Татьяна Алхимова
Люмпены Маренго

Почему сегодня?

Я родился в день цвета маренго. Всю ночь шёл дождь, а когда приближающееся утро подарило надежду, капли его превратились в пелену тумана. Под ногами, над головой, за окнами большой больницы и в глазах матери отражался цвет асфальтовой безнадёжности, едва подкрашенный бликами голубой вывески. Моё появление на свет сопровождалось гулкой тишиной, нарушаемой быстрыми, уверенными шагами неонатолога и короткими фразами акушерки. Мать, ещё молоденькая, тщедушная – наивная душа в слабом теле – не смогла проронить ни звука, задушенная суточной усталостью и безнадёжностью положения. И я, её сын, тоже молчал. Смотрел на белый, туманный больничный мир маренговыми глазами.

Странно верить в удачу или счастье, если жизнь начинается со звонкого шлепка и заливистого плача боли. Я дышал, я видел и слышал, но не хотел оповещать округу о собственном появлении. Округе-то всё равно, а те, для кого сие событие имеет значение, и без истошного детского крика рано или поздно узнают о случившемся. Только никто меня не спросил. Как не спрашивали никого из тех, кто рискнул явиться на свет.

Своих родителей я не заслужил: они оказались слишком добрыми людьми, любили меня и делали всё, что требовалось, и даже больше. Отведённые государством три года для установления связи ребёнок-мать, матушка моя использовала как положено, всю себя отдавая любимому чаду. Кормила меня грудью, купала в тёплой, подсоленной воде, делала массажи и показывала разноцветные погремушки. По утрам вывозила гулять в ближайший к дому сквер, а по вечерам выставляла коляску на балконе, чтобы сон у её малыша был крепким и здоровым. Она без устали варила овощи и перетирала их в пюре, запекала яблоки, разминала в кашицу бананы; пела песенки и читали прибаутки, ласково гладила по головке перед сном; вязала чудесные шапочки и носочки. Между ужином и ежевечерней ванной её сменял отец. С ним тоже было хорошо: он показывал мне, что есть в нашей квартире и не боялся приучить к рукам; строил кривые рожицы и что-то говорил серьёзное.

Конечно, я сам этого не помню, но из рассказов родителей собрал целый фильм и готов поклясться, что именно так всё и было. Да и фотографии не врут – на них я выглядел счастливым, упитанным ребёнком.

Часто, когда город заметает снегом и приходится кутаться во всё подряд, я вспоминаю наши вечера за просмотром альбомов и непременно тёплые, ностальгические улыбки. Лучшего отца и мать нельзя было желать. И мне жаль, что в сыновья им достался именно я, а не кто-нибудь другой. Мой младший брат и ещё более младшая сестра, – гораздо лучший выбор. Они хотя бы не считают, что живут в дрянном мире, и что окружающий их фарс, лицемерие и жестокость, – неискоренимы.

Я же, понаблюдав семнадцать лет за течением времени, за людьми и проявлениями их душ, принял решение бороться за себя. Но прошлое моё не так интересно, как настоящее, и оборачиваться – дурной тон. Особенно если ты там, где я. На дне.

Сегодня – день Маренго. День, когда из материнской утробы появился я, пропитанный дождём, меланхолией и нежеланием участвовать в суете, определяющей жизнь. И теперь, имея возможность остаться в стороне от всего, что не просто угнетало, а ломало, что мешало видеть реальность и создавать своё, пульсирующее, тёплое, понятное, не ограничивая себя ни в мыслях, ни в поступках, ни в чём ином, – теперь, – я могу сказать, что родился по-настоящему.

Впервые я убежал из дома в пятнадцать. Без особых на то причин: с родителями не ругался, в школе проблем не испытывал, с одноклассниками дружил, младших домашних не обижал. Просто встал утром, посмотрел в окно на первый чистый снег, белый-белый, как альбомный лист у брата на столе, и понял, что хочу оставить на нём свои следы, хочу проложить тонкую ниточку собственной дороги. И чтобы дорога эта вела непременно в будущее, о котором не имел ни малейшего представления.

