Валентина Ткачук
Путь к свету

«Путь к свету»

«Путь к свету. История одной жизни».

(Трилогия жизненного романа)

Книга 2

Путь к свету не всегда лежит по прямой — порой он вьётся между тенями, и именно в них ты учишься видеть очертания дороги.

Введение

Продолжая свою книгу, я решила, что будет уместным предупредить читателей: моя история — это то, что долгие годы жило у меня в голове, не давало спать, питало эмоциями и служило пищей для размышлений. Одним словом, я пишу о своих мыслях, которые крутились в сознании много лет. Это моя личная правда. А мы ведь знаем, что у каждого своя правда.

Зачем я пишу эту историю? Чтобы донести до читателей простую мысль: нет ничего, что нельзя изменить. Всё в наших руках — выбор всегда остаётся за нами. Какой бы сложной, а порой и постыдной ни была ситуация, у нас всегда есть шанс начать новую, лучшую жизнь. Или хотя бы попробовать прожить её по‑другому.

И вот я хочу начать с того момента, когда меня забрали из детского дома…погнали!

Бронницы.

Мы с моей любимой бабушкой сидим в поезде. На столе лежит курица-гриль, замотанная в фольгу. И этот запах… Я ела её как не в себя — она была такая вкусная, что я забывала обо всём на свете.

Ехали мы долго. В какой-то момент поезд остановился — какой-то железнодорожный вокзал. Потом снова куда-то тряслись на автобусе и наконец приехали к моей той самой тёте Оле в Бронницы.

Я обрадовалась сильно-сильно. Тут ведь были не только тётя, но и уже подросшие двоюродные братья. Сначала я просто радовалась, что теперь я с родными, что у меня есть эта свобода. А потом ещё и тому, что можно наконец помыться в большой ванне. Тётя Оля дала мне крутой шампунь. Кстати, у меня на тот момент были вши. Думаю, все знают, что это такое, а если нет — можно и загуглить. Так вот, после этого шампуня всё исчезло буквально за один раз.

Особенно я была рада Эдику — он ведь почти мой ровесник. Мы с ним рубились в «Соньку» и боролись.

С Вовчиком мы играли в игрушки, и в эти минуты всё плохое будто куда-то улетало.

Тётя Оля ещё и одела меня. Подарила красивый белый топ — а в середине он так здорово светился цветок! Трусики шли в комплекте. Когда бабушка забрала меня из детского дома, на мне были только маленькие джинсы да футболка — и всё. Поэтому я была по-настоящему счастлива этим вещам.

А потом тётя сказала надеть юбку и туфли и пойти погулять. Мне нравилось, как я выгляжу, но чувствовала я себя ужасно неловко. Будто не знала, куда деть ноги, будто всё на меня смотрят.

Вообще, все эти запахи в квартире — чистого белья, духов, самой этой уютной чистоты — это было то, что мне больше всего нравилось у тёти.

Потом меня оформили в школу. Она была большой, но хорошей. Я быстро нашла себе подружек — точнее, это они меня нашли. Я не была особо общительной, но меня всё равно приняли в свой круг. В тот момент я училась в пятом классе.

После школы мы забегали в магазинчики, а потом девчонки потихоньку провожали меня до дома.

Придя, я первым делом включала Муз‑ТВ, а уже потом садилась ужинать. Вскоре подтягивались братья. Честно, не помню, как я делала уроки, но учиться мне нравилось. В целом всё было хорошо, и мне всё по-настоящему нравилось.

Прошло немного времени. Как-то мы со Светой шли из школы — она была моей одноклассницей, и жили мы рядышком. И вдруг увидели: горит то самое здание, где мы тогда жили. Слава богу, всё быстро потушили. Странно, но страха я почувствовала не так много, как Света. По её мнению, я должна была трястись от ужаса, но на самом деле я просто прятала свой страх. Не потому, что ничего не боялась, а потому что не хотела казаться трусихой.

Вскоре мы переехали в дом неподалёку — туда, где жили тётя Оля с дядей Юрой. Кстати, именно они с бабушкой меня и покрестили. Тётя Оля подарила мне серебряный крестик на цепочке и колечко.

