутого будто вскользь подлого словца или брошенного будто случайно обидного намека, озаренного смешками, долгих пауз при ее появлении и даже гадких рисунков, которые однажды накорябали на доске мелом, она уверяла себя: не беда.

Звонить Волку отчего-то не хотелось. Но и избавиться от телефона она не могла, продолжала носить с собой.

Как-то, переодеваясь перед ненавистной физрой, она услышала короткий негромкий щелчок и смешки.

Лиза обернулась. Исаева и компания ее ручных обезьянок ухмылялись, предвкушая развлечение.

– А ну, отдай, мразь! – Лиза рванулась, пытаясь дотянуться до маленького фотоаппарата, который дылда Исаева держала на вытянутой руке высоко над головой.

Это вызвало новую волну хохота. Ничего не соображая от захлестнувших ее ярости и обиды, Лиза только бестолково подпрыгивала около Исаевой, как маленькая собачонка, вызывая всеобщий восторг.

Прозвенел звонок. Компания Исаевой, продолжая потешаться, высыпала из раздевалки в зал. За ними, бросая на Лизу насмешливые и сочувственные взгляды, потянулись остальные.

Она стояла в опустевшей раздевалке в футболке, трусах и одном носке, растрепанная, униженная, и легко представляла себе дальнейшие события.


Натянув второй носок и кроссовки, Лиза достала телефон из рюкзака и вышла к лестнице, пустой после звонка.

– Слушаю, – ответил голос, спокойный, как заснеженный лес, согревающий, как дыхание зверя.

– Я в беде, – глухо ответила Лиза.

– Я догадался. Расскажи, – попросил Волк.

Его голос звучал так участливо, что Лиза шмыгнула носом.

– Не плачь, – сказал Волк, выслушав ее. – Этой беде легко помочь. Позвони зайчику.

И исчез, как обычно, без прощания.

Смаргивая слезы, Лиза нажала нужную кнопку, из динамика зазвучала заливистая песенка про зайчика, который скачет через поле да лесок, и телефон привычно умолк.

Ей показалось, что над ней, будто сбегая по лестнице, прозвучал быстрый легковесный топот маленьких ног, но, посмотрев в высокий лестничный пролет, она ничего не увидела.


На физкультуре прыгали через козла. Не отличавшаяся способностями к этому занятию Лиза на этот раз, разбежавшись, так легко и изящно перемахнула через препятствие, что физрук даже присвистнул: ну, сильна!

Исаева прыгала предпоследней.

Никто потом так и не мог внятно объяснить, что произошло.

То ли как-то неудачно зацепилась ногой, то ли подвернулась рука, то ли физрук отвлекся и не успел вовремя ее подхватить, только Исаева перелетела далеко через козла, неуклюже кувыркнулась головой вперед и с глухим ударом шлепнулась на пол.

Лиза сорвалась со скамейки вместе с остальными, но мечущийся в панике физрук тут же замахал руками:

– Не трогать, не трогать! – вопил он, как-то по-крабьи бегая из стороны в сторону.

Исаева лежала на полу, вывернув шею и подогнув правую руку. Приоткрытые губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но получалось какое-то невнятное бульканье, в котором Лизе послышалось нечто вроде «прыг-скок».

Она отступила за толпу и, не оглядываясь, пошла к раздевалке.


– Повернись-ка, – попросила мама вечером, когда они ужинали.

Лиза послушно повернулась в профиль.

– Что-то раньше не замечала, – задумчиво сказала мама, вглядываясь в ее лицо, – что у тебя вздернутая губа. Надо бы посмотреть твои детские фото.

Никакие фото Лизе были не нужны.

Перед сном она разглядывала в зеркале новые перемены. Верхняя губа, и без того тонкая, приподнялась, открывая крепкие верхние зубы, которые теперь казались и шире, и крупнее. Учитывая ее манеру одеваться и привычку держаться особняком, это не добавляло ей привлекательности.

Но Лизу это совсем не беспокоило. В отличие от зрения, с которым тоже произошло нечто странное. Границы привычного мира будто разъехались, открыв такой широкий обзор, о котором Лиза не могла и помыслить. Зато все, что находилось на расстоянии вытянутой руки, удавалось разглядеть, только закрывая глаза по очереди.

Но об этом, решила Лиза, маме знать не обязательно.


Травля, едва разгоревшись, сама собой сошла на нет. Уже на следующий день после неудачных прыжков о Лизе словно забыли, физрук скоро уволился, а Исаева долго лежала в больнице, а оттуда отправилась на реабилитацию: у нее оказался какой-то очень сложный перелом, два пальца на руке так и не сгибались, а один глаз ужасно косил. И надо же получить такую жуткую травму, прыгая через школьного козла, всего-то!


В третий раз Лиза позвонила Волку, дрожа в тесной клетушке душевой загородного дома, куда ее вместе с небольшой компанией позвала отдохнуть однокурсница из колледжа.

Лиза сама не могла сказать, когда все пошло не так. Наверное, кто-то подмешал что-то в коктейль, его вкус вроде бы сразу показался ей странным, но события той ночи остались в памяти рваной полосой монтажной склейки, в подлинности эпизодов которой Лиза не была уверена.

Она помнила, как уединилась в комнате с симпатичным парнем и готова была уступить его поспешной настойчивости. Но, когда дверь приоткрылась и в комнату вошли еще двое, Лиза отстранилась и замерла.

– Вы дебилы? Еще рано, – негромко сказал им парень и зачем-то крепко схватил Лизу за руку.

Сквозь туман в голове Лиза все же уловила какую-то странность в его словах. Она помнила мгновенно накативший удушливый страх и подступающую волну тошноты.

Лиза хотела сказать «нет», но язык слушался плохо. Парни равнодушно наблюдали за ней, дожидаясь, видимо, когда она станет абсолютно беспомощной.

Она попыталась встать и уйти, однако тело не повиновалось. Перед глазами стояла тяжелая болотная муть, из которой вдруг вынырнуло забытое воспоминание: маленькая заметка в каком-то журнале для девочек, совет, что делать, если ты вдруг оказалась в ситуации, из которой девочки редко выбираются невредимыми.

Она качнулась вперед, закрыла глаза, представила себя на карусели. Комок тошноты мгновенно подкатил к горлу, и Лизу вырвало прямо на собственные колени.

– Фу, бля! – Парень мгновенно выпустил ее руку и отскочил, точно Лиза при нем покрылась чумными пятнами. – Тащите эту шмару отмываться.

– Сам и веди, ё, – ответил кто-то из других. – Говорил же, бля…

Они подхватили ее, забросили в ванну, как тряпичную куклу.

Лиза пришла в себя, стоя над раковиной. Из-под крана на руки текла холодная вода. Из-за двери слышалась глухая пьяная брань. Обвиняя друг друга, голоса выясняли, стоит ли ее стеречь и что делать, если она отъедет.

Лиза быстро щелкнула замком, сунула руку в задний карман заблеванных джинсов и с облегчением выдохнула: телефон был на месте.

– Слушаю, – привычно отозвался голос, глубокий, как омут, утешающий, как шум дождя.

– Случилась беда… – прошептала она, боясь, что услышат парни.

Когда она договорила, Волк молчал так долго, что Лиза испугалась. Но наконец из динамика послышалось ровное дыхание, и Волк задумчиво произнес:

– Да. На этот раз ты действительно попала в беду. Позвони лисице.

– Здесь еще моя подруга, – выдавила Лиза, вдруг вспомнив, как сюда попала.

Ей показалось, что Волк тяжело вздохнул.

– Во-первых, мы можем помочь только тебе… – начал он.

– А во-вторых?

– Во-вторых, она тебе не подруга! – отрезал Волк. И добавил: – Не теряй время, его не так много. Звони лисе.


Лиза нажала на изображение рыжей мордочки и послушала песенку про лису, бегущую по темной лесной тропинке.

Ничего не происходило.

Лиза растерянно стояла в запертой ванной, не понимая, что делать, как вдруг в голове, ослепив ее, взорвался сияющий шар боли.

Словно в яркой вспышке, она увидела, будто бежит к дому со стороны леса. Земля стелилась перед ней и была очень близко, незнакомые запахи заполнили ноздри, их обилие ошеломляло, но не сбивало с пути.

Лиза устремилась по дорожке к забору, под которым в одном месте зияла брешь, пролезла в нее и обогнула дом. С обратной стороны у самой земли темнел узкий прямоугольник подвального окна. Лиза толкнула его, легко скользнула внутрь, ориентируясь в пыльной темноте, точно днем, и по лестнице выбралась в коридор с другой стороны от комнаты, где раздавалась ругань.

Сознание раздвоилось, и Лиза видела себя одновременно внутри ванной и снаружи, бегущей по коридору к белой двери.