Так что, вытряхнув из рюкзака учебники, я сложил туда самое необходимое: немного сэкономленных карманных денег, книгу, которую читал (кажется, это были рассказы По), пару носков, термос с чаем и шапку. Никто и не подумал, что я отправился в дальний путь, а вовсе не в школу. Младшие болели – мама была занята ими, а отец, как обычно, от подъезда пошёл направо, тогда как тропинка к школе вела через левый бок двора и детской площадки.

Выбравшись из двора, я не пошёл вдоль домов, а перебрался по переходу на другую сторону улицы, усердно делая вид, будто иду на автобусную остановку. С неё мы чаще всего доезжали до детской поликлиники – и если бы мне встретились на пути одноклассники, то никакого удивления не испытали бы. Но мне никто не встретился. Виной тому оказался первый снег или удача – не так уж и важно. Гораздо важнее то, что пока я смотрел в окно на мокрый город, лениво выбирающийся из ночной темноты, чувствовал себя совершенно счастливым. Безотчётно. Я только что не порхал. Тремор сердца передавался ладоням, и мне не терпелось выскочить на улицу.

Был ли у меня план? Нет. И сорокаминутная поездка в автобусе не помогла его рождению. Быстро написав классной руководительнице, что я застрял у врача и, скорее всего, сегодня в школе не появлюсь, – поплёлся дальше. В школе знали, что дома – филиал лазарета, и это давало мне фору в несколько часов. Я спустился в метро и доехал до конечной.

Район незнакомый, с огромными прогалами между жилыми домами и шумом МКАД, тактично заглушённым широким шоссе, как бурная река, вытекающим из него. Кое-как отыскав кишку перехода, перекинутую через автомобильный поток, я сошёл на землю и двинулся в сторону от города. Хотя город всё ещё меня преследовал: плотная, цветная застройка районов за чертой Москвы не давала шанса опомниться, и минут через пятнадцать я уже почти бежал, чувствуя непривычное удушье.

Наверное, мой приличный вид ребёнка из хорошей семьи не мог смутить ни единого человека в тот день. Может, именно благодаря этому, все попутки, которые я отчаянно ловил, утрамбовывая грязь на обочине, непременно останавливались, и какое-то время ноги отдыхали.

Голова моя тогда была пуста. Я и в самом деле ни о чём не думал, сидел рядом с водителями и смотрел в окно, даже не на дорогу, потому что всю жизнь боялся вида убегающего под капот асфальтового полотна. А за окном тянулся след от моего будущего – оно было так далеко, тогда как я всё ещё здесь, тащился неведомо куда и страшно боялся сбиться с пути. Кое-где виднелись белые пятна снега, больше похожие на плесень, но в целом пейзаж удручал однообразием оттенков и пустотой. Кипящий котёл города не дотянулся до этих мест, и я невольно молился, чтобы обратного никогда не случилось. Зачем?

Город – машина. Так всегда говорил папа, особенно если кто-то из новеньких у него на работе, приехавший покорять столицу, разочаровывался, выгорал и сбегал туда, где попроще. Мама в ответ на это смеялась и говорила, что весь мир – машина, люди – лишь маленькие винтики, а некоторые – шестерёнки; и что в этом нет ничего страшного. Когда деталь ломается, её меняют на новую. Отец начинал злиться и холодно бросал привычную фразу «я женился на циничной женщине», а после тут же расплывался в улыбке и ласково целовал её. Раньше меня это забавляло, и только недавно я понял, как они оба были правы.

