Татьяна Борисова
Не его пара

Татьяна Борисова

НЕ ЕГО ПАРА

Тигель · Книга 1

Глава 1

Сковорода вспыхнула — высокий злой язык огня до самой вытяжки, — и я не отшатнулась. Отшатываются те, кто ещё верит, что огонь спросит разрешения.

Качнула ручку, сбила пламя, вернула рёбра на металл. Шипение, запах горелого жира и тимьяна. Восемь вечера, пятница, полный зал — вечер, который я знала наизусть, до последнего тикета на планке.

— Двойка на седьмой, соус отдельно, — крикнул Веня с раздачи.

— Слышу.

Я слышала всё. В этом и был фокус — не думать, а знать. Руки сами находили щипцы, тряпку, угол, под которым нож входит в мякоть без сопротивления. Год назад я ещё считала шаги. Теперь шаги считали меня.

Маленькая кухня, бистро на двадцать столов. Меня держат за то, что я не ною, выхожу в чужие смены и не порчу продукт. Хорошее место. Тёплое, если не приглядываться.

Пошёл вал. Восемь тикетов разом, планка забита до края, и кухня сжалась в одну точку — мою. Слева молодой, Денис, завис над двумя сковородами, не успевал; его лук горчил, я слышала это через метр, не глядя. Не глядя протянула руку, сняла его сотейник с огня, качнула, вернула — полсекунды, между своими движениями. Он даже не заметил, что его спасли. Так и надо. Хорошая страховка не оставляет следов.

Жар стоял стеной, форма липла к спине, по виску ползло солёное. Я не вытирала — некогда, обе руки заняты. И где-то под этим жаром, под грохотом и паром, мне было хорошо. Стыдно признаться, до чего хорошо. В такие минуты во мне ничего не болело и ничего не думалось: тело знало, что делать, раньше головы, и от этого знания по рукам шло почти счастье — то самое, ради которого терпишь и ожоги, и Венины придирки, и копейки. Я была равна работе, ровно по краям, без зазора. Лучшее, что я умею, — вот так исчезать в деле, что меня будто и нет.

Рёбра дошли. Я довела тарелку не думая: мазнула соус дугой, бросила обугленный лук по диагонали, чтоб лёг будто случайно, обронила сверху три иголки тимьяна. Отступила на полшага, залюбовалась. Красиво вышло. Слишком красиво для бистро, куда приходят есть, а не смотреть.

— Соня, не выпендривайся, — бросил Веня с раздачи, беззлобно. — Это пивная закусь, а не выпускной. Кинь как есть.

— Уже, — сказала я и смахнула лук в кучу. Тарелка не должна быть умнее гостя — Веня повторял это так часто, что фраза уже сама вставала в голове, чужим голосом.

Вал схлынул так же разом, как пришёл. Планка опустела. Денис сполз по холодильнику на корточки и выдохнул в потолок: «Всё, я думал, помру». Двадцать лет, первый месяц на горячем — он каждую пятницу прощался с жизнью и каждую субботу приходил снова. Я стояла ровно. Во мне ещё оставалось на три таких вала, и девать это было некуда.

Денис потом нашёл свой сотейник чистым, с луком без горечи, и сказал:

— Повезло.

Я промолчала. Так даже лучше. Если человек понял, что его спасли, он начинает благодарить, неловко улыбаться, потом чувствует себя должным. А если не понял — просто работает дальше, и линия не сыплется. Я в этом была удобна до неприличия. Подхватить, подставить, доделать, убрать за кем-то нож, промыть чужую доску, не спросив. В бистро за это держали: я закрывала прорехи тихо, без чеков и свидетелей. Веня называл это «у тебя рука лёгкая». На деле рука у меня была не лёгкая, а привычная.

По пятницам я знала эту кухню лучше, чем Веня. Какая ручка у холодильника заедает, где подтекает кран, на какой конфорке пламя врёт голубым, а жарит слабее. Я приходила на полчаса раньше и правила мелочи: подкладывала бумагу под хромую ножку стола, переставляла соль туда, где её найдут вслепую, вынимала из ящика тупой нож, который Денис всё время хватал первым. Иногда ещё подписывала чужие контейнеры, потому что без подписи их утром выкинули бы вместе с чужим трудом. Никто этого не видел. Зато потом вал шёл ровнее, и Веня говорил: «Сегодня как-то спокойно». Как будто спокойно само случилось.

Место всегда оказывалось меньше, чем я в него вмещала. Я наловчилась складывать лишнее и не отсвечивать — как складывают парадную скатерть, чтобы не мялась в будни.

* * *

Письмо я открыла в раздевалке, в одном ботинке, форма мокрая на спине.

Тема: «Резиденция „Тигель“. Результаты отбора».

Сначала не поняла, что это про меня. Решила — рассылка, ошиблись адресом. Потом увидела имя, полностью, как в паспорте, как меня не зовёт никто: «Уважаемая Софья Ремезова».

Из восьмисот заявок. Восемь мест. Я — одно из них. Стажировка при лучшем ресторане страны. Контракт получит только один.

Я подавалась зимой, ночью, на спор с собой. Отправила и забыла — так забывают лотерейный билет, чтобы не было больно, когда не выиграешь.

Сердце ударило раньше, чем я решила, что чувствую. Руки затряслись — те самые, что не дрожат над огнём. И — стыдно — мне захотелось завизжать. Прямо тут, в раздевалке, в одном ботинке, среди чужих курток и запаха резиновых ковриков. Меня. Из восьмисот. Я зажала рот ладонью, будто кто-то мог услышать, как во мне это орёт.

К письму был подколот файл — «Условия резиденции». Я открыла, потому что иначе не умею: прежде чем испугаться, мне надо всё прочесть, разложить, понять, во что ступаю. Сухие пункты, нумерация. Оклад — частичный, символический. График — без выходных по сути. И ниже, отдельной строкой, жирнее прочих:

*Личные отношения между участниками резиденции недопустимы и ведут к немедленному исключению обоих.*

Странный пункт для кухни. Я перечитала. *Обоих* — значит, такое уже было, раз понадобилось вписать. Правила не пишут на пустом месте. За такой строкой всегда кто-то стоит.

И тут всплыло. Я ведь слышала про «Тигель» — не вникая, краем, как слышат про чужие большие дома, где случается то, что с тобой не случится. В прошлом году что-то гудело в поварских чатах: резиденция, скандал, двое стажёров, роман на запрете. Одну вычеркнули в тот же день — тихо, без объяснений, стёрли начисто, как стирают мел с доски. Только этим бы не гудело. Гудело страшнее: говорили, что вычеркнутая после того не пережила — будто сама свела счёты. Без подробностей, без имени, как всегда в таких слухах, — но именно от этого слух и расходился кругами, от кухни к кухне. А второго оставили. Больше того: оставшийся к финалу шёл первым — прошлогодним фаворитом, будто чужая беда только прибавила ему веса. Имени я не запомнила — тогда мне было всё равно. Сейчас стало не всё равно, и это «вдруг» мне самой не понравилось.

Кого вычёркивают, а кого оставляют. И что надо сделать, чтобы тебя оставили.

Я закрыла телефон. Не мой вопрос. Чужая кухня, чужие шрамы, и я туда не еду.

А потом включился второй голос — тихий, разумный, совсем как мамин. Спорить с ним было бесполезно. Год без денег. Восемь человек на место. Куда ты собралась.

Я дошнуровала ботинок. Поеду домой, поем, лягу. Утром это окажется тем, чем и было, — красивой глупостью среди ночи. А строчка про «обоих» и безымянный фаворит, которого оставили, забудутся к остановке метро.

Не забылись.

* * *

Домой — пешком на пятый, лифт в нашей панельке не работал, кажется, никогда. Своя дверь в тёмном дерматине, косая царапина от моей же сумки. За ней начиналось тепло.

Я свила его сама, по нитке, за те полгода, что мы прожили в Москве. Квартирку сняли убитую: однушку в спальном районе, окно в глухой двор-колодец, потолок в бурых разводах, обои, помнящие чужие жизни. Самую дешёвую, что нашлась.

Я отмыла, перешила, переставила — и вылепила в ней тепло. Жёлтый свет низкой лампы вместо режущего верхнего. Льняные занавески, купленные на распродаже и подрубленные вручную. Полка с банками под моим почерком: гречка, чечевица, тимьян с южного базара. Щербатая кружка, которую я не выбрасывала, потому что целые хуже грели ладонь. Плед на спинке, протёртый на сгибе. Половик у плиты, чтобы босой ноге было мягко вставать к раннему чаю.

Батарею я спускала сама, ключом, чтоб не завоздушило. Знала на слух, когда чайник вот-вот свистнет, и снимала за секунду до. Всё тут было дешёвым по отдельности — и тёплым вместе. Хлеб был вчерашний, но пах так, будто его только вынули. Дом, где каждая мелочь знала своё место, потому что место ей нашла я.

Я лепила это тепло против другого дома. В том, где я росла — в маленьком городке, где все знали всех, — было холодно не от форточки. Мать умела молчать так, что стыли руки; обнимала сухо, будто отмеряла; за доеденную тарелку хвалила, за остальное — нет. Я выросла и ушла строить себе жильё, где будет тепло во что бы то ни стало. Построила.

Антон в этом тепле просто жил. Держал гвоздь, пока я вбивала. Не спорил про цвет занавесок. Ел, что подам, и был доволен. Днём уходил в свой офис где-то у метро, перекладывал чужие бумаги, к семи возвращался — и радовался, что его не дёргают.

Москву он не выбирал и не отвергал: я сказала «поедем», он сказал «ну поедем». На любой вопрос — куда поедем, что взять, как назвать — отвечал: «Реши ты, мне всё равно». И это «всё равно» было самым правдивым, что он вообще говорил.

За три года он не передвинул в доме ни одной вещи и не принёс ни одной своей. Ему было всё равно, где стоит соль. Пустую гречку и праздничный стол он съел бы с одинаковым лицом. Телевизор у него всегда бубнил в углу — не чтоб смотреть, а чтоб не было тихо.

Он стоял в жизни, как стоят в дверях: не входя и не выходя. Ровно довольный и тут, и там. Его никуда не звало — ни вверх, ни вниз. А я годами принимала его покладистость за тепло.

Я стояла на пороге своей тёплой кухни и понимала, что хочу отсюда уйти. Не потому, что плохо. Тут было хорошо — я сама сделала, чтоб было хорошо. Просто чего-то в этом тепле не хватало, а хотелось совсем другого, и у того другого ещё не было имени.

Антон не спал. Сидел на кухне, ужин под крышкой — пахло его супом, простым, всегда одинаковым, который он варил, когда я задерживалась. Он всегда ждал меня к ужину, даже когда я приходила за полночь.

— Привет. — Он встал, отодвинул мне стул и сразу взял за руку — не приласкать, а посмотреть. Нашёл ожог под рукавом. — Опять. Сядь.

Не спросил, как смена. Достал лёд, завернул в полотенце, прижал к запястью и держал. Я и забыла, что рука болит, пока он не приложил холод. Глаза сразу стали мокрыми. Глупо. От холода, наверное.

Я сказала про письмо. Тихо, уже наполовину согласная с тем, что он ответит.

Он слушал, держал лёд, ни разу не перебил.

— «Тигель», — сказал наконец. Не насмешливо. Устало. — Год без зарплаты, восемь на одно место. — Поднял на меня глаза. — Сонь, я не про то, что ты не справишься. Ты лучшая, кого я знаю. Я про то, что смотрю, как ты тут убиваешься за копейки и приходишь в ожогах, — и не хочу, чтобы ты убивалась ещё и там. Одна. Где тебя ночью никто не дождётся.

И вот тут было тяжелее всего. Он не запретил. Улыбнулся и сказал — как о решённом, как о хорошем:

— Съезди, раз душа просит. Посмотри. Не возьмут — ничего страшного, вернёшься, я тут. Никуда не денусь.

Не возьмут — ничего страшного. Он заранее, с любовью, прожил за меня мой проигрыш и подстелил под него мягкое. Чтобы я не ушиблась.