БАМ! Что-то с силой врезалось в дверь, Лиза вернулась в себя и присела на корточки от разрывающей голову боли.

– Что за херня?! Все это слышали?

Снаружи донеслись быстрые шаги, а потом наступила тишина.

Открыв замок, Лиза выскочила из ванной. Все увиденное запечатлелось в памяти ярко и отчетливо.

Она сбежала в подвал, извиваясь, протиснулась в узкое окно, потом – в брешь под забором и оказалась на темной поселковой дороге.

Какое-то время Лиза бестолково металась между дачными заборами, надеясь найти помощь. Стояла поздняя осень, дачи опустели, а там, где, вероятно, кто-то был, Лизе не спешили открывать.


Все кончилось скверно. Только добравшись до станции, она осознала, что все ее вещи, включая документы, деньги и телефон, настоящий телефон, остались в доме.

Выслушав сбивчивый рассказ растрепанной напуганной девушки в грязной, пропахшей рвотой одежде, никто не спешил бросаться на помощь. Нужно было кого-то вызвать, кого-то дождаться, но те, кого дожидались, тоже не торопились.

Лизе дали чашку сладкого чая, привели в какую-то неуютную комнату с холодными сине-зелеными стенами, где она без сил рухнула на жесткий топчан и мгновенно уснула.

Ее выпустили, дав денег на билет, когда уже растаяло темное ноябрьское утро и, бодро стуча колесами, понеслись первые электрички. И вот здесь, на пустом перроне, с ней произошло нечто странное.

Лиза дрожала, вдыхая сырой воздух, к которому примешивался неизвестный аромат. Он проникал в ноздри, раздражая и одновременно маня, словно настойчиво требуя обнаружить его источник. Она потопталась на месте, сделала пару неуверенных шагов по платформе. Странный запах будто ослаб, но теперь требовательно сжался желудок.

Лиза закрутилась на месте, закрыла глаза, принюхалась. В загородном воздухе аромат словно сиял яркой электрической нитью. Она пошла по ней, шаг за шагом, все увереннее. Спустилась с перрона, прошла по тропинке между кустов, ощетинившихся последними бурыми листьями, перескочила через канаву.

Запах заполнил ноздри до краев, лишая разума.

Не отдавая себе отчета, Лиза припала к земле, поползла на четвереньках, задержавшись у стихийной мусорной свалки, которую к концу сезона устроили в зарослях дачники.

Одним быстрым прыжком ввинтилась в смрадную кучу, точным резким движением выхватив из нее то, что притягивало.

Запихивая в рот и пережевывая маленькую мышь, ощущая щекотку шерсти на нёбе, жаркую липкость крови, хруст тонких косточек, Лиза отстраненно думала, что ее сейчас снова вывернет наизнанку и будет рвать, пока она не упадет и не умрет тут, лицом в мусорной куче, с окровавленным ртом со свисающим из него, точно нить слюны, тонким мышиным хвостиком, еще чуть теплым.

Но, проталкивая маленькое тельце глубже по пищеводу, Лиза ощутила только странную смесь тошноты и довольной, приятной сытости.

Лиза сплюнула застрявшие между зубов остатки шерсти, вытерла кровь с лица водой из лужи и вернулась на перрон, к которому уже приближалась шумная веселая электричка.


Подробности, которые потом она узнала про подругу-неподругу, оставшуюся в доме, – та помощи так и не дождалась, – Лиза долго вытравливала из памяти, как выжигают скверну, да это и было не менее болезненно, чем держать руку над новенькой, только что зажженной свечой, горящей ярким уверенным пламенем.


После этого случая Лиза убрала телефон в коробку, высоко на шкаф и решила жить, как живет всякий обычный человек, справляясь со своими бедами и их последствиями самостоятельно, ну то есть без помощи потусторонних голосов, мягких, как земля, теплых, как кровь, обманчивых, как болотные кочки.

Ей удавалось это довольно долго. Много лет Лиза стойко выдерживала испытания и удары судьбы, которые, впрочем, не поражали воображения.

Окончила колледж, переехала, устроилась на работу, вышла замуж, сменила работу, родила Стасю. Они переехали снова, уже все вместе. Стаська пошла в школу, Лиза – получать высшее образование; муж ушел, ничего, пережили; Стаська росла, Лиза устроилась на новую работу.

Жизнь текла, как река, то быстро и полноводно, то медленно и упрямо, будто под толстым слоем льда.

Лиза свыклась со своими «особенностями».

Она приноровилась к странностям зрения. Вздернутая губа смотрелась не более чем чертой внешности, непривлекательной, но в жизни никак не мешающей. Досаждавшие много лет волосы почти перестали расти, словно после того утра внутренняя мышь оскорбилась или, может быть, испугалась и предпочла исчезнуть, уступив лисице. Даже оставшуюся с ней необходимость охотиться Лиза смогла вписать в свою жизнь. Иногда по ночам, дождавшись, когда Стаська глубоко уснет, а дворы опустеют, Лиза, укутавшись в огромное бесформенное пальто, делавшее фигуру неузнаваемой, и надвинув шапку до самого носа, выходила к мусорным бакам или бродила по открытым подвалам и чердакам, пахнущим остро и сладко – добычей.

С годами она научилась определять признаки голода. Он нарастал постепенно, доходя до кульминации, когда Лиза полностью подчинялась зову, переставая помнить себя.

Это было несложно почувствовать, но на всякий случай она держала дома пару мышей, всегда неизменно черных, чтобы исчезновение и последующая замена одной из них проходили незаметно.

– Какая мерзость! – сказала однажды мама, увидев очередную черную парочку, возившуюся в клетке. – Лучше бы ты завела этого, как его там… Ну, песика. Или вышла замуж.


Отчасти поэтому Лиза перебралась в соседний город: не хотела, чтобы мама ненароком стала свидетелем какой-нибудь более зловещей метаморфозы, которая, как все эти годы боялась Лиза, могла ее настигнуть. Но что по-настоящему застало ее врасплох, ударив под дых с размаху, – это метаморфоза, произошедшая с мамой.

Вместо уверенной в себе дамы с тяжелым пучком черных волос перед ней сидела сухонькая старая женщина с коротким серебристым ежиком. На вид в ней было килограммов сорок, не больше.

– Лизочек, да ты не волнуйся, – сказала мама сухим надтреснутым голосом, из которого, как и из ее тела, тоже уходила, стремительно исчезала жизнь, оставляя сухой осадок, мелкую скрипучую взвесь.

Лиза смотрела на обтянутые кожей косточки ключиц, пытаясь сосчитать, сколько они с мамой не виделись. Неужели так долго? Вроде бы пару месяцев? Два-три?

– Доктор сказал, бывает очень быстро, – как бы пояснила мама.

– Доктор сказал?! – Растерянность Лизы сменилась злостью. – Мам, а мне ты вообще собиралась как-то сказать?!

– Ну конечно, Лизочек, конечно, – покладисто закивала мама. – Но у тебя своих забот немало. Думала, при встрече скажу.

– Что еще доктор говорит? – кое-как совладав с голосом, спросила Лиза.

– Ничего, Лизок. – Мама снова пожала острыми плечами и улыбнулась. – Кто же знает. Как Бог даст. Ты не беспокойся.

– Мам, я позвоню. Я знаю, куда позвонить, ладно? Все будет хорошо, мам.

– Хорошо, лапочка. Ты только не волнуйся, не переживай.

Мама накрыла дрожащую Лизину руку своей, похожей на куриную лапку.


– Ты давно не звонила, – сказал Волк голосом глубоким, как нора, черным, как дым пожара.

– Не было нужды! – отрезала Лиза.

– А теперь, стало быть, появилась? – Лизе послышалась насмешка в его голосе.

– Да, теперь появилась.

– Что ж… – вздохнул Волк, выслушав ее историю, как всегда, молча и внимательно. – Ты не в беде.

Лиза почувствовала, как вместо пола под ногами чавкнула болотная топь.

– Ты меня вообще слышал? Моя мама… – Лиза не смогла произнести это слово и сказала только: – Сильно заболела!

– Тебе ничего не угрожает, – ответил Волк. – А мы можем помочь только тебе. Я уже это говорил.

Повисла пауза. Лиза явственно ощутила, как болотная топь начинает проседать, с чавканьем засасывая ее, но вдруг что-то мелькнуло, пролетев яркой кометой во тьме отчаявшегося сознания.

– Погоди, – сказала Лиза. – Вы не можете помочь мне. А если я отдам телефон маме? Если мама сама тебе позвонит?

Из трубки послышался странный звук, будто Волк хохотнул (если он вообще умел смеяться). Словно горячие искры большого костра взметнулись в чаще леса.

– Тогда мы можем об этом подумать, – туманно пообещал он.

