# Фанфик

Даня Старк

Я встречаю человека по имени Сон. Он рассказывает мне свою историю. Потом я пересказываю его историю.

Сон может путешествовать по нашим снам и собирать по кусочкам свободу. В каждом моменте он проживает разные жизни. Когда-то он рыцарь. Когда-то - превращается в оборотня. Он берёт от жизни самое интересное, чтобы рассказывать было нескучно.

Он умеет летать. Он сам мне рассказывал. Так он путешествует между снами.

Я пересказываю его историю.

P.S. Он просил этого не делать.

### Пролог

Эту историю поведал мне сам её главный герой, когда мы встретились во сне.

Он представился Сон. Но не потому, что был корейцем. Просто он умел путешествовать по снам – как своим, так и чужим – и в каждом проживал мгновения, полные свободы, приключений и боли, преодолевая которую, он приобретал настоящую свободу – часть за частью.

Но всё это слишком заумно и скучно. Нет ничего лучше глагола «показывать» и слова «фантазия». Вместе они образуют слово шоуфан. Шоуфаном мы и будем заниматься ближайшую страницу. И потом продолжим это делать, когда фаншоуменом станет Сон. А он будет им с первых страниц. Но рассуждать скучно. Плести паутину из слов легко, когда она плетётся из образов. Поэтому скорее перейдём к моей встречи со Сном.

...Я шёл по тропинке. Было темно из-за густых деревьев и высоких кустов, которые росли вдоль неё. Пока ничего необычного. Обыкновенный вход в лес, куда часто ходят за грибами. (И приносят немного на дне корзинки. Зато часы впечатлений.)

Я вошёл в лес. Вдохнул свежий запах листвы и пошёл вперёд. Сзади пролетела электричка. Я пропустил её свист мимо ушей и продолжил идти.

Вскоре появилась опушка. Я шагнул на неё и сел на поваленное дерево. Обычно я боюсь садиться на деревья, пни, ступеньки подъездов. Однако здесь я сел – легко и беззаботно, как будто на стул.

Я огляделся, убедился, что никого нет, и стал смеяться на весь лес. Я заставил себя рассмеяться, но через секунду смех сам полился из моего горла. Я даже закачался на месте, схватившись за живот. В тот момент я был похож на психа в смирительной рубашке.

Но я не был сумасшедшим. Я просто хотел высвободить эмоции там, где их никто не увидит. Я просто хотел посмеяться наедине с самим собой. Никто бы не разделил моего настроения.

А потом вдруг появился Сон, и я понял, что ошибался.

Кусты шевельнулись, я мгновенно прекратил смеяться и встал с дерева с максимально невозмутимым видом.

Чёрный человек – в чёрной ветровке, спортивках, сапогах, кофте с капюшоном, надетым на голову, – вышел на опушку и поглядел на меня.

Нас разделяло шагов десять.

– Это ты смеялся? – спросил он с невозмутимым видом.

– Нет, – как можно искреннее, ответил я и повторил: – Нет. Я не смеялся. Сам только прибежал сюда, чтобы посмотреть, кто это так громко смеётся...

– Кому это так хорошо?.. – перебил меня человек.

– Психу какому-то.

– Нет, не думаю, – его глаза наполнились любопытством. – А даже если и психу, то я рад за него. Когда человеку хорошо, он добрый. Значит, и к нему хочется быть добрее. Тебя заряжают позитивом, ты сам улыбаешься и становишься добрее. Разве так могут только психи? Я имею в виду: наполнять других добротой.

Он подошёл ко мне и сел на поваленное дерево.

Я опустился рядом.

За весь наш дальнейший разговор он ни разу не посмотрел мне в глаза. Я тоже делал это редко, потому что излишне стеснительный. Но всё же пару раз непроизвольно мои глаза поворачивались к нему. Он так и глядел перед собой, словно говорил совершенно обычные вещи.

– Хорошо здесь в лесу, – завёл он беседу. – Недушно. Просторно.

– Да.

– Как давно сюда ходишь?

– Лет десять.

– По грибы?

– Да, обычно. Но сегодня просто решил прогуляться. Здесь правда хорошо. Недушно. Просторно.

– Да… Скажи честно, это ты смеялся?

Я помялся, прежде чем ответить, и украдкой поглядел на него. Что мне было ответить? Он прижал меня к стенке. Я мог бы врать до последнего. Только что бы это изменило?