И на секунду мне захотелось остаться. Не от страха — от того, как это было тепло. Вот человек, который завернул лёд, не спросив. Который будет здесь, чем бы всё ни кончилось. Который любит меня уже сейчас, не дожидаясь, пока я стану кем-то. Кому ещё так повезёт.

И сразу за теплом пришёл стыд. Я не любила Антона так, как он меня. Я об него грелась — брала лёд для ожогов, ужин под крышкой, его «никуда не денусь» — и отдавала вполовину меньше. Третий год понемногу ела этого человека и знала за собой это. А отпускал он меня в мой проигрыш так легко, что на самом дне мелькнуло нехорошее: ему так даже удобнее. Проигравшая — я вернусь. Я отогнала эту мысль. Стыдно думать такое про того, кто держит лёд у твоего запястья.

Я мыла руки и смотрела на конверты у хлебницы. Мои, подписанные от руки: «аренда», «еда», «отложить», «на чёрный день». Третий год они сходятся копейка в копейку.

Взяла «на чёрный день». Он был не тонкий — я откладывала исправно. Подержала в руке. Чёрный день всё не приходил. Ни голода, ни беды, ни долгов. Всё было хорошо. Ровно так же хорошо, как сегодня, как вчера, как год назад.

Я положила конверт обратно и не смогла вдохнуть глубоко. Будто воздух в этой тёплой кухне кончился давно, а я заметила только сейчас.

И вместе со вторым голосом вернулась чужая строчка: одного вычеркнули, второго оставили. Я не про роман думала. Я думала про доску, на которой кого-то стирают, а кого-то держат. И про себя — очень некстати. Меня всегда держали за пользу. За то, что со мной удобно. За другое — ни разу.

Так держали и прабабушку Тасю. Она готовила всю жизнь — чужие свадьбы, чужие поминки, полный дом голодных ртов. А когда умерла, от неё не осталось ни рамки на стене, ни строчки в чужой памяти, кроме моей. Хорошая была. Удобная. Кухню любила сильнее, чем кухня любила её. Мне от неё досталась гнутая ложка и эта вот привычка — кормить тех, кто потом скажет «повезло».

* * *

Мы легли. Антон уснул быстро, как человек с чистой совестью и понятным завтра, и закинул руку мне поперёк — тёплую, тяжёлую.

Я слушала, как он дышит. Ровно, надёжно. Под этой рукой со мной не могло случиться ничего. Совсем ничего — ни плохого, ни другого.

Я считала его вдохи, как тикеты на планке. Я знала, что будет завтра. И послезавтра. И через год. Знала так же точно, как знаю, под каким углом нож входит в мясо.

Под утро, в этой тёплой темноте, безопасной до того, что сводило зубы, я перестала уговаривать себя остаться. Не решила — просто перестала. Чёрный день, на который я три года откладывала в конверт, был не впереди. Я лежала прямо в нём. В тепле, в покое, под надёжной рукой, и от меня оставалось ровно столько, сколько помещается в чужой ужин под крышкой.

Я тихо вынула из-под себя его руку.

* * *

Собралась я в темноте, при свете телефона.

Хватило одной сумки. Две формы, ножи в скатке, документы, зарядка. И в боковом кармане, отдельно от всего, — та самая ложка. Гнутая чайная ложка, кривая, не по форме.

Её я согнула сама. В семь лет, об материн стол.

Прабабушка Тася к тому времени умерла, и мать выгребала её вещи в мешок — спокойно, как выгребают мусор: пожил чужой человек и кончился, нечего держать. Я вытащила из мешка одну ложку, прабабушкину, ту, которой она кормила полдеревни, и первый раз в жизни сказала матери «нет». Не отдам. Мать не кричала — она вообще не умела громко. Просто протянула руку: отдай. Рука была сухая, аккуратная, с коротко подрезанными ногтями — та самая, что весь дом держала разложенным по местам и вытертым начисто; тепла этой рукой не давали, ею ровняли мир. Сейчас она ждала ровно, без нажима, когда я положу в неё ложку. А я сжала ложку в кулаке и не отдала. Сжала так, что мягкое старое серебро согнулось пополам в ладони.

Мать посмотрела на меня, как смотрят на испорченную вещь. Лицо у неё не дрогнуло — оно вообще редко менялось, гладкое, прибранное, как и всё, к чему она прикасалась. «Оставь себе эту гадость, раз она тебе дороже», — сказала ровно и ушла. И в доме стало ещё холоднее, чем было, — хотя, казалось, холоднее уже некуда.

С того дня я матери больше не перечила. Поняла: воля стоит тепла, а тепло мне и так отмеряли по чайной ложке. Стала удобной. Стёрлась.

А ложку оставила. Кривую, ни на что не годную. Единственное доказательство, что когда-то, в семь лет, у меня была воля — и я один раз сказала «нет».

Её я и сунула в карман. Не на счастье. На память о том, что когда-то умела.

В тёмном оконном стекле стояло моё отражение — я и сумка.

Я разглядывала себя, как разглядывают чужого человека в очереди: без любви и без злости. Не красавица — но и не из тех, на кого оглядываются с жалостью. Обычная. Из тех девчонок, которых в классе сажали в середину и забывали спросить; которых на общей фотографии ищешь последними — где-то с краю, вполоборота, чуть смазанной.

Волосы стянуты в узел ещё со смены, чтоб не лезли, — не для красоты. Лицо, которое не запоминают с первого раза, а со второго путают с кем-то ещё. Руки старше меня лет на десять: мелкие ожоги, обкусанный заусенец, твёрдый мозоль на правом указательном — от ножа, его не свести ничем. Привычка держать нож и таскать ящики. Прямые плечи человека, на котором всегда что-нибудь несут.

Я никогда не возражала против этого лица. Так даже удобнее: тихую, неприметную, тебя не трогают. Прячешься на самом виду. Меня всю жизнь было легко не заметить — и я научилась этим пользоваться, как другие пользуются красотой.

И только иногда — вот как сейчас, в тёмном стекле — ловила себя на странном: а вдруг под этим незаметным лицом всё-таки кто-то есть. Кто-то, кого однажды разглядят — и больше уже ни с кем не перепутают.

Я стояла над открытым шкафом и видела — всё остальное здесь не моё. Чужой уют, в который я удобно поместилась.

Конверты забрала — от привычки не избавляются за ночь. Только «на чёрный день» оставила на столе. Пусть лежит.

Антон проснулся, когда щёлкнула молния.

— Сонь?

— Спи. — Я наклонилась, поцеловала его в висок. Он был тёплый со сна, родной. От этого уходить было труднее. — Я напишу.

Он кивнул, уже засыпая, уверенный, что я вернусь к ужину.

На улице стоял тот раскисший февральский холод, что лезет под воротник раньше, чем выйдешь за порог. Светало едва-едва.

Москва в этот час была огромная и пустая, как вычищенный цех перед сменой. Серые громады домов без единого тёплого окна. Проспект шире, чем вся улица в моём городке. Мокрый асфальт, в котором фонари растеклись длинными холодными полосами.

Ветер ходил между домами, как по трубе, и упирался мне в грудь. Город меня не замечал — он вообще никого не замечал, слишком большой для этого. Полгода я в нём прожила и так и не согрелась: всё моё тепло помещалось в одной убитой однушке в спальном районе, которую я сейчас оставляла за спиной. А кругом стоял этот холод — ровный, стальной, безразличный. Совсем как тот, в который я шла.

Я стояла с сумкой на плече, руки мёрзли, и впереди не было ничего понятного — только адрес на другом конце Москвы, куда я перебиралась с одной этой сумкой: часа полтора через весь город, из обжитого тепла — в чужой холодный угол поближе к «Тиглю». Восемь мест на восьмерых незнакомых людей и одна строчка про тех, кого вычёркивают и кого оставляют.

Впервые за очень долгое время я не знала, что будет дальше. Не знала, кто там окажется рядом со мной у плиты и чьё имя к весне останется на доске.

И — вот этого я не ждала — дышать стало легче.

Глава 2

В «Тигле» было холодно.

Я почему-то думала, что кухня — это всегда жар. Что сталь греется сама, даже когда плита молчит. Здесь холод начинался с порога и держался ровно, как принцип. Бетон, белый свет без теней, ряды станций, надраенных до зеркала. Я шла сюда сорок минут пешком, в двух свитерах под формой — проездной не помещался в конверт, — и всю дорогу грела себя мыслью, что внутри отогреюсь.

Не отогрелась.

Моё бистро уместилось бы здесь в углу, между мойкой и холодильной комнатой. Двадцать столов, тёплая жёлтая лампа, Веня с раздачи. Я думала, что умею работать. Стоя в дверях этого цеха, я впервые засомневалась — не в руках, в масштабе. Тут всё было больше меня.

* * *

Нас собрали у длинного стального стола ровно в семь.

Восемь человек. Я считала, пока мы стояли: семеро и я. Кто-то постарше, с уверенной спиной, кто-то мой ровесник, бледный от недосыпа. Все в чёрном, все молчали. Восемьсот заявок ужались вот в этих восьмерых, и теперь восьмеро ужмутся ещё.

Шеф вышел без четверти. Не поздоровался.

Северин оказался ниже, чем я ждала. Я рисовала себе великана — а вышел сухой жилистый человек за пятьдесят. Простой. Грубоватый. С обветренным тяжёлым лицом, какое встретишь у прораба или у мясника на рынке.

Седая щетина, бритая наспех. Большие узловатые руки в старых рубцах, костяшки с въевшейся гарью, какую не отмыть. Руки, которые сами всё это делали годами, прежде чем стали показывать другим.

Ничего дорогого: ни часов, ни выправки, ни той гладкости, что наводят на себя в больших ресторанах. Не барин и не ставленник. Из тех, кто сам себя сюда втащил, с самого низа, — и теперь смотрел на нас сверху, потому что заработал это право. Голоса он не повышал ни разу. Ему не нужно было.

— Вас восемь, — сказал он, обводя нас взглядом, будто ножи пересчитывал. — К концу зимы станет четыре. А весну встретит один. Один контракт на всю эту толпу. Остальные семеро разъедутся по домам и будут потом всю жизнь рассказывать, что стажировались у Северина. Тоже строчка в резюме. Кому-то и её хватит.

Никто не засмеялся. Он и не шутил.

— Романы тут не крутят. — Он усмехнулся, без веселья. — В прошлом году двое попробовали. Их больше нет — обоих как ветром сдуло. Кухня вам не мать: по голове не погладит и обратно не возьмёт. Имён она не помнит. Помнит только, кто завалил сервис.

Говорил он не как все тут. На этой кухне слова экономили, рубили коротко — а он говорил свободно, вразвалку, будто не на смотре стоял, а трепался с приятелем за столом. И от этой свободы было только страшнее: человек, которому ни перед кем не надо подбирать слова. Он не пугал. Просто говорил как есть. И я ловила себя на том, что верю каждому слову.

— У вас будут станции и пары. Пары назначаю я. Сам. — Он наконец посмотрел прямо, по очереди, на каждого. На мне взгляд не задержался дольше, чем на других. — Не меняются. Ни по просьбе, ни по жалобе, ни по симпатии. С кем поставлю — с тем и год, локоть к локтю. Развести могу только я. Обычно это плохой знак. Не сработаетесь — это уже ваши проблемы. Кухне на ваши чувства плевать. Ей нужна тарелка гостя. — Он помолчал, оглядел нас не спеша. — У вас тут половина с дипломами, по лицам видно. А у меня его нет. Я этими руками двадцать пять лет назад вон там, у мойки, противни оттирал — как вы завтра будете. Сам себя оттуда вытащил, по одному пальцу. Так что у меня всё по делу, а не по бумажке. Кому это новость — вон дверь, я не держу. Без обид.

К двери никто не пошёл. Он кивнул, будто и не ждал другого, и ушёл так же, как пришёл, — не закончив фразы, просто перестав говорить.

Восемь. Четыре. Один. Я повторила про себя, как считала тикеты на планке. Только тут считали меня.

* * *

— Не смотри ему в глаза, — зашептали мне в ухо. — Никогда. Он этого не любит.