– Погоди! – опять попросила Лиза.

– Что еще?

– Я давно хотела спросить: почему твоего изображения нет на телефоне?

Там, на другой стороне, снова рассыпался, взлетев к темному небу, сноп алых искр.

– Я выручаю из других бед, – пояснил Волк. – Может быть, однажды ты узнаешь.

И исчез.


– Мама, – сказала Лиза, приехав на следующее утро. – Мама, я все узнала. Но ты должна сделать одну вещь. Ты только поверь мне, хорошо, мам? Пообещай, что сделаешь? Сделаешь, ладно? Только точно.

Виновато улыбаясь, мама успокаивающе гладила ее по руке, обещая сделать что угодно, просто что угодно, лишь бы Лиза так не переживала.


На следующий день, собрав сумки, мама отправилась в стационар. Начинался очередной этап обследований, лечения, бесконечного блуждания по длинным коридорам под ясным холодным светом ламп, в компании таких же, как она, зависших в неопределенном ожидании того, что «Бог даст».

– Прогнозы… – говорил доктор, всегда куда-то спешивший, его вечно надо было ловить в хитросплетении этих холодных коридоров и кабинетных тупиков.

Сегодня Лиза поймала его прямо в лифте, там уж ему некуда было деться. Наверное, поэтому он отвечал ей строго, будто дочь пациентки могла на радостях выкинуть какую-нибудь шалость.

– Прогнозы в таких случаях мы делаем очень осторожно. В вашем – особенно. Но, надо сказать, первые результаты меня удивили. Поразительно хороший ответ, – заключил доктор. И сердито посмотрел на Лизу.


В палате царила полутьма. Мама лежала под плотным одеялом, только одна голова виднелась, маленькая, утопленная в подушке. Она дремала, утомленная процедурами, бесцеремонным вмешательством в свое тело, столько лет исправно служившее ей и вдруг предавшее.

Лиза осторожно дотронулась до маминого лба.

Кожа была холодной и какой-то влажной.

«Как у лягушки, – подумала Лиза. – У лягушки».


Этот странный эффект влажной, словно вечно покрытой холодной испариной, кожи не ушел и позже. И строгий доктор, теперь как будто смягчившийся, объяснил это побочным эффектом от терапии.

– Бывает и не такое, всякое бывает в этом деле, – говорил он, отмечая какие-то показатели, которые его удивляли и поднимали ему настроение, хотя прогнозов он по-прежнему не делал.

Мама улыбалась благодушно, рассеянно и сонно, медленно прикрывая ставшие чуть выпуклыми глаза.

– Тоже бывает. Эти препараты. Они могут влиять на когнитивные способности, конечно, – заверял доктор. – Конечно. Да и возраст. Сами понимаете.


Доктор уже почти совсем повеселел, ловить его, во всяком случае, теперь было несложно, он больше не ускользал от Лизы белым мотыльком в сероватых коридорах. К маме вернулся аппетит, когда Стаська вдруг начала терять сознание.


В первый раз это случилось в школе, на уроке, во время контрольной.

Перенервничала, переутомилась.

– Пойду полежу немного, – сказала Стася, когда они добрались домой.

Лиза смотрела, как закрывается дверь комнаты, словно с глухим щелчком захлопывается крышка ловушки.

Потом все вроде пошло на лад, но через две недели Стаська снова упала в обморок. На этот раз прямо на улице, да еще на пешеходном переходе. И повезло, что не мчался какой-нибудь придурок.


Снова хождения по холодным коридорам, длиннее которых были только списки анализов, исследований, показателей. Стаську просвечивали, запихивали в разные аппараты, как пирожок – в печь, извлекали оттуда совершенно неизменной, по-прежнему бледной, дрожащей, похудевшей, перепуганной. Качали головами, переглядывались, советовались.

Лиза стала разговаривать с ними зло и коротко, совсем как мамин доктор с ней когда-то. Только сейчас она поняла, что он все это время сердился вовсе не на нее, а на вечного своего врага, с которым ежедневно вступает в схватку, не имея прогнозов.

Но, в отличие от сердитого доктора, Лиза могла их делать.

И они приводили ее в ужас и ярость.


– Мам, мне нужен телефон!

Мама повернулась к ней с неизменной благодушной полуулыбкой, будто приклеившейся к ее лицу, к которому вновь начала возвращаться мягкость форм:

– Какой телефон, Лизок?

– Ты знаешь какой. Ты звонила по нему. Я знаю! – с нажимом сказала Лиза. – Я точно знаю, я вижу, что ты звонила.

Мама пожала плечами, продолжая улыбаться.

Ох, эта ухмылка… Лиза знала, откуда она взялась, как знала и то, что мама не сможет от нее избавиться, но в этой жабьей гримасе Лизе виделась насмешка того, кто стоял за ней. Кто все это время будто наблюдал, поджидая, когда она наконец попадет в настоящую беду.

«Вот что бывает, – словно говорила эта ухмылка, – вот что бывает, когда ты пытаешься играть по своим правилам».

Мама вдруг сникла, опустила плечи, снова стала маленькой, беззащитной.

– Лизонька, я так давно его не видела… – Она несмело вскинула взгляд на дочь. У той, наверное, сейчас было такое лицо, что мама поспешно отвела глаза и залепетала: – Мы сейчас найдем, он был где-то здесь, это же не иголка…

Она соскочила с кровати, суетливо отбросив одеяло, сунула белые босые ноги в резиновые больничные тапки, принялась копаться в тумбочке.

– Я же с тех пор не звонила, не пользовалась. Лиза, я все хотела узнать: а кто это был? Помню, какой-то странный был разговор. Но, знаешь, я была так нездорова… Не то что сейчас. Вот, а ты переживала. Не помню совсем, куда я его положила… Теперь же все хорошо, очень хороший доктор у меня…

Они искали телефон в сумке, в тумбочке, под кроватью, отодвинули холодильник, перерыли шкаф, Лиза зачем-то посмотрела в бачок унитаза, хотя уже догадывалась, к чему все идет. Но сдаваться так просто не хотелось, она пошла и стала спрашивать персонал, всех, кого встречала. «Маленький оранжевый, да. Как будто игрушечный».

Телефона и след простыл, точно и не было его никогда.


Стаська понуро сидела на кровати, словно греясь в теплом свечении неяркого ночника, поджав под себя худые ноги, как птичка на жердочке.

– Свет глаза режет, – пояснила она устало, показав на люстру. И вдруг спросила: – Мам, что со мной? Думаешь, они узнают? Найдут причину?

Под Лизой будто открылся люк в адскую шахту, куда она упала очень давно и где летела со страшной скоростью.

Она села рядом, обняла дочь. Стаська дышала тяжело, быстро и мелко, словно только что бежала стометровку на скорость.

– Конечно, найдут. Мы будем искать.

«Я буду искать, – подумала она. – И найду. Даже если придется стоптать три пары железных сапог».

– А если не успеют?

Лиза прижала к себе дочь крепче. Если держать достаточно крепко, ее девочку не утащит волк?

– Не болтай. Попробуй поспать. Уже поздно.

– Мне такое снится… Странное.

– Что странное?

– Не знаю, даже не опишу. Что-то красное, что-то черное.

– Просто полежи, отдохни. – Лиза погладила дочь по щеке, избегая смотреть в глаза. – Посмотри что-нибудь хорошее. Фильм свой любимый.


Стараясь не давать волю слезам, чтобы окончательно не провалиться в бездну, Лиза наспех натянула куртку и шапку, сунула ноги в ботинки и вышла на улицу.

Она привыкла гулять по ночам, и это простое рутинное дело немного успокоило ее. Сегодня голода не было, и Лиза просто брела по пустым дворам, петляя между притихшими многоэтажками, словно по руслу высохшей реки.

Как всякий ребенок, она боялась потерять мать. Как всякая мать, она не могла помыслить о том, чтобы потерять ребенка.

– Я хочу все вернуть, – сказала она в пустоту. – Все отменить.

Никто ей не ответил.

Проходя мимо ограды детского сада, за которой теснились паровозики, скучали качели, холодно блестели в тусклом сумеречном свете горки и лесенки, Лиза вдруг остановилась. Сделала пару шагов назад и медленно пошла в обратную сторону, пытаясь понять, что зацепило крючком ее внимание.

Наконец она увидела маленькую беседку, изображающую телефонную будку. На украшавшем ее рисунке маленький волчонок в синем комбинезончике и синей фуражке стоял у старомодного телефона с большой трубкой.

Не слишком задумываясь, что делает, Лиза подтянулась на руках, перелезла через ограду и подошла к будке.

Номер она набрала наугад, нажав все цифры, аккуратно нарисованные яркой оранжевой краской, по очереди.

– Мне надо позвонить, – сказала она волчонку.