– Гм, – признался тогда я. – Это я смеялся.

– Почему сразу не сказал? Разве так никто не делает?

Я уставился на него:

– В каком смысле?

– Все, когда остаются одни, начинают смеяться. Ты не знал, что ли? Сначала смех выходит тяжело, потом становится легче. Когда ты один, не хочется выглядеть ханжой, который думает только о деле. Другие смеются в компании. А ты тоже так хочешь. Вот и ходишь сюда, чтобы выпускать смех, а потом возвращаться и улыбаться. Смех выходит, и остаётся на лице улыбка, напоминающая, что он был и может быть ещё.

– Но, если не приходить сюда и сдерживать эмоции, – продолжал человек через мгновение, – они взорвутся внутри тебя, и ты уже никогда не сможешь показать себя людям. Себя доброго и весёлого, я имею в виду. Ведь эмоции самоуничтожатся – как птицы, которых заперли в клетке без корма.

Подул ветер. Очень тихо. Шууууух... Покачались ветки, упали шишки. Листья сорвались и закружились в воздухе. Они даже блестели.

– Давай вместе посмеёмся? – предложил вдруг человек.

Я повернулся к нему:

– Давай. Вдвоём веселее.

И мы начали смеяться. Громко на весь лес.

А потом он рассказал, что путешествует по снам – своим и чужим, – и поведал историю.

– Ты можешь звать меня Сон, – сказал он. – Я расскажу тебе свою историю.


«Я» становится Сном. Повествование от первого лица продолжается.

### Часть I


### Глава I. Начало

Я сидел у реки и набирал воду в большие канистры. Искать её где-то ещё занятие не из лёгких. Поэтому я беру канистры, спускаюсь к реке и набираю воду. Мутную, зелёную, грязную. Но по-другому никак.

У меня две пятилитровые канистры. Раньше я ходил с четырьмя, но понял, что ходить к реке достаточно интересно и можно делать это почаще. Хоть какое-то разнообразие в жизни. Прогулка – под дождём, снегом, солнцем – лучше всего успокаивает и наполняет интересом. Я всегда любил дома и деревья вокруг меня. Дома – красивые. Деревья пахнут росой.

Набрав воду, я поднимаюсь по ступенькам наверх и иду по набережной. Я иду домой. Слева от меня большая крепость на громадном острове посреди реки. Справа здания и заборы.

Светит солнце. В конце марта я рад его видеть. В этом году потеплело пораньше и снег растаял в самом начале месяца. Очень свежо и свободно. И совсем не холодно.

Я иду по набережной и радуюсь погоде. Канистры с водой кажутся легче.


В квартире пусто. Самое ценное там я. Может показаться, что я свободен. На самом деле так оно и есть. Я же научился летать…

Я запираю дверь, чтобы никто не смог ворваться ко мне и одним лишь криком вернуть в город. Я хочу летать дольше. Иногда я мечтаю делать это всё время. И, может, когда-нибудь мечта сбудется.

...Я выхожу на кухню. Беру бумагу и спички.

...В жестяной бочке разведён костёр, поперёк бочки лежит палка, на которую подвешивается котелок.

Я переливаю в него воду из первой канистры – половины как не бывало – и жду, когда закипит.

Пить некипяченую воду опасно. Чайковский проверил на себе.

Когда поднимается пар, я снимаю котелок и даю ему остыть. Сам пока тушу костёр и ухожу разжигать его в другой комнате.

А через несколько минут возвращаюсь, переливаю воду из котелка в стакан и ухожу с кухни.

Пересекая коридор, я оказываюсь в другой комнате. В ней есть только кровать с тумбочкой сбоку и горящая бочка. Я закрываю дверь. Я прохожу к кровати, ставлю стакан на тумбочку, снимаю одежду – куртку, кофту, ботинки, джинсы, – и в одних трусах и футболке ложусь под одеяло.

Я делаю глоток воды, возвращаю стакан на место и закрываю глаза.

Постель ещё не прогрелась.

Но я засыпаю.


Когда в мире происходит апокалипсис, вы не умираете и остаётесь жить в постапокалипсисе, становится трудно думать о чём-то кроме выживания. Постапокалиптический город похож на поле битвы.

Только война давно закончилась. А битва продолжается.

Разрушенные дома – временем и бегством из них людей, – разбитые асфальты, пыльные окна и машины... Я жил в Карантинной зоне. Там улицы были целы. Но я любил прогуляться до забора, что ограничивал Зону, и видел другой Петербург за ним. Свободный, но разрушенный.