Я обернулась. Рядом стояла девушка примерно моих лет, круглолицая, румяная, с выбившейся прядью и видом человека, который опаздывает всю жизнь и давно с этим смирился. Всё на ней было слегка набок: фартук завязан криво, под ногтями след не то муки, не то сахара, и руки не знали покоя — поправляли, хватали, теребили, жили отдельно от хозяйки. Вся наружу, ничего не держится на месте — полная мне противоположность, только громкая там, где я тихая.

— Хотя нет, — поправилась она, не дав мне ответить. — Наоборот. Смотри обязательно, а то решит, что ты что-то скрываешь. В общем, главное — не дыши при нём громко. Я Катя.

— Соня.

— Я знаю. Ты Ремезова, с мясом будешь, я в списке подсмотрела. — Она схватила меня за рукав и потащила к станциям, по дороге успев переставить чью-то доску и не туда положить чьи-то щипцы. — Так, слушай сюда, это важно. Холодильная — налево. Нет, направо. Сухой склад — у кладовщика ключ спрашивай, он молчит, но добрый. Как его зовут… — она задумалась, — …как-то зовут. Неважно. Главное запомни: тут все улыбаются, а потом тебя же и подставят.

— Поняла, — сказала я. Тихо, ровным тоном. Это давало мне три секунды.

За полминуты она успела дать мне три взаимоисключающих совета, перепутать лево и право и забыть имя кладовщика. Бежать от неё или держаться рядом — я не решила. На всякий случай не сбежала.

Она не отходила. И я поняла почему: ей нужно было к кому-то прибиться. Выбрала меня — наверное, за то, что я молчала и не отпихнула.

— Ты держись меня, — сказала она тише и вдруг без всякой путаницы, очень серьёзно. — Тут одной нельзя. Тут не дружат, тут считают. — Она кивнула туда, где у крайней станции уже толпился народ и хохотал. — Вон, видишь, вокруг кого все вьются? Глеб. Звезда. Шутит, байки травит, у него на любой случай история. Шеф его любит — с ним легко, быстро, весело. Все обожают. — Она понизила голос, но глаз от Глеба не отвела. — Только… когда человека прям все обожают, я на всякий случай считаю ножи. Не со зла. Опыт.

Она сказала «держись меня», а смотрела на Глеба так, будто это ей самой нужно, чтобы кто-то стоял рядом, когда она на него смотрит. Я промолчала. Катя приняла молчание за союз и выдохнула, словно мы что-то подписали.

— А ты молчишь, я заметила, — сказала она, уже спокойнее, разглядывая меня. — За три минуты два слова. — И, отворачиваясь к своей станции, бросила легко, между делом: — Такие, как ты, тут опаснее всех. Тихие. Пока все шумят, вы выигрываете.

Она сказала это и сама не услышала, что сказала. Уже тащила куда-то поднос, уже спорила с кем-то про противни. А меня будто чуть задело холодным сквозняком — там, под двумя свитерами, где я думала, никто не достанет.

* * *

Глеба мне показала Катя. Но то, что я в нём увидела, она в виду не имела.

Вокруг его станции и правда было тесно. Он что-то рассказывал — руки в ход, лицо в ход, — и двое рядом уже фыркали в кулак, а третий, бледный от страха, забыл бояться и слушал. Глеб уронил какую-то шутку про Шефа — тихо, точно отмерив, чтоб до Шефа не долетело, а до цеха долетело, — и смех пошёл волной. Когда Шеф проходил мимо и бросил вопрос, Глеб ответил весело, в одну секунду, с этаким полупоклоном конферансье, и Шеф, не любивший лишнего, всё равно качнул углом рта. С ним было легко. Ему было легко. Он был как праздник, который сам себе ведущий.

Классическим красавцем он не был — нос когда-то ломали, улыбка выходила чуть набок, — но это никому не мешало. Обаяние било раньше черт: живые блестящие глаза, ямочка, мальчишеская дерзость в лице и готовая улыбка, от которой хотелось улыбнуться в ответ, даже если не собиралась. Такие нравятся всем и сразу — и прекрасно про это знают.

И только со мной что-то не складывалось.

Я поймала его взгляд через цех — короткий, насмешливый, цепкий, — и он тут же отвёл его и улыбнулся кому-то другому, будто меня тут и не стояло. Будто я мебель, которую он решил не вносить в свой спектакль. Кольнуло мелко и глупо: я ему не понравилась. С первого взгляда, ни за что. Бывает же.

Катя велела его бояться. Я не боялась. Задело другое: что между нами с первой минуты будто протянулась ниточка — и эта ниточка была против меня.

Я отвернулась к мясу. У меня была своя работа, и она не спрашивала, что я об этом думаю.

* * *

Работать начали в тот же час. Шеф ушёл — и цех, минуту назад стоявший по струнке, тихо задвигался: зашумела вода, лязгнули противни, кто-то покатил тележку.

Мясо досталось мне, как Катя и подсмотрела. Су-шеф — молчаливый, руки в старых ожогах до локтя — поставил передо мной ящик и отошёл. Ни слова о том, что с этим делать. Лопатка, голяшка, обрезь на фарш. Я поняла: это первый вопрос. Спросишь — уже ответила неправильно.

Я не спросила. Достала ножи из скатки, взяла обвалочный, проверила лезвие большим пальцем — держит, я точила его ночью, когда не спалось. Лопатка легла в ладонь чужой холодной тяжестью. Дома мясо приходило мягким, комнатным; тут его держали у самого нуля, и оно не поддавалось, как мёрзлая глина. Я нашла сустав на ощупь, повела ножом по плёнке — туда, где она расходится без усилия, если попасть в шов. Попала. Плёнка разошлась с тихим треском, как распоротая по нитке ткань. Руки, которые с утра мёрзли, согрелись первыми — раньше меня.

Над мойкой висела доска. Не меню — список. Восемь фамилий мелом, столбиком, у каждой станция. «Ремезова — мясо». Моя строчка ровно посередине. Я смотрела на неё и вспоминала вчерашнее, в раздевалке: где-то есть доска, на которой одних держат, а других стирают. Вот она. И мел, и тряпка лежали тут же, на полке, — стереть фамилию две секунды. Сегодня не сотрут. Но полка с тряпкой будет на этой стене всегда.

Глеб работал через два стола — и оттуда, не переставая балагурить с соседом, нет-нет да косился в мою сторону. В какую-то минуту он бросил — легко, через цех, чтобы слышали и другие:

— О, талант подвезли, — объявил он на весь цех, ни к кому и ко всем сразу. — Снайпер обвалки. Только жилу в фарш не кидай, дарование, котлету стянет. Или это у тебя концепт? Деконструкция котлеты?

Кто-то хмыкнул. Я глянула в свой таз: кинула обрезь скопом, заторопилась, не выбрала жилу. Он был прав. Прав до точки. И выставил это при всех, шуточкой — так, чтоб я и спорить не могла, и спасибо говорить не захотела. Вот что в нём было невыносимое: он не подличал и не подставлял. Он подкалывал — легко, на публику, и всегда по делу. Я была для него даже не соперник. Я была материалом для очередной остроты.

— Знаю, — сказала я сухо и выбрала жилу.

— Аплодисменты, — бросил он в потолок и вернулся к своим зрителям.

Был и ещё один. С краю, у дальней станции, спиной к свету. Лица я не разглядела — только руки: работал медленно, точно, без единого лишнего движения. Шеф прошёл мимо — он не поднял головы. Глеб ловил каждый взгляд Шефа, Катя — каждый шорох. Этот не ловил ничего. Будто его тут не было — и будто он тут дольше всех.

— Кремнёв, — тихо сказала Катя, проследив мой взгляд, и впервые за день в ней не было трескотни. — Марк. Про него тут только вполголоса. Не лезь, мясная. Себе дороже.

Больше она ничего не объяснила — утащила поднос, оставив мне одно имя. Марк. Оно легло раньше человека: я не слышала его голоса, не видела лица, а уже зачем-то держала в голове эти руки и это имя — как держат уголёк в кулаке, не больно, но не выпустить. Я отвернулась к мясу — и поймала, что стою к нему вполоборота, лишь бы держать эти руки краем глаза. Отвернулась совсем, до злости на себя. Имя осталось.

* * *

Перед уходом была персоналка. Я не ждала, что тут это есть, — думала, в таком месте едят стоя, на ходу, как заправляются. А нас посадили за тот же стальной стол, где утром Шеф пересчитывал нас глазами. Гости разошлись, свет в зале погас, и цех на полчаса перестал быть цехом.

Кормили не с барского плеча, но и не объедками: паста на остатках вечернего соуса, хлеб, который не ушёл в зал. Я ела и смотрела. Персоналка — самый откровенный час на любой кухне: за едой люди перестают держать лицо.

Тот, постарше, с уверенной спиной, ел молча и быстро, будто и за столом шёл норматив. Бледный мой ровесник, наоборот, не ел — катал хлеб в пальцах, смотрел в стол. Я подумала, что он отсеется первым, и тут же себя одёрнула: второй день, а уже считаю, кого вычеркнут. Кухня заразна. Восьмого за столом я не нашла. Не помню, чтобы он уходил, — просто его не было.

К столу подсел парень в кондитерском фартуке, перепачканном мукой по локоть. Молча поставил передо мной тарелку — круассан, один, кривоватый, с подгоревшим боком.

— Брак, — сказал он коротко. — Списанный. Но внутри живой. Ешь, мясная.

Ответить я не успела — Катя оказалась рядом раньше, чем я взяла круассан. Будто всю персоналку держала этот стул под прицелом.

— Федя печёт лучшие круассаны в городе и сам в это не верит, — объявила она громко, мне, а смотрела на него. — Каждый день списывает по штуке и зовёт «браком». Федь, ну какой это брак.

— Кривой, — сказал Федя.

— Живой, — сказала Катя.

Они спорили о круассане так, будто спорили о чём-то совсем другом. Я надкусила. Внутри он и правда был живой — слоился, тянулся, ещё тёплый. Лучшее, что я ела за этот ледяной день. Вслух я не сказала. Просто доела — и заметила, что Федя искоса следит, доем ли. Доела до крошки. И впервые за весь ледяной день мне за этим стальным столом было почему-то не холодно.

* * *

Первый день кончился затемно.

Я мыла руки в холодной стальной мойке — горячую, кажется, тут не предполагали для стажёров — и считала, что узнала. Восемь нас. Один контракт. К концу зимы срежут половину. Романов нельзя: двое из прошлого года уже исчезли, кухня их не держала даже именами. Пары назначат завтра, и поменять их потом нельзя: с кем поставят, с тем и год. Фаворит уже есть. Глеб. Он умеет всё то же, что и я, только громче и увереннее, и приз, кажется, уже почти обещан ему.

И ещё одно я узнала, уже не ушами, а спиной: пары Шеф назначит завтра. С кем встанешь у одной станции — с тем и проживёшь этот год, локоть к локтю, в чужом поту и чужих ошибках. Кого мне дадут, я не знала. Поймала себя только на том, что не хочу Глеба. А кого хочу — у меня не было ответа.

Я должна была испугаться. По всем приметам — испугаться и начать сводить, как сводила конверты: что я могу, чего не могу, где подстелить.

А я стояла под ледяной водой, смотрела на этот огромный чужой цех — больше меня, больше всего, что я умела, — и впервые за день не мёрзла.

Дома я знала наперёд каждый свой завтрашний шаг. Здесь — ни одного.

Я вытерла руки и пошла к выходу, в февральскую темноту. Сорок минут пешком, как утром. Я говорила себе, что это из-за денег. Но дело было не только в деньгах: каждый шаг уводил меня дальше от той, что знала свой завтрашний день наизусть, — и догонять её я не хотела.

Холод так и не отпустил. Но это был другой холод — не тот, что в тёплой кухне сводил зубы. Этот хотя бы не врал.

Завтра — пары.

Я знала только, кого не хочу.

Глава 3

Марка я увидела раньше, чем узнала, что нас поставят вместе.