В мерцающем свете фонаря его маленькие глазки хитро поблескивали.

– Мне нужно связаться с Волком! – потребовала Лиза уже громче. – Ты знаешь, как это сделать. Я уверена.

Ей показалось, что волчонок мигнул и черты его мультяшной мордашки исказились, но она тут же поняла, что это всего лишь колебание теней от ветвей старой рябины, что падали на рисунок.

Лиза побрела назад, перелезла через забор и повернула к дому. Она дошла до поворота, когда в кармане завибрировал ее обычный телефон. На экране не высветилось ни номера, ни букв. В прямоугольнике холодного света зависли два кружка «принять» и «отклонить».

– Я слушаю, – хрипло сказала Лиза.

– Ты всегда была очень смышленой, – зазвучал голос, черный, как бездонная пасть. – Теперь ты понимаешь, зачем мне звонят.

– Ты знал! – зашипела Лиза. – Знал, что так будет, чертова тварь!

– Нет, – возразил Волк, казалось, пропустив все оскорбления мимо ушей. – Я не знал. Я никогда не знаю.

– Я хочу все отменить. Вообще все.

Волк хмыкнул:

– Мы не исполняем желания. Мы выручаем из беды.

– Но не за счет жизни моей дочери!

Крик эхом пролетел по пустой улице, преломляясь, как отражения в сверкающих отсветами лужах.

– А ты думаешь, – спросил Волк, будто совершенно не разозлившись на ее выпад, – это очень просто? Вдохнуть жизнь в умирающую материю?

– Но ты мог взять меня!

– Живое, теплое, юное больше всего подходит. Мы не блуждаем по лесу, мы идем самой короткой дорогой. К тому же мать тебя любит. Ты всегда была ее любимой девочкой, плотью от плоти, кровью от крови, могло случится отторжение. А внучку она никогда не любила. Ее проще присвоить.

– Ты, – задыхаясь от злобы, закричала Лиза, – ты тварь! Я тебя найду, я найду тебя! И клянусь, тебе конец, я разорву твою пасть, чего бы это ни стоило!

Волк молчал, терпеливо ожидая, когда утихнет, перегорит ее гнев, останется только пепел.

– Помоги мне, – проговорила Лиза. – Я прошу тебя. Возьми меня. Плевать. Только пусть Стаська будет жива и здорова. Делай со мной что надо. Съешь меня. Убей.

– В этом нет необходимости, – заметил Волк голосом близким, как биение сердца.

Спину обдало жаром. Пахнуло лесом, мокрой шерстью, дымом. Экран телефона погас.

– Ты увидишь: во всем этом есть плюс, – сказал Волк будто бы прямо в ее голове. – Теперь тебе не нужно звонить мне. Ты больше никогда не попадешь в беду.

Кровь словно кипела, ускоряя разбег, растекаясь по венам расплавленным оловом. Ночь взорвалась миллионами огней, запахов, красок. Лизе хотелось бежать по улицам быстрее ветра, дальше и дальше, туда, где кончается город. И еще дальше, через леса и поля, еловые вершины, к саду, где висят на деревьях серебряные и золотые яблоки, где распускает хвост огненная птица, и еще дальше, выше, к луне, звездам и за них…

– Ты что, – спросила Лиза, – теперь ты всегда будешь внутри… меня?

– Может быть, наоборот? – усмехнулся Волк. Теперь Лиза точно знала: он способен смеяться. – Подумай.


Квартира показалась ей невыносимо тесной, душной клеткой; непригодным для жизни скопищем мертвого пыльного хлама. Лиза хотела написать короткое письмо и собрать самое необходимое тихо, незаметно. Потом она что-нибудь придумает.

– Интересно что, – оценил Волк эти мысли.

– Помолчи! – велела ему Лиза и сказала себе: – Я только взгляну разок.

– Я бы на твоем месте подумал, – предостерег Волк, и Лиза на мгновение остановилась у двери комнаты. Но уйти вот так, зная, что, вероятно, больше никогда не увидит дочь, было слишком мучительно.

– Я только взгляну разок, – повторила она.

Стаська спала, накрывшись старой толстовкой. Круги под глазами сгладились, она дышала ровно и тихо.

Лиза все-таки не удержалась, погладила дочь по щеке, ощущая мягкую упругость кожи. Ее мгновенно обдало жаром, рот наполнился вязкой тягучей слюной, она отшатнулась, но поздно: Стаська вздрогнула, заворочалась, открыла глаза.

– Мама?

– Спи, – прошептала Лиза, пятясь к двери.

– Мам? – с тревогой повторила Стаська, садясь на кровати, вглядываясь в ее лицо.

Лиза не отвечала. Она пыталась, пыталась и не могла отвести глаз от того места, где под кожей, такой нежной, такой гладкой, билась, как маленькая птичка, жилка, поддерживая жизнь в этом горячем, юном, здоровом, красивом теле. От него исходил аромат тонкий, как последний весенний лед, и нежный, как рассвет, и манящий, как…

– Мама? Почему ты так смотришь?

Тревога в голосе Стаськи переросла в страх.

– Мам, почему у тебя такие глаза?

## Хворь № 2. Александр Сордо. Кормить коменданта запрещено

Тёмик

Пока я скреб присохшие остатки гречки в кастрюле, на кухню зашла Алечка. Похоже, собралась куда-то – апельсиновые тени на глазах, белая блуза, широкая юбка в складочку до середины бедер, черные гольфики чуть выше колена. Я с трудом оторвал взгляд от ее белых нежных ног, дразнильной полосочки бедер между юбкой и гольфиками – аж хрусталик зазудел.

– Привет! На посвят идешь? – Алечка ополоснула кружку в соседней раковине. – Говорят, ночью вся общага гудит, профком наливает.

Я оглядел свою майку с дыркой и серые треники. Еще усерднее заскреб гречку.

– А, сегодня?.. Спрошу Лёху, он вроде в профкоме. И это… Если что, я переоденусь.

Она хихикнула и выскользнула в коридор, вытряхивая на линолеум капли из кружки.

Ах, Алечка. Моя мечта, мой сладкий сон, смешная девочка с русыми хвостиками, тонкогубая светлоглазая эльфийка. Когда-нибудь я перестану тупить при виде твоих бедер над гольфиками.

Гречка размокла. Пальцы скрипели от горячей воды. Рядом над раковиной склонился парень – незнакомый, патлатый, со старших курсов. Я кивнул ему. Тот молча взял губку для посуды, сунул ее в рот и начал жевать.

Я замер.

Лёха

ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ

1. Запрещено громко смеяться после 23:00. Вас могут услышать.

2. Выходить на улицу можно только во внутренний двор.

3. Нельзя курить в комнатах, кроме случаев инфицирования.

4. Кормить коменданта запрещено.

5. Если Лёха приготовил болоньезе – значит, это не Лёха.

6. Находиться долго в одной комнате нежелательно. Последствия непредсказуемы.

7. При инфицировании найдите хирурга в каморке дворника. Оплата на месте.

8. За забором общежития карлики танцуют румбу. Звучит смешно, а выглядит страшно. В окна лучше не смотреть.

9. При звуке пожарной сирены всем эвакуироваться во двор. Последнему эвакуировавшемуся выносится Выговор.

10. Не разговаривать с вахтером. С вероятностью 90 % это не вахтер.


Памятку перечитал. Рюкзак собрал: фонарик, плед, две бутылки водки, презервативы и ножка от табуретки. Тёмик куда-то пропал, щас прибежит, портки задристав, объясняй ему еще. Решит, что игра такая. Квест, едрить твой интеграл.

Беда с этими перваками, но назвался соседом – полезай спасать.

Точно. Тёмик ж посуду мыл на кухне!..

Вовремя я пришел. Роберт, этот дурачок патлатый из поэтического клуба, четверокурсник, жевал губку для мытья посуды – размазывал по лицу пену, откусывал шматки, жевал и глотал, тихонько урча. Другой рукой размахивал ножом и причитал:

– Стиху! Стиху!

М-да, хорошо, что подготовился.

– Тёмик, ща все будет!

Роберт повернулся. Я уже вытащил из кармана листок и, разгладив его, стал декламировать:

– Я стал чрезмерно взбудоражен,
Плеснувши в пищевод водяры.
Я оглушил общажных стражей
Взопрелым смрадом перегара.
Я съел кусочек мертвой рыбы,
Запивши ящиком вина.
А вы обед сварить смогли бы
Из тараканов и говна?

Стихи срань, конечно, но должно сработать.

И правда – Роберт сгорбился, опустился на четвереньки и выбежал в коридор, роняя клочья пены. Я тряхнул ошалевшего Тёмика и стал вводить в курс дела:

– Короче, нет никакого посвята. Раз в год в общаге наступает самая черная ночь. Ее нужно пережить. Я тебе заранее ничего не говорил, потому что ты б все равно не поверил, а потом бы, жидко пернув, умер. На, читай.