Если мертвецы коса смотрели на меня, им в головы стреляли пограничники, которые стояли на вышках со снайперскими винтовками. На самом деле они гасили зомби не из-за меня. Не из-за того, что те коса на меня смотрели. Просто не убивать их они не могли. Они же пограничники. Враг должен быть далеко от границы.

У себя в Зоне мы называли мертвецов нелюдями.

И в один день их столпилось слишком много у наших ворот. Они ворвались в наш дом.

Я не знаю, почему это произошло. Ни с того ни с сего – атака!

Вот и жителей уже нет. Карантинная зона переживает второй апокалипсис.

После апокалипсиса будет новый постапокалиптический кусок Петербурга и пустота. (Война закончилась.)

...В Зону прорвались нелюди. (Вижу всё, будто опять там оказался.)

Они разрывают сетку забора и вбегают внутрь. Какой-то новый – эволюционировавший – вид особей. Теперь они чуть хуже чувствуют запахи жертв и слышат звуки – нам рассказывали, что чувствовать и слышать они могут хорошо, и, живя за пределами Зоны, я действительно убедился, что они подрастеряли эти навыки. Но зато бежать они теперь могут не только трусцой, как раньше – когда они впервые бросились за мной в самый первый день апокалипсиса. Теперь они бегают очень быстро. А в тот день, когда прорвались в Зону, бежали ещё быстрее, словно атлет на стометровке.

Очень молодые особи. Молодые особи.

Люди спасались от них, разбегались в стороны. Я видел их страх перед мертвецами. Они боялись мертвецов, как цунами.

Наш Байи́ шёл ко дну...

В тот день на площади проводили собрание. Выступал губернатор. Он как раз заканчивал речь, когда вдалеке показалась стая. Нелюди растянулись в ширину всей улицы и бежали, стремительно сокращая расстояние между нами.

– Спасайся, кто может! – прокричал губернатор и спрыгнул со сцены. Он тут же был задавлен, как мышонок слонятами, испуганными жителями, которые бросились в рассыпную с площади.

Я видел, как моих товарищей жрали нелюди. Мертвецы прыгали им на спины, валили на землю и жрали-жрали-жрали. Впивались гнилыми зубами жителям в руки, животы, ноги, шеи, щёки. Отгрызали уши, носы, хуи...

То были мои товарищи.

Я им не помог.

Но мне было страшно, чтобы им помочь. Вот я и бежал вперёд; старался без оглядки.

Нелюди жрали всех – стариков, женщин, детей... То были мои товарищи.

Я всё бежал вперёд.

Наконец-то показался забор – в нём была дыра, через неё можно было пролезть в остальной город. Мгновенно в моей голове Зона и Петербург за её пределами поменялись местами – в смысле, я стал считать остальной Петербург своим домом. Из Зоны мне хотелось скорее убраться, как будто с полигона.

Позади меня бежало ещё человек 20-30. По одному их настигали нелюди: бежать нужно было долго, а главное – очень быстро. Поэтому в конечном счёте у забора оказалось только два человека.

Я быстро нырнул в дыру в заборе, вскочил с асфальта и поспешил уже дальше.

– Стой! – крикнул мне вслед парень (примерно мой ровесник). Он тоже вылез наружу, однако его куртка зацепилась за сетку забора. Как-то совсем неудачно она закрутилась, и, чтобы высвободить её, необходимо было потратить секунд пятнадцать. Столько времени у парня не было. Но если бы я... До нелюдей было метров десять. Расстояние стремительно сокращалось.

– Помоги! – В глазах парня был только страх. Как же мы с ним оказались беспомощны. Почему-то мне повезло, а ему нет.

Он протянул мне руку, когда я повернулся к нему. Нелюди были не так уж и близко. Я мог бы успеть. Достаточно было просто протянуть ему руки.

И вытащить.

Всё это я вспоминаю, уже проснувшись. Мой сон заканчивается на его крике: «Помоги!».

Я замешкался тогда. Заминка сыграла серым блядям на руку.

Я сделал шаг, но к тому времени нелюди подошли совсем близко и уже вцепились в парня.

Увидев это, я развернулся и побежал что было сил вперёд. Относительно себя я не мешкал.

Я удалялся всё дальше от Зоны.

Чтобы не слышать его крики.

Чтобы не слышать...

Я был в своих мыслях.