Он стоял у крайней станции и правил нож. Не спеша — лезвие о брусок, туда, обратно, в одном ритме, будто отсчитывал что-то про себя. Вокруг гремели, таскали, переругивались. Он стоял посреди этого как в соседней комнате, куда шум не пускали. Ни одного лишнего движения, каждое берёг. Спина прямая, плечи опущены, взгляд коротко снимал зал и возвращался к лезвию. Нож он правил так, будто смена тут ни при чём. Просто без этого нельзя.

Сумки у него не было. У всех под станцией стоял рюкзак, пакет, что-нибудь. У него — ничего. Как будто он не пришёл и не уйдёт, а просто всегда тут.

Глаза красноватые, как у человека, который давно не спал по-настоящему. Я подумала: устал. И тут же поняла, что ошиблась, — устают те, кто рассчитывает отдохнуть.

Я не знала, кто он. Я просто отметила его, как отмечаешь закрытую дверь в коридоре: мимо, не моё.

* * *

Шеф вышел с красным маркером.

Маркер был старый, без колпачка, и Шеф писал им по доске расписания так, будто вычёркивал, даже когда вписывал. Имена, станции, пары. Цех затих. Все смотрели на доску, как смотрят на табло вылетов: вдруг твой рейс отменили. У меня под рёбрами стянуло, по предплечьям пошла зябкая дрожь — не от мороза, мороз остался за дверью. Тело боялось этого старого маркера без колпачка раньше, чем я успевала прочесть, чьё имя он сегодня вычёркивает.

— Холодная — Соколова, Глеб. Соусы — Дорн.

Глеб коротко кивнул, будто заранее знал. Он вообще всё знал заранее.

— Мясо. — Шеф не обернулся. — Ремезова. С Кремнёвым.

Я не сразу поняла, что Ремезова — это я. А когда поняла, рядом что-то щёлкнуло о металл.

Это он уронил нож. Тот самый, который точил. Человек, который за всё утро не сделал ни одного лишнего движения, выронил нож — на звук моей фамилии. Нож звякнул о сталь, и Марк замер — на секунду, всего на одну, но я успела её увидеть. Будто внутри у него что-то остановилось раньше тела. Потом он наклонился, поднял, выпрямился. Спина опять ровная. Лицо опять никакое.

Он не посмотрел на меня. Посмотрел на Шефа — коротко, в упор, и я могла поклясться, что это был не вопрос, а возражение. Беззвучное. Шеф его не заметил или сделал вид.

И ещё одно я уловила краем — не сразу. Цех на миг сбился. У соседней станции кто-то перестал резать, кто-то отвёл глаза. Никто ничего не сказал. Но по этой короткой заминке я поняла: про эту пару тут знают что-то, чего не знаю я.

Я обернулась к Кате. Хотела поймать её взгляд — ну, мол, видишь, к кому. А Катя на меня не смотрела. Она смотрела на свои руки и чуть поджимала губы. Не жалела. Знала. И вот это было хуже всего: когда тебе не сочувствуют, а уже знают, чем кончится.

* * *

Станция на двоих — это полтора метра стали, две доски, общий бортик.

Полтора метра, на которых нельзя не дышать одним воздухом.

Пока он шёл, я успела его рассмотреть — и пожалела. Не потому что урод. Наоборот. Он был из тех, на ком взгляд спотыкается и застревает, а почему — не объяснишь: вроде ничего такого, а отвести глаза не выходит.

Высокий, тёмный, двигался скупо, будто берёг каждое движение. Лицо не из тех, что висят на обложках, — из тех, что потом снятся. Линия челюсти, тяжёлое веко, губы, привыкшие молчать. Но всё это будто прихватило морозом: глаза в красноватой кайме от бессонницы, тени под ними, взгляд — холодный, считающий, насквозь.

Он скользнул по мне на полсекунды, и я почувствовала себя так, словно меня уже взвесили, оценили и убрали на полку. Красивый так, что к нему не подступиться: стоишь, смотришь — а внутрь не зовут и не позовут.

Он подошёл, разложил инструмент — каждую вещь на своё место, по росту, как солдат раскладывает оружие. Я ждала «привет», «давай знакомиться», хоть что-нибудь. Не дождалась.

— Зачистка. — Он кивнул на ящик с лопатками говядины. — Жилы, плёнка. Сложишь сюда. Резать буду я.

Не грубо. Хуже. Так говорят не человеку, а функции. Он уже всё про меня решил: новенькая, с улицы, мясо ей доверять рано, пусть чистит.

Год назад я бы кивнула. Сказала бы «хорошо, я поняла» — тихо, ровно, тем самым тоном, который давал мне три секунды, — взяла бы нож и стала чистить. Стала бы удобной. Я всю жизнь была удобной, и меня за это держали.

Я взяла свой нож.

* * *

Я не спорила. Спорить — значит просить, чтобы тебе разрешили. А я просто начала работать.

Зачистка так зачистка. Только я делала её не так, как делают, чтобы поскорее сбыть в ящик, — я делала её так, как меня никто не просил. Снимала плёнку одним движением, по волокну, оставляя мясо голым и чистым, без задиров. Веня в бистро говорил мне: «Соня, не выпендривайся, кинь как есть». Я кидала как есть три года. Тут — не кинула.

Руки сами вспомнили, под каким углом входит лезвие, где плёнка отойдёт сама, а где надо подвести. То, что я в себе глушила, вернулось сразу — без раскачки, без просьбы. Кусок за куском ложились в ящик ровные, одинаковые. Слишком хорошие для зачистки. Слишком хорошие для функции.

Я не подняла глаз. Но почувствовала, что он смотрит.

Смотрел он не на лицо. На руки. Я знала этот взгляд — так повар смотрит на чужую работу, когда вдруг понимает, что недооценил. Он следил, как лезвие идёт по плёнке, и впервые за всё утро не торопил и не поправлял. Просто смотрел на мои руки, будто разглядел в незаметной новенькой то, чего не ждал.

И тут у меня вспыхнули уши. Не лицо — лицо я держала ровным, это я умела. А кончики ушей выдавали меня всегда, на пару секунд раньше, чем я успевала спрятать их под волосы. Я почувствовала, как они горят, и поняла, что он это видит. Этот — видит. Он целый год читал чужие сбои раньше, чем люди успевали их скрыть, — и мой прочёл тоже.

Я опустила голову ниже и резала дальше. Но что-то уже случилось, чего не отменить: меня, всю жизнь незаметную, на этой кухне впервые кто-то разглядел — и не лицо, а то, что я прячу.

Сначала — мельком, проверить, не порчу ли продукт. Потом — дольше. Он перестал резать. Я слышала, как тишина на наших полутора метрах стала другой — плотнее.

— Кто тебя так учил, — сказал он. Не вопрос. Он не спрашивал, он отмечал.

— Никто. — Я положила в ящик ещё кусок. — Поэтому, наверное, не разучилась.

Короткий выдох через нос. Я не знала ещё, что это у него значит. Тогда я просто подумала: задело.

И — вот этого я не ждала от себя — мне понравилось, что задело.

* * *

— Здесь не любят красиво, — сказал он погодя, не поднимая глаз. — Здесь любят правильно. Это разные вещи.

Может, он был прав. Скорее всего, прав — стоял он так, будто знал эту кухню давно и насквозь, не мне ровня. И всё равно во мне что-то упёрлось.

— А я думала, кто тут старожил, занят чем-то поважнее, — сказала я, — чем смотреть, как новенькая чистит жилы.

Он впервые поднял на меня глаза целиком. Сканирующий взгляд остановился — будто я сделала лишний ход, не входивший в расчёт, и теперь меня надо пересчитать заново.

Секунду мы просто смотрели друг на друга через полтора метра стали. И в этой секунде не было ничего тёплого — наоборот, как сквозняком обдало. Но это был тот сквозняк, от которого не ёжишься, а просыпаешься.

Потом он отвернулся к доске.

— Чисти, — сказал. — Резать буду я.

Те же слова, что в начале смены. Только в начале он бросил их не глядя. А теперь сказал — и секунду медлил, прежде чем отвернуться.

* * *

В семь вечера «Тигель» нагрелся. Я думала, тут всегда холодно, — а с первым тикетом холод сдуло, будто сквозняком от захлопнутой двери. Плита вспыхнула по всей линии, сталь пошла жаром, и цех, утром похожий на морг, ожил, задышал, погнал.

— Двойка мяса, среднюю, пошли, — бросил Шеф от прохода. Голоса он не поднимал даже сейчас. Ему по-прежнему не нужно было.

Мы встали к огню вдвоём, на наших полутора метрах. И сразу стало тесно — не телами, ритмом. Он рвал темп, работал быстро, кидал мне куски молча и ждал, что подхвачу на его скорости. Я подхватывала. Но своего не роняла: мясо отдыхает столько, сколько отдыхает, и я держала его на борту лишние секунды, даже когда он уже тянул руку под тарелку. Раз потянул в пустоту — куска там не было, рано. Глянул на меня. Я не отдала. Он не сказал ничего, но желвак на скуле сходил и расходился.

На пике повалило всё разом. Восемь тикетов, планка забита под край, и моя сторона станции вдруг поплыла: соус загустел не вовремя, два куска подошли вместе, руки на секунду не хватило. Та самая секунда, из-за которой летит весь сервис.

Я успела сделать всё, что делают новенькие, когда вот-вот утонут: схватила не ту ложку, поставила горячий сотейник на мокрое пятно, обожгла большой палец и, самое глупое, сказала вслух:

— Сейчас.

Никому. Просто воздуху. У хорошего повара этого слова нет. Или готово, или нет. «Сейчас» — это уже просьба к кухне подождать, а кухня не ждёт.

Марк услышал. Конечно услышал.

И тут — я даже не уловила как — соус оказался разведён, один кусок снят с огня и переложен на тёплое, ровно туда, куда сняла бы я сама. Он не сказал ничего. Не посмотрел. Сделал между двумя своими движениями, в полсекунды, и вернулся к себе, будто ничего и не было.

Я узнала этот жест. Я сама так вчера спасала Дениса в бистро — между своими движениями, не оставляя следов, чтобы человек даже не понял, что его подхватили. Хорошая страховка следов не оставляет. Он только что подстраховал меня — и сделал вид, что нет.

Слова у него были — «чисти, резать буду я». Руки работали иначе. Я не знала ещё, чему верить. Решила пока — словам. Так было спокойнее.

Шеф прошёл мимо в самый вал, скользнул глазами по нашему пасу. Тарелку взял, повернул, поставил на место. Мне не сказал ничего — будто меня у станции и не было. Марку обронил, не останавливаясь:

— Держи темп. За двоих.

За двоих. Значит, если провалюсь я — спишут с него. Я стояла за его спиной балластом, который ему же и тащить. И поняла вдруг трезво, без обиды: на той доске у мойки я пока не имя. Я — чужая ошибка, которая может случиться.

Вал схлынул так же разом, как пришёл. Линия остыла. Руки дрожали — не от страха, от скорости.

* * *

К ночи руки гудели, спина не разгибалась, и я опять шла сорок минут пешком в февральскую темноту.

Холод стоял тот же, что вчера. А во мне — нет. Вчера я несла из «Тигля» холод, который хотя бы не врал, и этому радовалась. Сегодня под рёбрами что-то тлело — маленькое, неудобное, живое. Я три года держала это притушенным, под фразой «не выпендривайся», под ровным тоном, под конвертами. А оно за один день у чужой плиты разгорелось снова, как будто только и ждало, чтобы я перестала на него дуть.

Я не знала, кто такой Кремнёв. Не знала, что он умеет, чего боится, почему уронил нож, когда назвали моё имя.

Зато на моей доске лежали куски, которые я зачистила сама.

Слишком хорошие для функции.

Глава 4

Руки его я запомнила раньше лица.

Лицо он держал закрытым — туда смотреть было не на что. А руки работали в открытую, при всех, и я смотрела. Стояла на своих полутора метрах стали, чистила, подавала — и косилась, как косятся на чужой экран в метро: вроде не твоё, а глаз не отвести.

