Andrew Shelby
Пять недель Жюля Верна

Глава 1. Рукопись, которой не было

Париж встретил меня пронизывающим ноябрьским сырым ветром, запахом печного дыма, конского навоза и свежеиспеченного багета. Я сидел прямо на каменной мостовой, прижавшись спиной к кованой ограде какого-то собора, а в голове стучали тысячи молотков.

Это был побочный эффект. Профессор Джек предупреждал, что частые прыжки разрушают кратковременную память, но я не думал, что всё зайдет так далеко. После того как я исправил историю с Элвисом Пресли в 1956 году, хроно-волна сорвалась с поводка. Я помнил, что между тем Голливудом и этим моментом было еще несколько прыжков. Сколько именно? Три? Пять? Я не знал. Я менял судьбы людей, выпрямлял линии истории, но детали этих миссий стерлись, оставив в памяти лишь обрывки чужих лиц, дат и смазанных воспоминаний. Квантовая амнезия медленно забирала мое прошлое.

Я поднялся, отряхивая брюки, и посмотрел на свои ладони. Мой темпоральный жетон на запястье слабо мерцал, настраиваясь на местную частоту. На экране высветилась дата: 1862 год.

Я залез в карман пальто — Джек перед очередным (каким по счету?) прыжком успел снабдить меня местной одеждой и французскими франками. Там же лежала записка, написанная почерком Милы из нашего далекого 2010 года: «Кристиан, если ты читаешь это — значит, прыжок опять пошел не по плану. Ты в Париже, девятнадцатый век. Защити отца научной фантастики. Без него наше будущее исчезнет».

Отец научной фантастики. Жюль Верн.

Через пару часов расспросов в местных тавернах я выяснил, где живет начинающий тридцатичетырехлетний писатель. Оказалось, прямо сейчас он переживал глубочайший кризис. Он уже несколько лет безуспешно пытался писать пьесы для театров, подрабатывал биржевым маклером, чтобы прокормить семью, и отчаянно сомневался в своем истинном таланте.

Я нашел его в маленьком, тускло освещенном парижском кафе на Монмартре. Жюль Верн сидел в дальнем углу у окна. Перед ним стояла нетронутая чашка остывшего кофе, а на столе лежала толстая, перевязанная бечевкой папка с рукописью его самой первой книги — «Пять недель на воздушном шаре».

Его лицо было бледным, под глазами залегли темные тени. Он выглядел как человек, готовый сдаться. По первоначальной истории, именно в эти дни он должен был отнести рукопись издателю Пьеру-Жюлю Этцелю. Но прямо сейчас Жюль Верн сомневался. Он лихорадочно перебирал исписанные страницы, бормоча себе под нос:

— Это глупость... Какая чушь. Кому интересны географические фантазии и полеты на пузыре с газом? Публика хочет драмы, интриг, а не формул и чертежей. Я просто опозорюсь. Нужно сжечь это и вернуться на биржу.

Он потянулся к карману за спичками. Культурная матрица будущего снова зависла над пропастью. Если он сожжет этот черновик, мир никогда не увидит «Двадцать тысяч лье под водой», «Путешествие к центру Земли» и «Вокруг света за 80 дней». Не родится сама научная фантастика. А значит, в моем 2010 году человечество никогда не построит подводные лодки, не полетит на Луну и... мы с Джеком никогда не создадим машину времени. Мила просто исчезнет из реальности, потому что технологии, которые её спасли, не будут изобретены.

Я глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках, и уверенным шагом направился к его столику. Плыть по течению времени — мой единственный шанс.

— Свободно, мсье? — спросил я по-французски, присаживаясь напротив будущего великого писателя.

Глава 2. Ставка на будущее

Жюль Верн вздрогнул от моего голоса и порывисто прикрыл рукопись ладонью, словно стесняясь своего труда. Он посмотрел на меня усталым, подозрительным взглядом из-под густых бровей.

— Мсье, я предпочитаю одиночество, — сухо ответил он, пряча коробок спичек обратно в карман жилета. — И если вы пришли советовать мне, какие акции покупать на бирже, то вы ошиблись адресом. Мой рабочий день окончен.

— Я пришел не за акциями, мсье Верн, — я мягко улыбнулся и перешел на заговорщический шепот. — Я пришел поговорить о воздушных шарах. И о пяти неделях, которые могут перевернуть представление человечества о литературе.

Писатель резко побледнел. Он огляделся по сторонам, проверяя, не слышит ли нас трактирщик. Название его тайного романа, который он не показывал еще ни одной живой душе, сорвалось с губ незнакомца в странной одежде.

— Откуда… откуда вы знаете? — прошептал он, крепче прижимая ладонь к исписанным страницам. — Вы шпион издательства Этцеля? Или это глупая шутка моих друзей по театру?

— Назовем это интуицией, — я подался вперед, заглядывая ему прямо в глаза. Память снова предательски кольнула: я с трудом вспомнил, какой сейчас год, но точно знал, что эта рукопись — ключ к спасению Милы. — Я знаю, что вы хотите сжечь эти листы. И знаю, что вы считаете науку слишком сухой для романов. Но вы ошибаетесь. Люди устали от сопливых драм. Они смотрят на поезда, на телеграфные провода и хотят знать, что будет дальше. Вы — тот, кто покажет им это будущее.

Жюль Верн горько усмехнулся и покачал головой.

— Романтично, мсье… простите, не знаю вашего имени. Но реальность прозаичнее. У меня семья. Мой отец считает мое увлечение литературой позором. Если Этцель отвергнет меня, или если книга выйдет и с треском провалится, я стану посмешищем всего Парижа. Я потеряю последнее место на бирже и останусь нищим. Риск слишком велик.

В моей голове мгновенно вспыхнуло воспоминание. Лос-Анджелес. Желтое такси. Растерянный Элвис Пресли. Тогда меня спасло безумное пари. Психология азарта не меняется веками — хоть в двадцатом, хоть в девятнадцатом столетии.