Я сунул ему желтую папку с памяткой. Тот пробежал ее глазами, тупо спросил:

– Ты болоньезе не готовил?

– Ты сам видел, я пельмени жрал.

– А что за инфицирование?

– Если тебя тварь какая схватит – узнаешь. Но я постараюсь этого не допустить.

Он подскочил и вскрикнул:

– Алечка! Она ж не знает ничего!

А, эта его одногруппница, на которую он пялится, как котик на сметанку. Ну да, надо спасать, вдруг у нее соседка инфицированная. Я вздохнул:

– В какой она комнате живет?

Алечка

Так, кружку сполоснула, надо в чат написать, кто еще к профкомовцам идет… Странно, что-то сеть пропала. Так, а чего это Светка за шкафом стонет? Я, конечно, не против, что она парня привела, но имела б совесть – я на две минуты вышла, а они уже…

А у меня из вариантов только Тёмик, но тот романтик безнадежный – мнется, мычит, с таким и не постонешь; хотя милый!.. Хах, и смешной такой. Странно, что про посвят не слышал, – вроде у него сосед-пятикурсник, должен все знать, постоянно его в курилке вижу с толпой какой-нибудь.

– А-а-ах! – раздалось на Светкиной половине.

– Вы совсем офигели там?!

Я постучала по шкафу. Возня не прекратилась, теперь до меня донесся Светкин крик, полный боли:

– А-А-А-А!

Вскочив, я обежала шкаф – и чуть не грохнулась в обморок. Светка с хахалем лежали на кровати голые, валетом, парень обсасывал большой палец ее ноги…

Нет, не обсасывал.

Раздался хруст и визг – хахаль стал пережевывать Светкин палец, та билась на кровати, вереща.

– Что, блядь, происходит?! – заорала я.

Распахнулась дверь, и в комнату ворвался Тёмик, сграбастал меня в охапку, закрыл мне глаза. Следом долетел голос Лёши, его соседа:

– Окно!

Резко прошуршала штора – и все утихло. Я вырывалась, но Тёмик надавил ладонью, сказал:

– Закрой глаза! Зажмурься!

Мы молчали; меня трясло в истерике: что за фигня происходит, что это было, почему окно, почему мне зажимают глаза, мама, я боюсь!

Снова послышался шорох. Лёша скомандовал:

– Открывай!

Тёмик убрал руку, я обернулась. Светка с хахалем сидели в трансе, пялясь в занавешенное окно. Лёша деловито перевязывал Светке ногу бинтами из рюкзака и объяснял:

– Скоро они придут в себя. Пацан инфицирован, видимо, вот его и перемкнуло. Соседка пусть в другую комнату уйдет, пусть за ней присмотрят. Я ее таскать заебусь. Присмотрю сегодня за вами.

Тёмик стал рассказывать про черную ночь, велел прочитать памятку из Лёшиного рюкзака. Я не могла поверить, я думала, что это такой квест, розыгрыш, шутка – но кровь пропитывала бинт на ноге Светки, эти двое застыли на кровати, а Лёша достал из рюкзака водку и налил нам по полкружки.

– Ну, за выживание, – сказал он. И подмигнул. – Не боитесь, я уже четыре таких ночи пережил.

Выпив, я сморщилась и съела кубик сахара, осторожно сдвинула штору: двор общаги был не освещен, но за прозрачным забором из вертикальных прутьев горели фонари – там, на бетонных плитах, аляповато плясали карлики в цветных пиджаках; и не получалось отвести взгляд…

Мне на глаза резко опустилась теплая ладонь.

– Не надо, – негромко, но твердо сказал на ухо Тёмик.

Я пришла в себя. Мне больше не хотелось смотреть на карликов. И почему-то стало спокойнее.

Лёха

Потом мы шароебились по коридорам. Полчаса просидели в душевой, подперев дверь скамейкой. Сбежали, когда плесень из вентиляции потянула к нам черные махровые щупальца.

В спортзале Витёк Маврин, председатель спортклуба, дрался на ножах с каким-то третьекурсником. Но гуманно: пырнул пару раз в плечо и в назидание мизинец отчекрыжил. Пару лет назад прошлый председатель таким претендентам глаза выкалывал. А потом Витёк его победил.

Зависли у Макса с моего потока. Выпили с ним водки, попели под гитару. Говорят, это отпугивает хтонь и срань, хоть и ненадолго. На шкафу висело зеркало, и я видел затылок Тёмика – голова в отражении повернулась на сто восемьдесят и оскалилась, кровоточа зашитыми глазами.

Там же, в зеркале, у Алечки побагровела и облезла кожа на губах, подбородке и шее – будто кипятком ошпарило. Заторопились – я еще помню, как отражение вылезло и забрало моего прошлого соседа.

Макс пошел на коменданта посмотреть – ну, я ему водки полбутылки оставил. А то страшное зрелище.

В учебке профкомовцы раскуривали кальян на крови. Слили с каждого понемногу в вазу, потом шахта-шланги-горелка-угли… Пришлось тоже ладонь надрезать, но ничего – это полезно.

На пятом этаже весь коридор затянуло зеленой слизью. Туда мы даже не пошли, хотя я собирался навестить Толяна.

А перваки ничего, дрожали и помалкивали, но уже не истерили. Освоились.

В четыре двадцать грянула сирена.

Комендант

– ЖРА-А-АТЬ!

Алечка

Лёша скакал через три ступеньки впереди, Тёмик тащил меня за руку, я бежала со всех ног, стараясь не скатиться по лестнице; наконец выскочили во двор. Толпа прибывала, а мы сгрудились у беседки-курилки. Я смотрела на теннисный стол, гравийные дорожки и клумбы с бархатцами, похожими на язвы, и дышала. Успели, фух.

– Лёх, а если не выходить во время сирены? – спросил Тёмик, стуча зубами.

– У меня один сосед попробовал. Когда я вернулся – его не было.

– А как они понимают, кто вышел последний?

– Увидишь.

Я старалась не оглядываться на забор, за которым плясали карлики в разноцветных пиджаках. Вцепилась в Тёмкину ладонь, пытаясь унять дрожь. Кошмар-кошмар-кошмар…

На тополе в центре двора брыкался привязанный голый комендант – выл, щелкал зубами, блестел разбитыми стеклами очков, на волосатом брюхе сочились порезы и ссадины. Над ним криво висела доска с надписью почему-то бирюзовой краской:

> «КОРМИТЬ КОМЕНДАНТА ЗАПРЕЩЕНО».

Старосты этажей – все пятеро – сгрудились у выхода, пропуская бегущих на улицу студентов. Поток иссякал, и наконец какой-то тщедушный парень шагнул за порог. Над его головой загорелся фонарь.

– Выговор, – улыбнулся Денис, староста нашего третьего, и пробил парнишке лоб молотком.

Остальные подхватили тело и в восемь рук дотащили до теннисного стола. Девчонки разреза́ли одежду садовыми ножницами, парни вспарывали кухонными ножами тело, стягивали кожу, цедили в ведерко кровь.

Кошмар-кошмар-пиздец. Меня вырвало в клумбу. Бархатцы всколыхнулись и зашипели – Тёмик тут же оттянул меня и стиснул под локтем.

Залязгали цепи. Комендант захрипел, брызжа изо рта розовой пеной.

Все стали стягиваться в очередь, подходили к старостам, хватали по кусочку мяса, которое те нарезали, и уходили, жуя. Лёша подтолкнул и нас:

– Давайте-давайте, так надо. А то комендант вырвется и все сожрет.

– И что будет?

Вместо ответа Лёша сунул мне кусок мяса.

– Жуй! – бросил он.

Тёмик рядом уже двигал челюстями, брезгливо корчась.

Я стала перемалывать зубами волокнистое теплое мясо, чувствуя, как мерзко скрипят плотные прожилки, как забивает горло густой кровяной сок. Закашлялась – обожгло носоглотку едкой желчью, тошнота сдавила гортань, но, разлохматив мясо в рыхлый склизкий комок, я все же сумела его проглотить.

– Теперь, – Лёша достал из рюкзака бутылку, – запивайте.

После водки стало еще хуже. Но Лёша потащил нас в общагу, подальше от хрипящего коменданта, Выговора, язвенных клумб и танцующих карликов. Я сдерживала тошноту, но не смогла сдержать слез.

– А почему просто не переночевать вне общаги? – спросил, кривясь, Тёмик.

– Умный самый? Не возвращаются. Те, кто пробовал, – их потом ни в каких базах нет. Ни в универовских, ни в общажных. Даже друзья их не помнят и родители. Только мы.