Он резал так, будто мясо само расходилось под лезвием. Без рывка, без нажима. Нож шёл по одной линии, кусок ложился точь-в-точь, без поправки. Я знала, сколько лет на это уходит. Я столько ещё не отстояла у доски.

Шеф не зря держал его в фаворитах. Понимать это было обидно. И всё равно я понимала.

* * *

Неделя в «Тигле» считалась не днями, а тем, кто как держится.

Доска у мойки обновлялась молча. Никто не видел, когда Шеф подходил к ней с мелом, — но фамилии иногда переезжали на другие станции, а раз кого-то спустили на овощи, и цех понял без слов: вниз. На овощи переводят не за провинность. За то, что в тебе перестали быть уверены.

Я считала чужие смены, как считала когда-то тикеты. Тот, постарше, с прямой спиной, держался ровно. Бледный мой ровесник плыл — руки затряслись на третий день, он торопился, ронял и ронял ещё больше. Я смотрела на него и узнавала тот самый страх, от которого сама уехала: страх человека, до которого дошло, что место больше него.

Глеб не плыл. Глеб цвёл. Каждую смену он отрабатывал как прослушивание: вставал так, чтобы Шеф видел его руки, отвечал на вопросы, которых не задавали, и ни разу — ни разу — не ошибался на людях. Раз он, проходя мимо моей станции, скользнул глазами по моему ящику с зачисткой и сказал, не останавливаясь:

— Чисто. Только медленно. Тут за красоту не платят.

И опять был прав. Прав до зубовного скрежета. Я за неделю научилась ненавидеть в нём именно это: правоту. Подлость ненавидеть легче. Он был тем, кем меня всю жизнь уговаривали стать: удобным, точным, без лишнего. И у него получалось.

* * *

В пятницу нас вдвоём бросили на сервис.

Полный зал. Тикеты лезли на планку быстрее, чем я успевала читать. Внутри у меня всё подобралось — знакомо, как дома, только планка тут длиннее, а права на ошибку нет совсем. Пахло жжёным маслом и кровью с разделки. Под рёбрами сидел мой обычный холод перед запаркой: тугой, рабочий, почти больной.

И вот тут я увидела, что такое контроль.

Марк не спешил. Все вокруг ускорялись, дёргались, роняли — а он держал один темп, будто у него своё время, отдельное от общего. Тикет приходил — он уже знал, что с ним делать. Мясо ложилось на чугун ровно тогда, когда надо, снималось тогда, когда надо, отдыхало под фольгой ровно столько. На часы он не смотрел. Он их как будто носил в себе.

Я подавала ему гарнир, соус, чистые тарелки — и ловила его ритм, как ловят музыку: сперва считаешь, потом перестаёшь считать, потому что уже внутри.

В какой-то момент он протянул руку, не глядя, — за щипцами. А щипцы уже легли ему в ладонь: я подала за секунду до того, как он потянулся.

Он замер. Совсем коротко. Взял, не сказал ничего. Но я уже знала эту его остановку — видела одну, над уроненным ножом. Что-то в нём отметило: угадала.

И под рёбрами опять стало горячо. Не от плиты.

* * *

Глеб в тот вечер стоял через пас, на своей станции, и успевал всё: и работать чисто, и держать зал словом. Когда я в запарке потянулась за чужой тряпкой не на свою сторону, он перехватил её первым, подал мне сам — с той своей лёгкой улыбкой, будто номер объявил:

— Держи, обвалочное дарование. Без меня тут пропадёшь.

Я не ответила. А Марк — ответил. Не словом. Он не поднял головы от мяса, но нож на секунду замер, и я услышала тот короткий выдох через нос, который у него выходил перед резким. К Глебу он так и не повернулся. Просто между их станциями, через весь пас, будто протянуло холодом, какого минуту назад не было.

Глеб это заметил. Уходя, он с той же улыбкой глянул сперва на Марка, потом на меня — и бросил Марку через пас, вполголоса, будто продолжая старую шутку: «Что, Кремнёв, ставка в силе?» Марк не ответил, даже головы не поднял. Глеб остался, кажется, доволен тем, что увидел.

Я списала это на их вечную грызню за первое место. Тогда я ещё многое списывала не на то.

* * *

Я стояла к нему боком, на тех же полутора метрах, и впервые за вечер заметила, какой он близко.

Жар шёл общий, от плиты, — но был и отдельный, от его руки, когда она оказывалась рядом с моей над чугуном. Вблизи на этих руках виднелись метки: старый блестящий ожог через предплечье, свежий, розовый, у запястья. Кухня метит своих. Он рук не берёг — резал, переворачивал, лез в самый жар, будто их у него запас.

Пахло от него не парфюмом — гарью, металлом, тёплой кожей под всем этим. Я ловила это между своими движениями и злилась, что ловлю. Пар от моей сковороды и от его сходился над общим бортиком, мешался в одну струю. А он ни разу не повернулся ко мне. Работал, будто меня нет. И всё равно держал локоть так, чтобы не задеть мой, — знал, где он, мой локоть, не глядя.

* * *

Я испугалась этого жара раньше, чем поняла, чего пугаюсь.

Я сорвалась сюда, чтобы перестать угадывать чужие руки. А стояла и угадывала. Ловила чужую прежде, чем она потянется. Только теперь — не «как ему удобно». Что-то другое, без названия. И без названия было страшнее.

Я заставила себя отвести глаза от его рук. Стала смотреть в свою доску, в свой соус, в свои тарелки. Подавать молча, не предугадывая. Пусть тянется и просит, как все.

Стало хуже. Без его ритма мои движения сбились, я в первый раз за вечер чуть не пустила тарелку мимо борта. Оказалось, я уже привыкла к нему — за один сервис. Тело привыкло. Это пугало отдельно от всего.

* * *

Сервис кончился к полуночи. Цех опустел, остались мы вдвоём да гул вытяжки.

Я драила чугун, он подписывал заготовки на завтра. Между нами — те же полтора метра и тишина, в которой каждый звук стал громким: скрип маркера, вздох вытяжки, вода.

— Сегодня ни одной не уронила, — сказал он вдруг. Не похвалил. Отметил, как отмечают результат.

— Я и не роняю.

— Все роняют. — Он закрыл маркер. — Первый месяц. Ты — нет.

Я хотела ответить сухо, в тон, как в прошлый раз. Но он посмотрел на меня — тем сканирующим взглядом, который, я уже заметила, означал, что человека пересчитывают, — и я почему-то промолчала. Только повела плечом.

Он кивнул, будто моё молчание сказало больше слов. Сунул маркер в карман — сумки под него он так и не завёл — и пошёл к выходу.

У двери остановился. Не обернулся.

— Не привыкай ко мне на станции, — сказал он в темноту коридора. — Шеф пару всё равно разведёт.

Я открыла рот — не знаю, что хотела сказать. Он опередил.

— Ты пока держишься не сама. Шеф видит не тебя — нашу связку. — Ровно, без нажима, будто читал погоду. — Разведёт — поедешь на овощи, как тот, бледный. И не спросит, угадываешь ты мою руку или нет.

И ушёл.

* * *

Я домывала цех одна и злилась — на него, на себя, на то, что фраза попала точно.

Не привыкай. Я-то думала, это я слежу за его руками. А он, выходит, всё это время видел, что я слежу. И сказал без злости. Предупредил, как предупреждают о горячем металле: увидел, что человек сейчас схватится по дурости, и бросил через плечо.

Домой я в этот раз почти бежала. Не от холода — холод был тот же, февральский, настоящий. От того, что под рёбрами не гасло.

Дома у меня было про себя одно простое правило: я не привыкаю к тому, что могут отнять. Конверты, расписание, Антон — всё устроено так, чтобы ничего нельзя было выдернуть внезапно. А тут за неделю привыкла к чужому ритму на чужой станции, к рукам, которые завтра поставят в пару с кем угодно.

Я легла и впервые за много ночей не стала разбирать завтрашний день по порядку.

Я разбирала, в каком месте сервиса он снова протянет руку — и угадаю ли я опять.

И за это злилась на себя больше всего.

Глава 5

Раз в две недели Шеф пробовал нас на вкус.

Не блюда — нас. Блюда были только поводом. Каждый стажёр ставил на пропуск одну тарелку, своё, без подсказок, и Шеф шёл вдоль ряда с тем самым красным маркером без колпачка. Пробовал, молчал, ставил балл на доске. Восемь граф, восемь фамилий. Цифру он не объяснял. Цифра объясняла всё сама.

Я узнала про дегустацию накануне, от Кати. Она поймала меня у мойки и зашептала, роняя из рук чужой половник:

— Главное — не умничай. Поняла? Бери, что любит Шеф, и делай ровно это. Прошлый раз Лёшка решил показать характер, положил какую-то пену из щавеля… — Катя округлила глаза. — Его цифру до сих пор в кошмарах видят.

— А что он любит, — спросила я.

— Правильное, — сказала Катя так, будто это и был ответ. И, подумав, добавила: — И чтоб не выпендривались.

Я кивнула. Слово было знакомое до зуда. Им меня кормили всю жизнь.

* * *

Я готовила говяжью щёку.

Долгое мясо, на которое нельзя соврать: или ты дал ему время, или не дал, и это видно с первой вилки. Я томила её всю ночную смену, снимала жир, доводила соус до того места, где он перестаёт быть жидкостью и становится плотью. Под утро тарелка вышла такая, какой я её хотела: тёмная, тихая, без единого лишнего штриха. Я смотрела на неё и впервые за неделю не мёрзла.

А потом начала сомневаться.

Слишком просто. Шеф любит, чтобы было видно работу, а тут — будто я ничего и не делала, мясо да соус. В голове закрутилось Катино: бери, что любит Шеф; не выпендривайся; покажи, что старалась. Может, надо что-то сверху. Зелёное, яркое, доказательство.

За минуту до того, как Шеф вышел, я не выдержала. Схватила бутыль с петрушечным маслом — тем самым, ядовито-зелёным, что держат для картинки, — и дрогнувшей рукой бросила мазок поверх тёмного соуса. Яркое по тёмному. Вот, я старалась.

Капля легла криво. Я поняла это в ту же секунду, как отняла руку: настоящая тарелка стала тарелкой, которая кричит «посмотрите на меня». Я потянулась стереть — поздно. Шеф вышел без четверти.

* * *

Он шёл вдоль ряда, как вдоль строя.

Глеб стоял первым — конечно, первым, он всегда оказывался там, где смотреть будут раньше всего. Тарелка у него была выстроена, как его ножи: каждый элемент на своём месте, по росту, с точностью до миллиметра. Шеф попробовал, подержал во рту, кивнул. Поднял маркер.

— Восемь.

Глеб не улыбнулся. Только плечи у него стали на сантиметр ровнее, будто цифру в него вкрутили и затянули.

Дальше пошло быстро. Шестёрка. Пятёрка. Кому-то — молчаливая тройка, и парень побелел так, что я отвела глаза: тройка тут читалась как дата отъезда.

Марк стоял через двоих от меня. Его тарелку я успела разглядеть: ничего показного, кусок мяса и тёмный круг соуса — и я с досадой поняла, что думала ровно про то же, только засомневалась и испугалась. Шеф попробовал. Помедлил. Попробовал ещё раз — единственный, у кого взял вторую вилку.

— Девять. — Маркер скрипнул. — Соус на грани. Ещё минута — был бы пересол. Ты знал.

— Знал, — сказал Марк.

— Поэтому девять, а не десять. — Шеф посмотрел на него чуть дольше, чем на других. — За то, что подошёл к краю нарочно. В сервисе так не делай. На дегустации — можно.

Это был не разнос. Это было что-то хуже для всех остальных: разговор. Шеф ни с кем не разговаривал. Он ставил цифру и шёл дальше. А тут стоял и спрашивал про технику, как спрашивают равного, и Марк отвечал коротко, не набивая цену, и между ними висело то, чего у меня с Шефом не было и, кажется, не предвиделось.

Дошло до меня.

* * *

Шеф взял вилку. Попробовал щёку. Лицо у него не двинулось — у него оно вообще не двигалось, и в этом был отдельный ужас: не на что смотреть, не за что зацепиться.