У нас в школе, в кабинете труда для мальчиков, есть большой пластиковый ящик с треснувшей крышкой. Он стоит в самом углу за верстаком, и туда скидывается весь хлам: ржавые гвозди, саморезы с обломанными кончиками, тупые ножницы и обрезки проволоки, – в общем, всё то, что отслужило свой срок или сдалось на пути к цели. Учитель, Валерий Петрович, каждый раз, когда ему нужно что-то для казни (а проще говоря, для примера, – что может случиться, если…), он просит кого-нибудь из ребят покопаться на «дне мироздания», то бишь отправиться к ящику и достать оттуда некондицию. Забавно, что теперь и я…

В тот день, аккурат к концу восьмого урока, я был уже далеко от Москвы, где-то на полдороги до Казани, или чуточку ближе. Когда начало смеркаться, позвонила мама. Я честно ответил, что погуляю пару часиков с друзьями и буду к ужину. Эта ложь далась мне с лёгкостью, видимо, потому, что в первый раз. Раньше причин и желания врать близким не существовало.

Будущее всё ещё было далеко, а я стоял у продуктового магазина в неизвестном городке и пытался высчитать, хватит ли мне денег на еду и какой-нибудь приют. Приют! Наивный пацанчик. За попыткой пролезть на ночёвку в полуразвалившийся гараж меня и схватили слишком бдительные местные жители. Так я и оказался в полицейском участке, угрюмый и молчаливый. Сказать было нечего. Вещи у меня отобрали, но то ли из жалости, то ли по другой причине, за решётку не посадили. Примостившись на дряхлом стуле, я старался не дышать – рядом стоял пухлый полицейский, на ремне которого болталась кобура с настоящим пистолетом. За столом устало заполняла бумажки женщина средних лет. Изредка она поднимала на меня взгляд, задавала вопросы и качала головой, когда снова не получала ответа.

Отец примчался под утро, почти с рассветом: взъерошенный, небритый и растерянный. А я-то ждал, что он будет страшно зол и, может, впервые в жизни накричит. Но ничего такого. На самом деле, я не знаю, что происходило за закрытыми дверями коридора, и как так вышло, что нашли меня моментально. По телеку и в интернете всегда писали, что отыскать сбежавшего человека сложно, что нужно собирать поисковые отряды, подключать МЧС и всё прочее.

Домой ехали молча. Я сидел сзади и всю дорогу рассматривал собственные ладони. Отец ничего не спрашивал и ничего не говорил. Между нами разрастался густой лес, страшные чёрные деревья тянули свои пушистые лапы друг к другу, запутываясь, сгущая тьму, не оставляя ни щёлочки для яркого солнечного света. Мой удел – чаща, а отца – опушка.

В тот день я впервые увидел мальчишку, с которым позже нас сведёт судьба: он сидел в приёмном отделении напротив меня, пока наши родители пытались разобраться с документами. Копна волнистых, едва вьющихся волос, длиной до плеч, ясные, узкие глаза, формой своей повторяющие рисунок блаженной полуулыбки. Ему было от силы лет двенадцать, и полосатый лонгслив казался тюремной пижамкой, надетой на невсебешного заключённого. Я так долго пялился на него, что даже позабыл, где находился. Рассматривать паренька оказался крайне интересно, хотя бы потому, что лицо его выражало нечто невозможное к описанию словами. Минут пять спустя он лукаво мне подмигнул и, подхватив рослого, худощавого отца за руку, вышел на улицу.

Мы же ещё какое-то время провели в полиции и вернулись домой ближе к ночи. Я ждал скандала, ждал чего-то яркого и запоминающегося, уже представлял, как буду всю последующую жизнь вспоминать этот вечер со стыдом или смехом, но вышло наоборот. Ни стыда, ни смеха, ни чувства вины – меня будто отключили или оставили там, у магазина, в тёмной и сырой ночи. Младшие уже спали, справившись с температурой, мама пила чай на кухне и с такой тоской посмотрела на меня, что я опустил взгляд в пол, но снова наткнулся на собственные ладони. В них не было ничего, что я хотел бы видеть: ни книги, ни судьбы.