И снова здравствуйте…

Я перевелась на вторую смену, и жизнь пошла по новому кругу: возвращалась уже в темноте, делала уроки, потом успевали немного поиграть в приставку — и отбой.

Но этот переезд и смена ритма стали для меня переломным моментом.

Не знаю, что тогда случилось, но зимой несколько ночей подряд мне постоянно хотелось в туалет — видимо, я простыла. Я выходила из детской, а тётя Оля и дядя Юра ещё не спали. Раз, другой, третий я проходила мимо них — и каждый раз мне было ужасно стыдно.

Потом сломалась приставка. Я точно знала, что к этому не имею никакого отношения. А вечером я услышала, как тётя Оля кричит на бабушку. Бабушка отчаянно за меня заступалась.

В итоге бабушка собрала наши вещи. На тот момент это были три большие клетчатые сумки. И вот мы снова на вокзале — ночь, сумки, и полицейский спрашивает у бабушки паспорт, потому что она, по его словам, похожа на женщину другой национальности…

И снова поезд. И снова курица.

Только теперь она уже не кажется чудом. В этот раз

запах не греет, а будто давит — слишком знакомый,

слишком одинаковый. Он смешивается с запахом тех самых клетчатых сумок, с запахом усталости, с этим

гулом вагона, который будто повторяет: «дальше,

дальше, дальше».

Я смотрю на курицу, и во рту нет того восторга, как в

прошлый раз. Тогда я ела и забывала обо всём.

А сейчас я знаю: за каждым «наконец‑то» может

прийти новое «снова». Снова вокзал, снова автобус,

снова чья‑то дверь, за которой надо снова учиться

быть «своей».

Бабушка сидит напротив, смотрит на меня, будто

хочет сказать, что‑то важное, но не находит слов. И я

тоже молчу. Просто беру кусок, потому что надо есть. Потому что сил нужно хоть немного.

Хутор Морозовский.

И вот поезд, вокзал, автобус и поворот в какую‑то деревню.

Мы долго ждали на этом повороте, как добраться, и в итоге проезжал какой‑то мини‑автобус и нас захватил.

Он довёз нас до какого‑то моста, где я, не выдержав этого жаркого пути, даже разулась. Я шла по мосту с бабушкой в белом платье и босиком. Навстречу шла женщина в длинном летнем синем платье.

Не знаю, как, но, хоть она шла вдали, и я не видела её лица, определённо, меня ноги сами тащили к этой женщине: я чувствовала, что она мне родная… И да, это оказалась мама. Это был самый счастливый момент: неважно, где, — главное, с кем.

Когда мы обнялись, слёзы текли сами, и я сразу обо всём забыла.

Следом мы пошли за покупками. Мама набрала столько вкусностей, что я хотела абсолютно всё скушать. Мама вызвала такси, и мы поехали по длинной узкой дороге. Мы проезжали поля, степи, леса, потом поднимались в гору. А при спуске я увидела такую клёвую картину: с одной стороны были пески, прямо как пустыня, а с другой — будто тундра. Я даже спросила у мамы: «А там арабы с верблюдами ходят?» Мама засмеялась.

И вот мы спустились, поворот — и машина остановилась около маленького домика, обшитого толью. Тогда мама сказала, что это наш дом. Я подумала, что это шутка, но оказалось, что нет. Но я не опечалилась — ведь я была в семье.

Выходя из машины в белом платье, я вдруг почувствовала, как на меня кто‑то накинулся. Кто это был?

Это была моя Аква — собачка, с которой я жила, когда была маленькой. Она уже стала старой, но всё равно накинулась на меня и стала облизывать, так что моё белое платье тут же перестало быть белым. Она меня сразу почувствовала… Следом повыходили детки.

Одна из них — та самая Ирочка, чей велосипед был на фотографии, что хранилась у меня в детском доме. А с другим мальчиком я только познакомилась — это был Захар, ему было три года, а Ирочке только-только исполнилось пять. Я была так рада сестрёнке и братишке… Как я была счастлива — не передать словами.