Он попробовал ещё раз. Молчал дольше, чем с другими. У меня кончики ушей загорелись раньше лица — всегда раньше, я и волосы поэтому ношу распущенными, чтоб не выдавали.

— Семь, — сказал он наконец.

Семь. Не три, не пятёрка-приговор. Крепко. Хорошо для первого месяца. И всё равно меня будто холодной водой окатило, потому что я-то знала, чего стоила эта тарелка и какой она вышла.

— Мясо без вранья, — сказал Шеф. Маркер скрипнул по доске. — А масло сверху — врёт. — Он тронул вилкой кривой зелёный мазок, отодвинул в сторону, будто лишнего человека с тарелки счищал. — Это у тебя что — подпись? Ты повар, а не художник. Красиво — это в музее. У меня тут едят, а не любуются. — Маркер он держал в руке, как держат нож. — В конце струсила, вот и всё. Оставила бы как есть — поставил бы восемь. А ты решила, я люблю погромче. Нет. Я люблю правильно.

Он пошёл дальше. А я стояла с горящими ушами и понимала, что он меня прочитал насквозь — не тарелку, меня. Я и вправду струсила. Перед самым концом перестала верить своему вкусу и начала угадывать чужой. И он снял с меня балл ровно за то, за что я всю жизнь себя хвалила: за умение подстроиться.

* * *

— А я думала, у меня хоть соус удался, — сказала я. Тихо, в стол, ни к кому.

Само вырвалось. Так у меня вырывается всегда не вовремя — сухое, короткое, мимо воли.

Катя, стоявшая рядом, фыркнула в кулак. Кто-то сзади хмыкнул. Даже у Шефа — я не поклянусь, но мне показалось — на секунду что-то дрогнуло в углу рта, прежде чем он дошёл до следующей тарелки.

Марк не засмеялся. Он смотрел на меня тем сканирующим взглядом, и я ждала, что сейчас он добавит — у фаворита с девяткой есть полное право добавить. Но он молчал. И это молчание было хуже любого слова: он не злорадствовал. Он просто видел то же, что Шеф, и не считал нужным повторять вслух.

Потом — тихо, чтоб слышала я одна, не разворачиваясь:

— Дело не в масле. Масло — это уже потом. Ты дрогнула раньше, рукой. — Короткий выдох через нос. — Я смотрю на руки. Тарелка была готова. Ты — нет.

И отвернулся к доске.

Самое обидное — он был прав. Точнее Шефа. Шеф увидел кривой мазок — что я сделала. Марк увидел руку — почему.

* * *

Домой я в этот раз шла медленно, через весь февраль.

Город к ночи выскоблило до костей. Дворники сбили снег с тротуаров под один ровный наст, фонари висели по линейке, окна гасли этаж за этажом, ровняя дом в глухую тёмную стену. Всё лишнее с улиц убрали, всё торчащее сгладили — осталась одна выверенная, удобная геометрия. Мне это нравилось. Я и сама собиралась сделать с собой ровно то же.

Холод был тот же. А внутри уже работало другое — и работало неправильно, я это потом пойму, а тогда приняла за решимость. Я не усомнилась в себе. Я не подумала: может, дело не во мне, может, эта система просто не про меня. Нет. Я подумала: в следующий раз я не дам им ни единого повода.

Я разберу, что Шеф ставит высоко, и буду делать ровно это. Я выучу его вкус, как выучила его маркер и его паузы. Перепишу свои тарелки под него, до последней крупицы соли. Стану такой правильной, что снять балл будет не за что.

Я лежала и составляла план, как составляла когда-то расписание по цветам. Аккуратный, разумный, надёжный. Мне было почти спокойно — впервые за неделю я знала, что делать.

Я закрыла глаза и стала переписывать завтрашнюю тарелку под чужой вкус. Засыпала почти счастливой — и не знала ещё, что переписываю себе самый длинный путь к двери.

Глава 6

Те две недели, что я ходила безупречной, контракт впервые оказался у меня перед глазами. Бумагой, в прозрачном файле.

Шеф приколол её к доске у мойки в понедельник. Лист в прозрачном файле, чтоб не заляпали жиром. Сверху — «Договор. Су-шеф. „Тигель“». Ниже пункты, оклад цифрой и пустая строка для подписи. Одна строка. Одно имя.

Он не сказал ничего — приколол и ушёл. Но за день весь цех по очереди, будто по делу, оказывался у мойки и косился на ту цифру. Я тоже. Она была втрое больше того, что я возила домой из бистро. На такую не считают проездной по конвертам.

Я косилась не одна — и смотрела не только на цифру. Смотрела, кто как смотрит.

Палыч, самый старший у нас — грузный, медлительный, с прямой спиной и тяжёлыми руками в старых ожогах, с лицом, выдубленным годами пара до цвета корки, — подошёл, глянул на оклад снизу вверх, как глядят на ценник, который не по карману, и хмыкнул. Он не метил в ту строку — он прикидывал, кто метит. Палыч в профессии давно и научился смотреть мимо блюда: на руки, которые его подадут. Людей он читал, как мясо, — по рукам, не по лицу, и говорил с человеком ровно столько слов, сколько тот наработал. Я видела, как он уже считает: за кем тут сила.

Тимур, бледный, мой ровесник, с обкусанными до мяса ногтями, подошёл следом — но смотрел не на лист. Смотрел, как смотрит Палыч. Он всё так делал: сверял лицо с тем, у кого спина прямее, и повторял — даже слова за ним повторял, чуть погодя, будто свои. Удобный. Из тех, кого система любит и не запоминает.

Рита — сдержанная, замкнутая, с лицом, которое держит всё при себе, — к доске не подошла вовсе. Стояла у своей станции и чистила лук, ровно, споро, не роняя ни одного лишнего движения, будто никакого листа в файле на кухне нет. На оклад не глянула ни разу. А вот на Глеба, когда он встал у доски, — глянула. Коротко, исподлобья, и тут же обратно в лук, будто и не было. Я тогда не придала значения. Все смотрели на цифру и на пустую строку, и только она смотрела на человека.

А Глеб не косился. Глеб стоял у доски прямо и смотрел на пустую строку так, будто там уже его фамилия, просто чернила не высохли. Без жадности. Спокойно. Как смотрят на своё.

Меня в этом раскладе не было. Никто не глянул в мою сторону. Без злости. Просто не считали. Я была под чертой, а под чертой не прикидывают, кто заберёт подпись. И задело это сильнее низкого балла. Балл — про тарелку, его отыграешь. А тут отыгрывать нечего: меня просто не было в чужой арифметике, как нет в смете гвоздя, который и так выпадет.

* * *

— Видала оклад? — Катя возникла рядом, с круглыми глазами. — Я бы за такое… — Она не договорила, что бы сделала за такое, но по лицу было ясно: что-то слегка незаконное. — Хотя не в окладе суть. Суть — ты потом не «девочка из бистро». Ты повар «Тигля». На всю жизнь. С этим уже не стирают.

Она сказала «не стирают» и сама не услышала, что сказала. А меня будто холодом протянуло под рёбрами — там, где я держу то, чего не показываю.

* * *

Ночью я раскладывала конверты — аренда, еда, метро, «на чёрный день». И впервые поняла, чем для меня была та пустая строка под договором.

Это конверт, который перестанет быть нужен.

Я три года откладывала на чёрный день, потому что знала: он придёт. Меня отовсюду рано или поздно выписывают — с любой кухни, из любой удобной жизни, как стирают мел с доски. А имя в той строке значило место, с которого не стирают. Насовсем.

Я убрала конверты обратно в ящик. Спать расхотелось.

* * *

Наутро я пришла раньше, чем собиралась, — и кухня была не пустая.

Марк уже стоял у доски. Плиты ещё не разогрели, цех стыл, а он стоял перед тем самым листом в файле и смотрел на пустую строку для подписи. Не как смотрят на приз — без жадности, без азарта. Долго. Так смотрят на единственную открытую дверь, когда остальные за спиной уже закрылись.

Он меня не услышал. Я отступила за угол и не вышла, пока он не отошёл к станции и не взялся за нож. Чего он боялся, что у него за спиной такого, что место су-шефа стало не целью, а укрытием, — я не знала и не спросила бы. Но это я видела ясно: он хочет ту строку не так, как хотят повышения. Он хочет её, как хватаются.

* * *

К своей доске я встала с трезвой, неудобной мыслью.

Нас восьмеро, а подпись — одна. И каждый тянется к ней за чем-то своим, спрятанным под кителем. За чем тянусь я, я уже знала. Краем видела, за чем — Глеб. Теперь — за чем Марк.

Строка была одна.

Я взяла нож и стала резать — лучше, чище, чем вчера. И всё равно знала: на доске у мойки я пока не у той строки. Я под чертой.

Глава 7

Две недели я была безупречной.

Я разобрала Шефа, как разбирают рецепт на граммы. Что он берёт первым, на чём задерживает вилку, какое слово роняет, когда доволен, — а доволен он бывал редко, и тем дороже стоило каждое. Я переписала свои тарелки под него. Сняла всё, что торчало, всё, что было моё. Резала по линейке его вкуса. Ночами, когда руки уставали, я повторяла про себя: ещё правильнее, ещё чище, ещё тише — и тогда не за что будет снять балл.

Я делала ровно то, что всю жизнь умела лучше всего. Стирала себя, чтобы понравиться.

И мне стало почти спокойно. Так бывает спокойно в клетке, когда выучил её размеры наизусть.

* * *

Тот сервис был открытый.

Раз в месяц «Тигель» сажал в зал гостей — настоящих, платящих, — и кухня работала на виду, за стеклом. Шеф сказал об этом накануне, двумя фразами, как всегда.

— В пятницу — зал. И один из вас в пятницу уедет. — Он обвёл нас взглядом, не задерживаясь ни на ком. — Кухня не растёт без обрезки.

Восемь. Минус один. Я повторяла это, пока шла сорок минут в пятницу, и впервые радовалась, что замёрзла: холод снаружи заглушал тот, что внутри.

«Тигель» с улицы ничего не обещал. Глухой фасад без вывески, матовые окна в изморози, у дверей ни огонька, ни меню — только номер дома да решётка вентиляции, из которой валил пар в мороз. Снаружи — мёртвая стена. Внутри за ней ревели восемь огней. Дом был устроен, как тут всё: то, что горит, наружу не показывают.

В цеху, наоборот, было жарко. Открытый сервис — это жар: восемь плит враз, пламя из-под сковород, пар, чужие локти, гость за стеклом, который видит твои руки и не видит твоего страха. Я встала на мясо, рядом с Марком, на свои полтора метра. Он правил нож — туда, обратно, в одном ритме, будто весь зал его не касался.

— Сегодня не угадывай, — сказал он, не глядя. — Сегодня просто работай.

Я не поняла тогда, к чему это. Поняла позже.

И пошёл зал.

Открытый сервис идёт быстрее обычного: гость за стеклом ест глазами, и каждая твоя заминка у него на виду. Тикеты полезли на планку, Шеф читал их вслух ровным голосом, без нажима, — и этот ровный голос подгонял сильнее любого крика. Восемь человек, локоть к локтю у раскалённых станций, и каждый знал: один к ночи снимет фартук.

Я работала. Руки нашли темп раньше головы — мясо на чугун, отдых под фольгой, соус на грани и снять. Рядом Марк держал своё время, отдельное от общего, и я, как ни запрещала себе, ловила его ритм краем тела. Он ничего не угадывал. Он знал. Я пыталась так же, но под рёбрами всё равно щёлкал счётчик: чужой вкус, чужая вилка, чужой балл.

За стеклом текла другая жизнь: бокалы, смех, тёплый свет. Стекло не пропускало ни звука. Только наш жар — и их покой, в трёх сантиметрах друг от друга.

* * *

Глеб работал первым номером, на горячих закусках, у всех на виду.

Он был хорош так, что на него было больно смотреть. Ни одного лишнего движения, спина прямая, тарелки уходили на пропуск одна в одну. Когда Шеф проходил мимо и бросал короткое — Глеб отвечал раньше, чем тот договаривал, и кивок Шефа доставался ему едва заметный, но доставался.