Отец махнул рукой и спрятался в душ. Я стоял перед старым обеденным столом, напоминающим толстый, зажаристый блин. Тикали часы на стене, смежной с моей комнатой, – я занимал самую маленькую в квартире, но зато отдельную. Ради этого родители пожертвовали собственным спокойствием и перебрались в бывшую гостиную. Любовь, обращённая ко мне, лишила их приватности, идиллии совместных ночей и возможности побыть в одиночестве. А я сбежал. И на вопрос мамы «почему» не смог ничего ответить.

Она осторожно вздохнула, налила мне крепкого чая и подтолкнула к стулу.

– Выпей. Есть, наверное, хочешь?

– Нет, – соврал я.

– Я солянку приготовила.

– Мам.

– Хорошо, что тебя так быстро нашли. Ты понимаешь, чем всё могло обернуться?

Я промолчал.

– Не понимаю. Подростковый бунт? Плохая компания? Но это ведь не то. Не о тебе.

– Не то.

– Ладно. Давай поговорим завтра?

– Как скажешь.

– Отец выйдет из душа, иди ты. А потом спать.

– И ключи оставь мне, – из-за спины раздался усталый голос отца. – Вторая бессонная ночь никому не нужна.

– Я не собираюсь убегать.

– Угу… Поэтому и сбежал вчера. Да? – он хмыкнул и подошёл ко мне с протянутой рукой. Я вытащил из кармана тяжёлую связку и опустил в его ладонь. – Спасибо. Мы обязательно поговорим утром. Для начала – между собой. Не знаю, что ты пытался нам сказать этим поступком, но должен понимать, что это было подло: твои брат и сестра болеют, мама от них отойти не может, замоталась. В школе, я уточнял, – у тебя нет никаких проблем. И мы вроде бы не имели с тобой конфликтов. Возможно, есть какие-то другие причины. Подумай над объяснением, хорошо?

– Подумаю.

– Ладно, оставь его, – мама поднялась и, осторожно улыбнувшись мне, подхватила отца под руку, чтобы увести в спальню. – Спокойной ночи.

Если отец надеялся, что я действительно стану обдумывать свою речь, то он ошибся. В ту ночь я лежал без сна в мягкой, свежей постели и рассматривал потолок: на него падали неверные отсветы уличного фонаря, с которым злобно играл ветер. Просыпались мелкие. Слышно было, как к ним по очереди вставали родители. Иногда соседи сверху включали воду в ванной или смывали унитаз – тогда я разбирал смутное бормотание труб. Мне виделись глаза мальчишки из отделения: соседство проказливого взгляда с тоскливой, безликой глубиной. Если он тоже беглец, то что оставил позади? И зачем?

Может, он, как и я, просто понял, что надо уходить. И сделал это? Раньше я никогда не думал о незнакомых мне людях так много. Хватало родителей и брата с сестрой, одноклассников и других ближайших родственников, ребят со двора. Конечно, интерес проявлялся и к историческим личностям, о которых рассказывали в школе, и к музыкантам с актёрами, но всё это не казалось чем-то реальным, таким, как тот мальчишка. Может, это случилось потому, что я встретил его вне привычных ситуаций, увидел на другом фоне и под другим углом освещения. Он врезался в память навечно, и каждый день выходя на улицу, я искал его среди толпы.

Наутро, кстати, никакого разговора не последовало: отец спешно отправился на работу, чтобы компенсировать пропуск из-за моих поисков; а мама честно призналась, что «не хочет форсировать» и «говорить мы будем тогда, когда соберёмся вместе». Вместе мы собирались ото дня ко дню за ужином, реже – за завтраком. Но бесед не сложилось. Кто знает, посчитали родители меня безнадёжным или списали побег на подростковые заскоки; или не нашли в себе сил разбираться в причинах; или сыграло роль ещё что-то, мне неизвестное. Но спустя месяц все будто позабыли о моей выходке, и между нами воцарился привычный мир, понимание и протянулись тёплые руки всепрощающей любви.