Потом появились старшие сёстры и брат. Мы были все вместе, и это было по-настоящему круто. Мама накрыла большой стол, уставленный разными вкусностями.

Чуть не забыла про отчима — Артура. Мне он понравился.

И вот прошло время. Хоть в доме и не было особых удобств, мне всё нравилось. Пусть он был старый — это не главное. У мамы были огороды, куры, корова, свиньи, да и собаки с котами — в общем, было всё, что нужно.

Однажды даже дядьки приезжали. Младший был со своей невестой. Плохо только, что кровати были железные, пружинные — от любого движения стоял такой скрип… А старший жил в домике напротив — как раз в том, возле которого мы вечерами с сёстрами и друзьями гуляли. Эх, что мы только не творили…

Один друг, Андрей, приносил спирт, который делал его отчим, а другой, Колян, приезжал к нам на мотоцикле. Вот и гуляли: прыгали по стогам сена, катались, играли в карты. Потом ходили на мост, пели во весь голос и плавали в холодной Песковатке — и всё это по ночам. А когда друзей не было, мы с сёстрами гадали — мне это очень нравилось. Там же младший братик устроил пожар, но это уже другая история… В общем, всякого в этом доме хватало.

Дядя Саша учил меня драться. Он ставил такие подножки, что у меня нога потом опухала, и всё время мучил меня разными приёмами. Но мне было интересно. А дядя Серёжа… Он поначалу только и делал, что ходил и бил всех в деревне, пока не переехал в другой дом.

Помню один случай: он бил мужа почтальонки, и я попыталась вставить хоть слово, да так перепугалась, что у меня пирожок из руки выпал, когда он ударил… Я думала, что он его убьёт… Но обошлось.

Шло время… Когда приезжал старший брат и привозил маме деньги, мы и дела делали, и в футбол играли, и в «попа-гоняло» — во всё подряд. Единственный минус был в том, что вода — в колодце. Туда надо было ходить с флягой на тачке да с вёдрами. Купались летом в летнем душе, а зимой — в корыте. Стирали с доской. И всё равно было весело.

По поводу наших гулянок… Ночами мы, наверное, вообще не спали. Гоняли то на соседние хутора, то просто по округе, то в станицу — она в одиннадцати километрах от нашего хутора была.

Кстати, про станицу… Сразу столько случаев с Любой вспоминается — сплошной экстрим. То за нами погоня была, в нас даже ДПС стреляли — а всё потому, что Любе сока захотелось. То два парня ради нас магазин ограбили, а на следующий день приезжала полиция… Мама была в шоке. Особенно не верила своим ушам, когда полицейские назвали моё имя.

Подробности рассказывать не буду. С Любой мне нравилось гулять, но ещё больше я за неё переживала. Мы ночами в форточку залезали, чтобы нас не застукали, что я с ней хожу. Одним словом, гуляка я была ещё та… Именно в этом хуторе у меня и появились пристрастия к алкоголю.

С младшими детьми я тоже время проводила — но уже днём. Это было после того, как мы вчетвером — старшие дети — и бабушка поехали в Иваново: мне надо было паспорт получить. Люба, Катя и Витя — кто работать, кто учиться. Ирочка тогда явно меня недолюбливала: когда со всеми прощалась, плакала, а мне фак показала. Мне стало обидно, но в то же время я подумала: «Да и ладно, пошла она…»

И вот мы на месте — и снова разъехались. Мы с бабушкой приехали к папе: больше негде было остановиться. Папа тогда жил с женщиной. Когда мы встретились, вся моя злость и обида на него куда-то пропали. Я столько лет считала, что он мне не отец, но, когда он меня обнял, я услышала не только его сердцебиение, но и своё.

И снова слёзы. Я поняла, что всё равно его люблю, но вместе с тем чувствовала к нему жалость.

Потом бабушка повезла меня к бывшим соседям — пожить немного. Когда я туда зашла, увидела алкашей, которые прямо на полу спали, — мне стало плохо. Сердце колотилось уже не от каких-то тёплых чувств, а от того, что мне не хотелось там ни минуты оставаться. Тогда я позвонила папе. Он сразу приехал, и я наконец успокоилась.