Я смотрела на Глеба и думала: он делает ровно то же, что делаю я. Стирает себя под чужой вкус, угадывает сигнал раньше сигнала. Мы с ним из одного теста. Так почему ему — кивок, а мне всё время кажется, что я не дотягиваю?

Разница была. Я её чувствовала, но назвать ещё не умела. У Глеба под правильностью не пряталось ничего. У меня пряталось — и Шеф, кажется, чуял это сквозь сталь.

И не один Шеф на него смотрел. Палыч, когда сбился ритм на раздаче, бросил вопрос про соус не в общий гомон, а Глебу — через головы, как спрашивают у того, кто за главного. Глеб ответил, не подняв глаз от доски. Палыч кивнул и пошёл делать, как сказали. Я отметила это краем и тут же забыла — в запарке не до раскладов. Зря забыла.

* * *

Моя тарелка вышла безупречной.

Та самая щёка, но теперь вычищенная до состояния учебника: ни одного мазка от себя, ни одной вольности, всё, как любит Шеф. Я несла её на пропуск и впервые не боялась. Я знала: придраться не к чему. Я сделала всё правильно.

Шеф взял вилку. Попробовал. Поставил тарелку обратно — медленно, и от этой медленности у меня загорелись уши.

— Чисто, — сказал он. Негромко. В открытом сервисе он голоса не повышал — ему хватало того, что все вокруг невольно стихали, чтобы услышать. — Технично. Правильно. — Пауза. — Настолько правильно, что тошнит.

— Шеф, я…

— Здесь нет повара. — Он не дал договорить. — Я ем тарелку-призрак. Каждый грамм выверен под меня, чтобы я не нашёл, к чему придраться. И не к чему. Потому что и придираться не к чему — тут пусто. — Он тронул вилкой край тарелки. — Я вижу не повара. Я вижу калькулятор. Ты сложила в столбик мой вкус и подала мне результат. Мне не нужны за плитой счётные машинки. — Он впервые назвал меня по имени, и от этого стало холоднее, чем от фамилии: — Гостю плевать на меня, Соня. И на тебя. Накорми его собой. А если, кроме как для того, кто тебя оценивает, готовить не умеешь, — тебе не сюда.

И тут я мазнула глазами по залу.

За стеклом, в тёплом жёлтом свете, сидел человек. Немолодой, в хорошем пиджаке. Он как раз смеялся чему-то, поднося ко рту вилку, — запрокинул голову, блеснул бокал. Он не видел меня. Не видел доски, маркера, того, как у меня в эту секунду рушится всё. Для него за стеклом шёл вкусный приятный вечер.

Вот тогда мне и стало по-настоящему дурно. Не от слов Шефа — от этого стекла. По одну сторону мой апокалипсис, по другую — сытый смех, и между нами три сантиметра прозрачного, через которые не докричаться. Я была животным в витрине, и витрину протирали к ужину.

И в ту же секунду, поверх дурноты, мелькнуло чужое, незваное.

Шеф ведь только что сказал: накорми его собой. Я посмотрела на этого немолодого человека в пиджаке — как он подносит вилку, смеётся, ждёт просто вкусного вечера, — и вдруг увидела не свидетеля моего провала. Человека с вилкой. Он будет это есть. Ему нет дела ни до моей черты, ни до баллов, ни до того, кто кого тут вычеркнул. Ему надо, чтобы было вкусно.

На один удар сердца мне захотелось готовить для него. Накормить. Тёплое, странное, не отсюда.

И я уронила эту мысль, не удержав. Между мной и тем столом стояло стекло, красная черта на доске и Шеф с маркером, и для них всех я готовила, чтобы выжить, а не чтобы кто-то поел. На «накормить» у меня не было ни сил, ни права. Рано. Я даже толком не поняла, что это было. Запомнила — как запоминают вкус, которому пока нет названия.

Самое страшное — Шеф был прав. Это и держало меня пригвождённой к доске: я не могла даже про себя сказать «несправедливо». Несправедливо было, что при всех, что так. По делу было — всё остальное.

* * *

Марк стоял в полуметре. Он всё слышал. И — не вовремя, стыдно до сих пор — весь этот полуметр я чувствовала правой стороной кожи: пока Шеф при зале снимал с меня слой за слоем, кожа на правом боку знала, что он близко и тёплый, и отзывалась не на Шефа. Меня растирали словами в порошок, а по боку шло встречное тепло, которому в ту минуту не было ни места, ни оправдания. Одно от другого не отделялось.

Он не повернулся. Не вступился — да я и не ждала, с чего бы. Он продолжал резать, рука шла по той же линии, лицо никакое.

И только один звук. Короткий выдох через нос — тот самый, что я научилась узнавать раньше, чем понимала, к чему он. Я уже знала: так у него выходит наружу то, чему он не даёт выйти иначе.

Я не поняла тогда, что это значило. Записала на счёт усталости, духоты, чего угодно. Только много позже, перебирая этот вечер по кускам, я уперлась в этот выдох и не смогла его никуда деть. Он не вступился. Но ему это стоило.

Тогда мне было всё равно, чего ему это стоило. Мне горело лицо, и я доделывала сервис на одних руках, потому что голова отключилась.

* * *

Уехал Лёша.

Тот самый, бледный, что в прошлый раз получил тройку и побелел. Шеф не устраивал сцены. В конце сервиса просто провёл красным маркером по доске — поперёк фамилии, одной чертой, как вычёркивают строку в списке покупок. Лёша снял фартук сам. Никто не подошёл. Кухня не помнит имён — он сам нам это обещал в первый день, и вот сдержал.

Я смотрела, как он развязывает фартук. Руки не слушались — он трижды промахнулся мимо узла. А его станцию за спиной уже гасили: кто-то снял с огня его сотейник, прибрал доску, будто Лёша ушёл час назад, а не стоял ещё тут. Вот как это здесь. Без скандала. Без слёз. Конфорку гасят, черту проводят — и человек пропадает из кухни быстрее пара. Я поймала себя на том, что меряю глазами, сколько шагов от моей станции до двери. Тем же холодком, каким когда-то считала конверты.

И мелькнуло, не вовремя: а куда они потом деваются — те, кого отсюда стёрли? Лёша вон растворился за дверью, будто и не стоял. Большинство так и пропадало без следа. Но ходил по цеху и другой слух, вполголоса: кое-кто оседает тихо — за рекой, в спокойных местах, где гость ест, а не смотрит, как тебя режут на просвет. Правда ли, я не знала. Тогда мне было всё равно. Запомнила просто так — как запоминают дверь, на которую не собираются смотреть.

Семеро. Часы пошли вслух.

И в ту же минуту, ещё не отмыв станций, кухня начала пересчитываться. Не вслух — по движениям.

Палыч, домывая, бросил через плечо Глебу что-то про завтрашний завоз, и Глеб ответил, и они кивнули друг другу, как кивают свои. Раньше про завозы Палыч спрашивал у Лёши — Лёша был дольше всех, знал поставщиков. Лёши не стало час назад, и место «того, кто знает» уже занял Глеб. Без выборов. Просто туда качнулось.

Тимур подтянулся сам собой и встал чуть позади Глеба — там, где стоят за спиной у того, на кого ставят. Рита прошла к своему ящику, не примкнув ни к кому: на Глеба не глянула, на меня тоже, но мимо меня прошла чуть медленнее, чем мимо стены. Я списала это на усталость.

Меня в новый расклад не внесли. Не вычеркнули даже — просто не внесли. Семеро стояли, и шестеро уже знали, кто из них теперь центр, а седьмая, я, осталась сбоку от их счёта, как Лёшина погашенная конфорка, которую ещё не оттёрли.

И вот тут, глядя на вычеркнутую фамилию, я впервые по-настоящему испугалась — не за Лёшу. За то, что вся моя арифметика рассыпалась. Я ведь сделала всё правильно. Я две недели не позволяла себе ни одной вольности. Я была удобной, чистой, послушной — и меня всё равно размазали по стеклу при гостях. А Глеб, который делал то же самое, прошёл с кивком.

Правильность не спасла.

Я стояла с этой мыслью, как стоят с осколком в ладони: ещё не больно, но уже знаешь, что будет. Всю жизнь я верила в одно — будь хорошей, будь удобной, и тебя оставят. Сегодня это в первый раз не сработало. И трещина пошла не по тарелке. По мне.

* * *

У выхода меня перехватила Катя.

— Так, — сказала она, хватая меня за рукав мокрой рукой. — Стоп. Не реви.

— Я не реву.

— Вот и не начинай, у тебя уши горят, это предвестник. — Она оглядела меня, как механик заглохшую машину, и вдруг сделалась серьёзной, безо всякой трескотни. — Слушай сюда. Тут всё просто. Сталь, огонь, Шеф, цифры. Тебя будут стачивать каждый день, пока не останется ровно столько, сколько им удобно. Поэтому держи всегда при себе что-нибудь своё. Глупое, ненужное — неважно. Главное — только твоё. Иначе сточишься в ноль и не заметишь.

Я ничего не ответила. Просто сунула руку в карман кителя и нащупала её — гнутую чайную ложку, которую вожу с собой из съёма в съём столько лет, что уже не помню себя без неё. До этой минуты я и не знала толком, зачем её таскаю.

— У меня есть, — сказала я.

Катя глянула на мой сжатый в кармане кулак, не спросила что. Кивнула, будто я сдала экзамен.

— Вот и молодец. Держи крепче.

Ложка лежала у бедра под выглаженным, застёгнутым под горло кителем, по форме «Тигля». Гнутая, потемневшая, кривая, она лежала как инородное тело, как контрабанда: всё на мне было правильное, отутюженное, в линию — а в кармане прятался уродливый кусок металла, который ни в какую линию не вставал. Я прижала карман ладонью. Чтобы не выпала. Чтобы никто не увидел.

Всю дорогу я несла её в кармане и думала не о Шефе. О выдохе через нос в полуметре от меня.

Ложка грелась у бедра. Маленькая, кривая, не по форме. Первое, что у меня в «Тигле» было — только моё.

Глава 8

Гости ушли к полуночи, и стекло из витрины снова стало просто стеклом.

Зал погасили. Без жёлтого света и чужих голосов «Тигель» опять сделался тем, чем был на самом деле, — холодным бетонным ящиком, в котором стихал жар. Один за другим уходили все: кто переоделся быстро, кто медлил у дверей, ловя, не позовёт ли Шеф. Шеф не позвал никого. Он ушёл первым, провёл маркером по доске поперёк Лёшиной фамилии — и всё.

Я осталась драить станцию. Мне нельзя было домой, пока сталь не станет зеркалом, — не по правилу, по мне: если я сейчас остановлюсь, меня догонит всё, что я весь вечер держала на руках.

Руки были заняты. Голова — нет. И в голове по кругу шло одно: тарелка-призрак. Калькулятор у плиты. Я вижу не повара. Я тёрла бортик до боли в запястье и думала: вот оно, я доигралась в правильную девочку до того, что меня не стало даже на собственной тарелке.

Я не плакала. У меня вместо слёз загораются уши — и они горели весь вечер, так что слёзы, считай, уже вышли.

* * *

Марк не ушёл.

Он стоял у нашей станции, на своих полутора метрах, и доделывал последнее: снимал с огня небольшую сковороду, где томились обрезки — то, что не идёт гостю, хвосты вырезки, которые в хорошей кухне не выбрасывают, а доводят для своих. Запах от них шёл такой, что у меня под рёбрами свело. Я с утра ела только хлеб. Чай в буфете и хлеб. Желудок узнал этот запах раньше, чем я успела сделать вид, что мне всё равно.

Он не сказал ни слова про разнос. Я ждала — он же предупреждал, прямо перед сервисом: не угадывай, просто работай. А я сделала наоборот, зажалась насмерть, и он имел полное право это припомнить. Любой бы припомнил.