– А, так поэтому…

– Да. Поэтому и ко всем этим смертям ни у кого вопросов нет. Никаких следствий, ничего. Проклятое место… – Лёша вздохнул. – Переварили? Пойдем уже.

– Мама, мамочка, мама, боже мой, пожалуйста… – шептала я дрожащими губами, не зная, к кому и зачем обращаюсь.

Комендант

– ДАЙТЕ ПОЖРАТЬ, БЛЯДИ!

Тёмик

Алечка за спиной завизжала, когда на этаже нас встретили два таракана размером с овчарку, шевелящих мерзкими шершавыми усами. Лёха деловито достал из рюкзака ножку от табуретки, мне отдал фонарик – увесистый, полуметровый, стальной.

Подготовился сосед, на опыте.

Молотя фонариком по твари, отгоняя ее от Алечки, я ощутил прилив ярости и почему-то – спокойствия. Лёха знал, что делает. Недаром все-таки пережил четыре черных ночи. Коридор оглашал задорный Лёхин мат вперемешку с хрустом.

Тварь полоснула мне по предплечью лапой, как ножовкой, – вспыхнула боль, я перехватил фонарик левой и с размаху вбил прямо в жвала. Таракан пошатнулся. Я ударил еще раз – хрустнуло громче. Серия злостных ударов – и на смену хрусту пришло влажное чавканье.

Скользнула мысль, что чавканье я услышу, когда Алечка будет благодарить меня за спасение…


Воодушевленный, я обернулся – и застыл.

Алечка сидела в углу лестничной клетки с запрокинутой головой и сучила ногами. Над ней взгромоздился третий таракан, и из его клоаки в рот Алечки тянулась белесая трубка, по которой проскальзывали ей в глотку… яйца?

Я видел, как сокращается ее распухшая шея, как вздуваются на ней вены, как наждачно-мохнатая лапа скребет ту белую полоску кожи над гольфиками и трепыхается задравшаяся юбка, но думал не о голубых трусах и не о чавканье, а…

Я не успел.

Таракан вспрыгнул на стену и засеменил на четвертый этаж, скрывшись из виду за долю секунды до того, как я подбежал.

Алечка, моя светлоглазая эльфийка, кашляла и багровела, до крови скребя ногтями распухшую шею.

Рядом пролетела тараканья голова – и около меня сел Лёха. Мы подхватили трясущуюся Алечку, она содрогалась и закатывала глаза с багровой сеточкой сосудов. От апельсинового макияжа остались лишь грязно-рыжие пятна, а с посиневших губ срывалось хриплое:

– У м-меня… внутри… горит…

– В подвал, – сипло уронил Лёха. – К хирургу.

Хирург

Мишка уснул. А еще говорят, дворники бухают много. Ничё, мы щас водочки стаканчик хряпс – и живем-поживаем, да-да.

Ой, кого нелегкая принесла? Ага, девочка, два мальчика. М-м-м, инфицированная.

Сейчас мы тебя, красавка, на кушеточку; блузочку чик, лифчик тоже, ай да грудки – розовые, крепкие, как портвешок-массандра. М-м-м, куколка-принцесска.

А щас мы водочки хряпс – и приступим, да; а тебе пока тряпочку подышать, спи-засыпай.

Кавалеры ейные у входа курят, ботинками шаркают – ничё, у Мишки вечно накурено, хуже не будет…

Ага, скальпелем вжик, щипчики-зажимчики ляп-ляп, вот он, весь ливер девочки-красоточки, трепещет, как на ладошке, – липкий, тепленький, ненаглядный, аж поцеловал его, сладенький какой.

Ну портвешок-массандра, честно-слово!

Угум, желудочек надрежем, а вот и яйки таракашкины, прям гроздочкой, как виноградик. А я их под водочку – хряпс! И лопаются во рту, как пузырьки, все подчищу, все доем, теплое и сладкое все из этой девочки.

Стежок-стежок – а кожа нежная, тонкая, не шитье, а песня! Ну, готово. Зову кавалеров. Один постарше, второго впервые вижу.

– Месяц, – говорю, – без физнагрузок и на ночь стакан водки. А то будет через год посудные губки жрать.

У младшенького глаза на лоб, ой, смешной такой. Старший кивает:

– Передадим.

– Оплата, – говорю, – на месте. Кого отдаете?

И скальпелем то в одного, то в другого целюсь, жду.

Младшенький глазами забегал – не сказали ему, значит. Соображает теперь, как быть.

А старший топчет бычок и говорит:

– Ага. Сосунка забирай.

Ну я и забрал. Вспорол младшему скальпелем горло, кровушку хлебаю, трахею грызу – а она жестковата у него, у девочки ихней помягче была б да послаще, но ничё, я щас водочки хряпс – и нормально пойдет.

А тот, старший, девчонку на руки берет да несет на выход. Ну, дело молодое-красивое – скажет, что малого комендант пожрал или карлики утащили. А она ему потом столько благодарностей начавкает, ой, хорошо как, право-слово!

Парнишка-то не промах, пятую ночь пережил, на выпуск идет.

А я за его здоровье щас водочки – хряпс!

Роберт

Я всегда стеснялся сказать – хи-хи! – что зачем нам водка, если есть стихи, что не стоит бегать, не зная меры, в самый черный час по общаге с верой в то, что есть шанс спастись от смерти, что, возможно, твист не станцуют черти, что с утра забудется привкус крови, комендант утихнет и вход откроют…

Я сижу на толчке в полумраке утра. Долбит в уши пульсом, набухли вены. Кто бы знал, что просраться настолько трудно, когда жук скребет ткань кишечных стенок…

Стиснув зубы, тужусь, раздвинув булки, и щекочут лапки сухую кожу, панцирь режет анус, и все же, булькнув, таракан ныряет; пронзает дрожью, я встаю к окну с закровившей жопой и, кряхтя, курю, и трясутся пальцы. Замеревших стен утихает шепот, таракан плывет через трубы к братцам.

За забором карлик – один остался – тоже тихо курит, усталый кроха. Умирает ночь, соскочив с дистанций. Предрассветных сумерек тает кромка.

Я сижу у окна. А диплом все ближе.

Через годик – ночь. Повторить. И выжить.

## Тварь № 12. Алексей Гибер. Самая крутая на свете рампа для самых убойных трюков

Пролог. Стрит

Ветер бил в лицо, от побережья тянуло бризом. Прижавшись к краю «пешеходки», я объехал женщину с коляской – та что-то прокричала мне вслед. Я непроизвольно улыбнулся.

Плевать. Скоро все это будет неважным.

Попытался сделать олли – запутался, чуть не упал, едва устоял на ногах, вцепившись руками в ближайшее дерево и ободрав ладони. Скейт поплыл вниз по улице, подскочил на камне, свернул, ударился о бордюр.

Ноги дрожали. Я осмотрел ссадины и пошел за декой, сиротливо лежащей у сетки асфальтных трещин.

Над морем раскаленным подшипником зависло закатное солнце. Нужно было торопиться.

I. Олли

Маму отправили на юг по распределению в восьмидесятых, когда ей едва стукнуло двадцать. Сказали, мол, так и так, стране нужны специалисты в разных областях. «Вы что-то, Анечка, совсем бледная, как раз позагораете». В итоге, имея за плечами два года учебы в техникуме и ноль близких после выпуска из интерната, мама, не думая, поехала.

Возвращаться не стала – контора, направившая ее сюда, скоропостижно закрылась, как и много других в те годы. Мама с помощью каких-то схем урвала за бесценок двухэтажную квартиру с видом на море и обзавелась друзьями. А потом у нее родился я.

Про отца мама вспоминала с неохотой. В моем детстве отмалчивалась, показывала в сторону моря, говорила, что он моряк. «Даст бог, в том году с ним увидимся». Вечерами я до рези в глазах глядел на бликующую водную гладь, силясь высмотреть яхту, большой корабль – да пусть даже одноместную лодку! – с машущим мне рукой бородатым мужчиной, но все было зря. Лодки, корабли, яхты, фрегаты – все это виднелось на горизонте, заплывало в местный порт, с палуб сходили люди, обнимались, смеялись. Но ни в одной фигурке я не мог распознать отца.

Да и лицо его я видел лишь единожды, в старом фотоальбоме. На фотографии мама, совсем молодая, стояла в объятиях коротко стриженного мускулистого мужчины в белой футболке и улыбалась. Тот смотрел в камеру серьезно, зажав в зубах сигарету. Когда я, мелкий, подцепил этот отголосок прошлого из файлика и принес маме на кухню, она внезапно разозлилась, отобрала фото и наказала, запретив выходить из комнаты до вечера. За закрытой дверью я слышал мамин плач. Той фотографии я больше никогда не видел.