Один день мы побыли у него. Сидели вместе, смотрели бои. Мне так спокойно было рядом с ним… Потом он отправил нас к своему брату в село Новое. Каким бы папа ни был, он оставался отличным трактористом и комбайнёром. Он работал.

И вот мы приехали в село Новое — туда, где я родилась.

Естественно, я сразу вернулась в дом, где появилась на свет. Это был превосходный дом — и, как ни странно, там до сих пор никто не жил. Я обошла весь двухэтажный коттедж, шаг за шагом, будто боялась что-то пропустить. Собрала все мамины фотографии — они валялись по всему дому, словно забытые кусочки чьей-то памяти.

У мамы было хобби — проявлять фото, поэтому, как я теперь понимаю, снимков было очень много. Каждый из них будто шептал: «Тут была жизнь».

Потом я сходила к своему бывшему садику — он когда-то казался мне настоящим дворцом. А теперь он стоял весь облезлый, потрёпанный временем. И это уже был не садик, а дом престарелых. Смотрела на него и не могла поверить: как что-то такое светлое и важное может превратиться во что-то совсем другое…

Когда все дела были сделаны, троюродные сестрёнки решили взять меня погулять. Мы снова прошли по всему селу, а ближе к вечеру намарафетились и пошли к их подружкам.

Мы весь день гуляли, и я сильно хотела есть, но стеснялась сказать об этом сёстрам. Когда собралось много девчонок, одна из них поставила на стол огромную курицу. Я уже не могла сдерживаться и только хотела отломить кусочек, как та девчонка заявила: за приезд и получение паспорта сначала надо выпить целую кружку самогона — и только потом курица. Сёстры поддержали её, и мне пришлось выпить.

Потом ещё и ещё… Я ведь раньше никогда не пила самогон — только спирт, — поэтому быстро опьянела.

Потом мы вышли на улицу и встретили кучу парней. Одного из них я хорошо запомнила — он нравился мне, когда я была маленькой. Это был одноклассник моего брата. Я стояла в сторонке, почти не участвовала в разговорах, и наконец мы пошли домой. И тут началось самое ужасное.

Как только мы зашли в квартиру, сёстры тут же разбежались по комнатам. А я понимала: если бабушка увидит меня в таком состоянии, она меня убьёт. Я стояла на пороге и мысленно молилась, чтобы она спала. Но не тут-то было.

Пытаясь разуться, я упала на мягкую часть своего тела, кое-как поднялась, пошла в комнату и увидела, что бабушка не спит. Я тут же выпрямилась, стараясь скрыть своё состояние, быстро переоделась в ночнушку и легла. Но тут начались «вертолёты». Я вслух сказала, что забыла искупаться, и пошла в ванную… И там мне стало по-настоящему плохо.

Влетела бабушка, выругалась и сразу пошла ругать сестёр.

Вот так и закончилась моя поездка на родину.

И вот мы вернулись в ростовскую область.

Сестёр старших и брата там не было, а младшие остались. Ещё был малютка Ванюша, а через пару лет появилась сестрёнка Виолетта.

Я училась в классе, где было всего семь человек: шесть девочек и один мальчик. На выходных я проводила время с малышами, а жила с бабушкой в доме напротив.

В школе ко мне все хорошо относились — я была спокойной, доброй девочкой. Но если мальчики меня задевали, то быстро получали отпор, и меня это вполне устраивало. В основном я общалась со Славиком, мальчиком из нашего класса, и с девочкой, которая хуже всех училась. Однажды мне сказали: «Выбери, с кем будешь дружить». И я снова сделала выбор. Я чувствовала, что это несправедливо по отношению к ним. Мне все нравились, но я всегда вставала на сторону тех, с кем обходились несправедливо. Славик мне постоянно покупал всякие вкусняшки, и мы с ним всё время вместе рисовали — то для школы, то просто так, чтобы было чем заняться.