Он молчал. Снял сковороду, дал мясу осесть. Потом, не глядя на меня, отрезал кусок, кинул себе в рот — и вторым движением отрезал ещё один и пихнул его по стали в мою сторону. На голую сталь, без тарелки. Не «угощаю». Не «тебе надо поесть». Просто двинул кусок ближе ко мне и отвернулся к своей доске, будто меня тут и нет.

Я взяла. Уже потом сообразила, что не поблагодарила, — а тогда просто взяла и съела, обжигаясь, стоя, как ел он.

Двое чужих людей ели руками с одной голой стали, не глядя друг на друга, как едят, чтоб не спугнуть. Нелепее ужина у меня в жизни не было.

Тёплое. Солёное ровно настолько, сколько надо. Мясо, которому дали время, и я это время языком чувствовала. Первое горячее за весь вечер, за всю неделю, кажется. Оно прошло вниз и где-то под рёбрами растопило тот ледяной комок, который я весь сервис принимала за собранность.

И вот тут, в тёплом, меня и повело. Не к слезам. К тому, чтобы перестать держать спину.

* * *

— Я знаю, что ты скажешь, — сказала я. Хрипло, давно не говорила вслух. — Что ты предупреждал.

— Не скажу. — Он подписывал заготовки на завтра. Маркер скрипел. — Ты сама уже сказала. За меня.

— Тогда зачем предупреждал, если знал, что не послушаю.

Он не ответил сразу. Дописал, закрыл маркер.

— Я не знал, что не послушаешь. — Он помолчал. — Я думал, ты другая. Сегодня проверил. Оказалось — пока такая же, как все. Жмёшься под того, кто ставит балл.

Сказано было не зло. Хуже — ровно. И попало туда же, куда утром попал Шеф, только Шеф бил при всех, а этот — в пустой кухне, тихо, и оттого глубже.

— А ты не жмёшься, — сказала я. — У тебя девятка и кивок. Тебе легко не жаться.

— Мне не легко. — Он впервые поднял на меня глаза. — Просто мне уже нечего ронять.

Я не поняла тогда, что он сказал про себя — а он сказал про себя больше, чем за все дни. Поняла позже. Тогда я только услышала, что «ты другая» он произнёс в прошедшем времени, как о том, во что верил, да разуверился, — и мне почему-то стало важнее вернуть это, чем доесть.

* * *

Я потянулась за его доской — машинально, привычка, напарник по станции убирает за двоих. В ту же секунду он потянулся за своим ножом.

Руки встретились над сталью.

Его предплечье легло на моё. Тыльной стороной, кожа к коже, на одну секунду, на полторы. Я знала эту кожу на ощупь раньше, чем тронула, — за неделю я столько раз смотрела на эти руки, что они уже жили у меня под веками. И вот они оказались тёплыми. Глупо, но я почему-то не ждала, что он будет тёплый. Сталь, нож, ровный голос — а кожа живая и горячая, как у всех.

Мы не отдёрнулись.

Касание длилось дольше случайного. На лишнюю секунду. Между нами на этих полутора метрах весь вечер копилось сопротивление — его «ты другая», мой стыд, запах мяса, запрет, который Шеф вбил нам в первый день, — и всё это разрядилось вот тут, в полоске кожи на запястье. Меня будто прошило от руки до затылка.

Он отнял руку первым.

И перед тем как отойти — выдохнул. Тот самый короткий выдох через нос. Я знала его наизусть: так у Марка выходит наружу то, чему он не даёт ход. Но всю неделю этот выдох стоял перед резким словом — а сейчас за ним не было слова. Он выдохнул и шагнул назад. Просто отступил, будто отдёрнул руку от того, обо что можно обжечься.

Я впервые услышала этот звук не как угрозу. Как цену.

* * *

— Иди домой, — сказал он. Уже от своей станции, спиной. — Поздно.

— Сталь не зеркало ещё.

— Соня. — Он не обернулся. — Домой.

Второй раз за день меня назвали по имени. Утром это было холоднее фамилии. Сейчас — наоборот. Одно и то же имя, и я уже не понимала, какому из них верить.

Я сняла фартук. У двери оглянулась — он стоял к залу лицом, к тёмному стеклу, и правил нож, туда-обратно, в том самом ритме, будто ничего не случилось. Но руку, которой касался моей, он держал чуть на отлёте от доски. Не работал ею. Я заметила и сделала вид, что не заметила.

* * *

Я шла домой и не чувствовала холода.

Мороз стоял тот же, злой, февральский. Под ногами визжал укатанный снег, изо рта валил пар, на перилах у подъезда наросла наледь — всё то, от чего я ёжилась всю неделю. А сегодня оно до меня не доставало. Будто между мной и городом легло что-то тёплое и не пускало стужу к коже.

В кармане кителя грелась гнутая ложка. Я нащупала её, сжала в кулаке. Контрабанда. Что-то, что не по форме, спрятанное под застёгнутым воротом, — и теперь рядом с ложкой во мне лежало ещё одно такое же: полоска чужого тепла на запястье, которую тоже некуда было деть и нельзя было показать.

Я весь вечер думала, что меня сегодня уничтожили. Шеф уничтожил девочку, которая верила, что правильностью можно купить, чтобы тебя оставили. Правда: её больше не было.

А по дороге домой поняла другое. Стало страшнее, чем от Шефа.

Уничтожили одну. А разбудили — другую. Ту, что стоит в пустой кухне, ест с руки тёплое мясо и не отдёргивает запястье. Ту, которой нельзя — запрет, прошлогодняя пара, дверь, в которую уже вышел сегодня Лёша. Ту, которую отнять у меня будет больнее всего, потому что я только-только её нашла.

Я сжала ложку в кулаке и шла, не разбирая дороги. Под рёбрами не гасло.

Глава 9

После сервиса бригада уходила на задний двор.

Не каждый раз — но в те вечера, когда отпускало, кто-нибудь говорил «по чаю?» или тряс пачкой, и они тянулись к чёрному ходу, за кухню, в бетонный карман между стеной и мусорными баками. Там курили, грели руки о стаканы, переругивались без злобы. Там, я потом поняла, и складывалась настоящая кухня — не у плит, а вот тут, в десяти шагах от них, на холоде.

Меня не звали.

Не гнали — просто проходили мимо, как мимо вешалки. «По чаю?» говорилось в воздух, и воздух почему-то всегда стоял с другой стороны от меня.

* * *

Я домывала станцию последней. За мной это уже водилось.

Чёрный ход подпёрли ящиком, чтоб не хлопал, и в щель тянуло холодом и дымом. Изнутри — жар остывающих плит за спиной, снаружи — февраль, и между ними я, с тряпкой, у своей мойки. Я не подслушивала. Я просто оказалась там, где слышно.

И через эту щель было видно их во дворе. Пар изо ртов, оранжевые точки сигарет, стаканы. И Глеб — в середине.

Не во главе. Глеб не вставал в центр, центр сам собирался вокруг него.

* * *

Тимур сунулся было прикурить — и не нашёл чем; зажигалка щёлкала вхолостую.

Глеб, не глядя, протянул свою. Тимур прикурил, кивнул, вернул. Мелочь. Огонь на холоде. Но я смотрела через щель и видела, как эта мелочь легла: Тимур теперь стоял к Глебу ближе, чем минуту назад.

— Холодрыга. Так и завоз проспим, — буркнул Палыч в пространство, ни к кому.

— Вот-вот, проспим, — подхватил Тимур на полтакта позже, будто сам додумался, и покосился на Глеба: смешно вышло или нет.

— Рыба к семи. Кто примет. — Палыч не спрашивал даже, ронял в воздух.

Никто не рвался. Минус два в семь утра — не подарок.

— Я приму, — сказал Глеб. Легко, ровно, будто это и не услуга вовсе.

Палыч расслабил плечи — снялась забота. Посмотрел на Глеба так, как смотрят на того, кто берёт на себя: с благодарностью, которая завтра вернётся преданностью. А Тимур уже кивал — Глебу, рыбе, всему сразу, как кивают за главным.

Я стояла с тряпкой и считала, как меня же научил Палыч — не блюдо, а человека. Глеб не покупал их. Он им помогал. Огонёк, ранний завоз, подсказанный соус. По мелочи, вроде бы даром. И за каждую мелочь к нему примыкали ещё на полшага. Он собирал цех не силой — удобством. Тем самым, на которое всю жизнь ставила я.

* * *

Вот это меня и подкосило — не то, что не зовут.

А то, что зовут как раз удобного. Я всю жизнь думала: будь полезной, будь лёгкой, не мешай — и тебя возьмут в круг. И вот круг, и в середине его — самый удобный из нас, и круг растёт. Значит, дело не в удобстве. Дело в том, что удобство Глеба чего-то стоит другим, а моё — нет. Я была удобной впустую. Тихой так, что меня не находили даже глазами.

Под рёбрами стало пусто и холодно — холоднее, чем тянуло из щели.

* * *

Одно я через щель приметила и тогда не поняла. Пока Глеб собирал двор, Рита не встревала в общий гомон — но отвинтила крышку термоса, плеснула горячего и молча поставила ему под руку, на приступок. Не сказала «на, погрейся». Просто поставила и отвернулась. Глеб подхватил на полуслове, отпил, не глянув, чьё, — он и не думал, что у горячего есть хозяин. А Рита смотрела, как он пьёт, одну секунду дольше, чем смотрят на коллегу.

Рита вышла из круга первой.

Выплеснула остаток чая на бетон, мимо баков, и встала чуть в стороне, спиной к их разговору, лицом к глухой стене. Не куксилась — просто ей, видно, тоже хватало этого круга недолго. Докуривала одна.

Уходя обратно, она прошла через кухню мимо моей мойки. Я думала — мимо, как все. А она у самой двери приостановилась, глянула на мою отмытую досуха станцию — единственную отмытую в цеху — и сказала, ни тепло, ни холодно:

— Ты всегда последняя моешь, — сказала она. Ровно, будто отметила погоду.

— Привыкла.

— Оно и видно. — Она оглядела меня без всякого тепла на лице. — Сталь блестит, а ты серая. Мой меньше, спи больше. Лук тебя дождётся, не гордый.

И ушла в раздевалку. Всё. Но это было первое за вечер, что кто-то сказал в мою сторону, а не в воздух. Я зачем-то запомнила.

* * *

В дверях, спиной к улице, нарисовался Глеб.

Он не выслеживал — шёл в туалет или за солью, не знаю. Увидел меня у мойки, тряпку, пустой цех. И сказал — ровно, без подколки, чистую правду:

— Шла бы домой. Завтра тоже смена.

Помощь. Опять помощь. По-доброму. Он и со мной обошёлся, как с Тимуром: подал то, что мне сейчас нужно, — отпустил домой. Только Тимура этим он привязывал, а меня — выписывал. «Иди отдыхай» означало «тебе тут уже нечего ловить, ты не в гонке». Я была не соперник, которого гонят. Я была усталая девочка, которой по-доброму советуют не засиживаться.

— Домою — пойду, — сказала я.

Он пожал плечами и ушёл. Не нарочно. В том и беда, что не нарочно.

* * *

Я домыла и не пошла.

Достала из кармана кителя свою гнутую ложку, подержала в кулаке. Холодная. Маленькая, кривая, не по форме. Я стояла с ней в пустой кухне и думала: в круг во дворе мне не войти тем, чем я входила всюду. Удобной меня туда не возьмут — там уже есть удобный, и лучше меня.

Чем же тогда.

Ответа у меня не было. Было только одно тёмное, незнакомое упрямство: если в их арифметике меня нет, придётся вписать себя самой. Не словом — нечем мне пока говорить с этим цехом. Руками. Тарелкой. Тем единственным, чего у меня не отнять и в чём я не пустая.

Я убрала ложку в карман и вышла в февраль одна, с другой стороны от их двора. Их голоса ещё доносились из бетонного кармана. Я не стала обходить, чтоб попрощаться. Незачем прощаться там, где с тобой и не здоровались.

Но шла я не как побитая. Шла как человек, которому впервые ясно показали, где он стоит, — а это, оказывается, уже немало. Спиной ты к стене или нет, ты хотя бы знаешь, где стена.