К четырнадцати годам меня перевели в другую школу – старая закрылась. Жабу, нашего директора, повязали за хищение крупной суммы, процесс затянулся, потом вскрылось еще что-то, и к первому сентября учебные двери так и не распахнулись. Уже после, проходя мимо, я видел, как окна заколачивались досками, а на стенах появлялись граффити – словно незаконченный альбом с раскрасками, из которого ты давно вырос, использовали для проверки ручек и каких-то почеркушек.

В новой школе меня приняли прохладно, но почти сразу повезло: соседом по парте оказался Ярик, веснушчатый раздолбай, с которым мы нашли общий язык. Помогало и то, что жили мы совсем рядом – прямо после Фрунзенской, где стоял мой дом, нужно было пройти пару кварталов, и там уже находился дом Ярика. С тех пор мы не отлипали друг от друга – вместе шли в школу и из нее; бесконечно гуляли, обсуждая одноклассников, комиксы, фильмы, музыку, игры; убегали от гопарей, теряясь в лабиринтах переулков, которые я за эти годы выучил как свои пять пальцев.

А потом Ярику подарили скейт.

Отец его, оперативник, раскошелился на подарок сыну ко дню рождения. Возможно, Ярик тогда хотел комп – а комп в те годы хотели все, – но потом выяснилось, что скейт даже лучше.

– Зацени! – вышел Ярик ко мне очередным летним днем, держа под мышкой доску. На ней был изображен горящий череп. – Охренеть как круто, да?

– Зашибись, – только и сказал я тогда. – Зашибись просто.

В тот день наша прогулка прошла не по обычному сценарию. Ярик уезжал вперед, спотыкался, падал, сдирал колени и ладони, вставал, смеялся, пробовал прыгать и прокручивать доску в воздухе, затем снова падал и пробовал снова, и так до бесконечности.

Уже вечером я вымаливал у мамы скейт.

Она была категорически против. Не помогали ни обязательства о круглогодичном мытье посуды, ни обещание стать отличником, ни выступившие на глазах слезы. Мама злилась, ругалась и ни за что не хотела покупать мне доску.

– Расшибешься! А не расшибешься – забросишь, деньги насмарку! Так и будет стоять в шкафу, пылиться! Нет, я сказала!

– Ну мам… – пытался возражать я, «нумамкая» до последнего. Впервые в жизни я столкнулся с таким нежеланием что-то мне купить. – Ну пожалуйста…

– Все, я сказала! Лёша, хватит капать на мозги, и так денег мало, на работе урезают, еще и ты со своими скейтами! Нет, и точка!

– Мам…

– Не мамкай! Только через мой труп! Нет денег, и все! Закрыли тему!

Я обиженно хлопнул дверью в свою комнату, крикнув что-то обидное под конец разговора. Усевшись на подоконник, привычно начал вглядываться в горизонт. Вот бы сейчас приплыл отец – он бы точно разрешил мне, может, даже научил бы кататься… Вот почему у Ярика есть отец-полицейский, который дарит ему скейт, а у кого-то в жизни все несправедливо?

На душе было погано. От солнечного света – точно от него! – в глазах защипало, захотелось заплакать. Тогда я отвел взгляд, чтобы не разрыдаться, и наткнулся им на шкаф с фарфоровой свиньей-копилкой, в которую клал остатки карманных денег. Весь ком в горле сразу как-то рассосался. Я улыбнулся.

Раз уж мама не хочет покупать мне скейт… Кто сказал, что я не могу купить на свои?

* * *

Уже с утра я стоял в «Спортмастере» – единственном на весь город – и судорожно пересчитывал свои накопления. Отложенного с карманных не хватало даже на самый дешевый скейт – да и тот был розовым, лакированным и неприятно переливался в бледном свете магазинных ламп. Я обошел стойку с досками по кругу, надеясь найти вариант получше и побюджетнее, но все было тщетно.

– Гоняешь? – раздался над ухом голос. Я дернулся и чуть не выпустил из рук деньги. Рядом со мной стоял парень в поло с логотипом магазина. – Слушай, скажу честно, у меня друг шарил – деки здесь полная хрень.

– А… А где тогда покупать? – поборов стеснение, решился спросить я. Желание начать кататься овладело мной целиком. – Еще спортивные магазины есть?

– Брось! – усмехнулся он. – В спортмагазах только фуфлыжники покупают. Тут Китай сплошной. Сильно кататься хочешь?

– Очень.

– Ладно, так уж и быть, помогу молодому скейт-дарованию. – Парень посмеялся собственной шутке. – Жди здесь.

И он ушел куда-то вглубь магазина.

В ожидании я еще раз взглянул на экземпляры на стенде – теперь они казались мне даже не фанерой, а куском хлипкой пластмассы, который надломится от малейшего удара.

– Держи. – Парень вновь появился из ниоткуда и протянул мне листок с каким-то адресом, выведенным корявым почерком. – Рынок наш знаешь где? «Заторник» который?

– Да.

– На бумажке тебе написал, кого там найти. Кент катался раньше, говорит, мужик свое дело знает. Может, найдешь там себе комплит какой-нибудь.

– Комплит?

– Готовую доску. Чтоб встать и поехать. Двигай, короче. Вам подсказать что-нибудь?

Тут же позабыв обо мне, парень направился к женщине, стоящей у стенда с кроссовками.

А я сжимал в руке заветную бумажку с кривыми буквами и молился всем, кого знал, чтобы тот мужик оказался на месте.


Рынок пах пирожками и руганью. Кричали армяне у обувного отдела, везла огромную телегу облаченная в куртку – на такой-то жаре! – полная тетка. Кто-то, рискнув встать на картонку, мерил штаны. Торгаши уверяли: «Отлично сидит, вот тут подрезать немного, и вообще сказка будет, лучше цены не найдете!»

Я протиснулся сквозь толпу возле павильона с объявлением «УЦЕНКА/ВСЕ ПО 100 Р./СКИТКИ». Продавец вертел в руках кепку и поочередно нахлобучивал ее на голову покупателям, попутно общаясь с кем-то через плечо и в то же время выкрикивая лозунги. Я вспомнил, как мама однажды урвала мне на подобном рынке сборник «Монастырских сказок». Там тоже были «скитки» (или скиты?) – маленькие деревушки, в которых жили монахи. Однажды юный ученик пришел за советом к отшельнику, и тот поделился с ним тайным знанием, которое молодой монах осознал только с возрастом. Я тогда не понял смысла сказки, попытался выяснить у мамы, но она ответила как-то неразборчиво. В мои четырнадцать ситуация не изменилась, да и сказка успела подзабыться.

Еще немного поплутав в обувном-одежном лабиринте, я вышел к нужному мне ларьку. Он притаился на окраине рынка – соседние лавочки либо были закрыты, либо почти не пользовались спросом. Только грузная продавщица курила на табуретке около вешалок с детской одеждой, ругаясь с кем-то по телефону. Я еще раз на всякий сверился с бумажкой и подошел к павильону.

Несмотря на жаркий день, внутри меня обдало прохладой. Я поежился и осмотрелся.

Лавка напоминала барахолку, уменьшенную до размера метр на два. Казалось, здесь торгует Плюшкин. Выцветшие кастрюли соседствовали с остановившимися часами; на полке скалился плюшевый заяц с оторванным ухом, на прилавке под ним лежала треснутая гитара; довершала картину куча упаковок с благовониями и «звенелки» на дверь, легонько тренькающие от ветра.

Скейты обнаружились совсем рядом – ручной работы, выстроились на полу, поблескивая на солнце.

– Тебе чего? – вырос из ниоткуда мужчина лет пятидесяти с длинной мшистой бородой и в широкой рубахе. – Не заблудился, малой?

В тот момент я подумал, что, должно быть, отшельники выглядят именно так.

– Я… – Запнувшись, я не нашел, что сказать. Протянул бумажку, промямлил: – Скейт хочу.

– Скейт? – Мужик потер бороду. – А денег хватит? Ручная работа, беру дорого.

– В-вот… – Я глупо протянул ему всю свою мелочь. Мужик только окинул меня взглядом. – Мне в магазине сказали, что у вас… И…

– Ты лучше подкопи и тогда приходи, – усмехнулся продавец. – Все, иди давай, не мешай работать.

Я замер, не в силах поверить, что мою единственную надежду растоптали и Ярик так и будет кататься на подаренном отцом скейте, а я останусь унылым пешеходом. В носу засвербело.

– Ну, зареви мне еще тут. Как звать? – смягчился мужик.

– Л… Лёха.

– Слушай, Лёха, я… – начал он, но тут же застыл. – Лёха, говоришь? А фамилия?

– Шилов.

– Ши-и-илов… – протянул мужик, распробовав слово. – Обожди-ка.

Он тут же отошел вглубь ларька и стал копаться в хламе. Шерудил блохой по одной стенке, по другой, что-то мычал себе под нос, пока, наконец, не развернулся ко мне:

– Сколько с собой есть?

– Полторы.

– Давай сюда.

Я послушно выудил из кармана уже убранную мелочь с редкими купюрами, протянул ему. Мужик, не пересчитывая, убрал деньги в большую борсетку на поясе, которая все это время пряталась под рубахой. Затем отвернулся – и повернулся обратно уже со скейтом в руках. Скейты на продажу остались нетронутыми.

– Вспомнил, есть тут один экземпляр. Считай, почти даром. Ручная работа! – заулыбался он желтыми зубами. – Немного большеват для тебя, конечно, но ничего, на вырост, до института хватит. Держи. Катайся на здоровье!

Я дрожащими руками перехватил у него доску. Увесистая, черная сверху и бежевая снизу, она приятно холодила ладони.

– Спасибо… – прошептал я.

– Да не за что. У меня племянник есть, тоже Лёшей звать, да и ты вроде пацан нормальный. Так что со скидкой продаю. Катайся в удовольствие, да.

– Спасибо еще раз. Огроменное.

С рынка я уходил с радостно-наглым видом, держа доску под мышкой. Когда покидал ряд с продавцом скейта, обернулся – тот улыбался мне желтой улыбкой и махал вслед.


Скейт я еще до прихода мамы с работы закинул под кровать. Пылесосил в своей комнате я сам лет с десяти, поэтому не боялся, что мама обнаружит мое сокровище. Я лежал на матрасе, чувствовал спиной, что подо мной находится самая крутая вещь на свете, и кайфовал. Кайфовал от теплых дней, от скейта, от жизни, совершенно позабыв о грусти по отцу и о ссоре с мамой. Впереди было целое лето, наполненное новым увлечением. Лето, когда я буду предоставлен сам себе.

Ночью несколько раз просыпался и, свесив руку с кровати, щупал шершавую поверхность доски – скейт покорно стоял, ожидая первого заезда. Я удовлетворенно вздыхал и снова проваливался в сон.

Лето ждало.

* * *

Следующие несколько месяцев мы с Яриком не вылезали с улицы. Я дожидался маминого ухода, выбегал под палящее солнце, подхватывал друга, и мы ехали по пустынному знойному городу, учась прыгать на бордюры и мутить первые трюки.

– Трахохват, – кивнул мне Ярик в один из таких дней.

– А?

– Скейт неправильно держишь. За подвески его держать трахохватом называется. Так только лохи держат. И позеры. Ты ж не позер.

– Это ты откуда взял?

– К отцу на работу ходил, он меня пустил за комп. В интернете посмотрел. Ты прикинь, целые форумы скейтеров есть! Еще и видосов дофига. Я глянул, мы с тобой только олли пытаемся. А еще есть флипы всякие, ванэйти, до фига всего…

И мы продолжали учиться делать олли.

Уже через несколько недель я знал наизусть, что доска называется декой, подвески – траками (отсюда и трахохват), перила – рейлами, а самокатчики – худшие враги скейтеров на спотах с рампами. Ни спотов, ни рамп у нас в городе не было, но мы с Яриком продолжали общаться на этом кажущемся инопланетным языке, и в груди приятно теплело от чувства, что мы уникальны и знаем нечто, неподвластное другим.

Мы катались до вечера, падали, набивали шишки и сдирали кожу об асфальт, но все было нипочем перед желанием слиться со скейтом, стать с ним единым целым. Я обожал, когда маму задерживали на работе, и не мог усидеть на месте в выходные. Теплыми ночами, дожидаясь, пока мама уснет, я тихо выходил во двор и катался, катался, катался, практикуясь.

А потом скейт начало вести.

В конце августа я, скатываясь по улице, внезапно свалился с деки и больно ударился локтем. Спустя секунду подъехал Ярик.

– Ты как? Не сломал ничего? Завтыкал, что ли? – расспрашивал он, помогая мне подняться.

А я молча смотрел на скейт, откатившийся дальше. В момент, когда я потерял контроль, отчетливо ощутил, что его повело влево. Словно я катался на нем не один, и кто-то посторонний надавил ногой на доску для поворота, хотя поворачивать я не собирался.

С того дня скейт стало все чаще клинить. Нередко я оказывался правее дороги, несмотря на все мои попытки ехать по центру; Ярик едва успевал за мной, ругаясь в спину, когда я заезжал на плохой асфальт; я пытался смазать колеса, осматривал траки, даже хотел разобрать деку, чтобы понять, в чем причина проблемы, но побоялся, что не смогу собрать обратно.

– Ты угораешь? – усмехался Ярик, когда я в очередной раз заезжал в какой-то переулок. – Ты уже третий раз за неделю сюда едешь. Тут асфальта нет почти, Лёх. Хорош уже, поехали на главную.

– Да… Да, поехали, – отвечал я и упорно выруливал на главную улицу.

А скейт продолжало тянуть обратно.

Говорить Ярику, что сюда из раза в раз заезжаю не я, было стремно – все равно не поверит, а то и расскажет всем в школе, что я чокнутый. До сентября оставалось рукой подать.

Однажды вечером мы уже собирались разъехаться по домам, как скейт снова направил меня в неприметный переулок на углу Тищева. Я злился и расстраивался из-за того, что совсем скоро, когда начнется учеба, уже не смогу кататься подолгу, поэтому решил забить и отдаться невидимому направляющему. Только продолжал отталкиваться ногой и старался объезжать крупные камни. Ярик что-то кричал в спину, но мне было все равно.

Скейт встал перед пустырем рядом с частными домами. Не понимая, почему именно здесь, я слез с доски, прошелся по насыпи, а затем уселся на бордюр, ожидая опаздывающего Ярика. Он подъехал почти сразу и тут же набросился с расспросами:

– Чё тебя тянет сюда?! Медом намазано?

– Иди в жопу. – Говорить не хотелось. – Просто сюда езжу, и все. Не хочешь, не катайся со мной.

– Вот так значит, да?.. – захлопал глазами Ярик. – Ну и пожалуйста!

И, вскочив на доску, он поехал обратно, на Тищева.

Я же усмехнулся ему, взял в руки скейт – «И зачем ты меня сюда привез?» – и осмотрелся. Сердце тут же провалилось вниз и будто покатилось вслед за другом.

Из верхушки одной насыпи торчал перемазанный в грязи палец.

– Ярик! Ярик! Стой! – заорал я что есть мочи, выбежав к нему.

Уже добравшись до конца переулка, он развернулся, вздохнул и поехал назад.

– Слушай, ты если…

– Зырь! – перебил я, указывая на находку.

Ярик тут же переменился в лице:

– Охереть. Я… Я ща…

И выудил телефон. Пока Ярик разговаривал с отцом, я не мог оторвать взгляд от пальца. Скейт в руках словно вибрировал – и это пугало не меньше.


Тело откапывали уже в темноте. Отец Ярика, дядя Олег, строго наказал нам не приближаться и вообще хотел сплавить нас домой. Но мы, притворившись, что уехали, окольными путями вернулись в переулок и попали как раз на тот момент, когда обладателя пальца вытащили из земли полностью.

В свете белых фонарей труп выглядел неестественно-бледным: почерневшие глаза, полусгнившее лицо, перерезанное горло с темными подтеками. Образ отпечатался в памяти, как принт на яриковской доске, и я завороженно глядел на тело, пока рядом не гаркнули:

– Охренели совсем?! Я же сказал: валите отсюда! – Дядя Олег уже схватил нас и тряс, ругаясь. – А ну, быстро! Брысь по домам! – И подтолкнул в спины.

До дома мы с Яриком ехали молча. На небе, будто перекатываясь маленьким колесиком, всходила бледная, словно найденное нами тело, луна.

Скейт я спрятал под лестницей в подъезде, где часто оставляли коляски. Дома получил от мамы нагоняй и еще долго не мог заснуть, ворочаясь. Под кроватью не хватало доски. Доски, которая привела меня к трупу.


Тот случай мы с Яриком почти не обсуждали. Спустя несколько дней он обмолвился, что найденный нами труп – пропавший несколько месяцев назад пацан. Мать его бухала, отца не было, а потому искали неохотно – списывали на то, что подался в бега.

– Алкаши зарезали? – поинтересовался я скорее для поддержания разговора.

– Не. Папа с кем-то по телефону говорил, что не похоже. Фиг его знает, Лёх.

Еще с неделю кататься было неприятно – казалось, скейт опять поведет в какую-то промзону и я обнаружу еще чье-нибудь тело. Но после того вечера доска снова стала слушаться меня, и я забил на страхи. Трюки не ждали – я брал от конца лета все.