# Надежда: Автобиография

Папа Римский Франциск

Папа Римский Франциск (Хорхе Марио Бергольо), первый в истории понтифик из Нового Света, обладал огромным чутким сердцем, полным сострадания к человечеству. Эта автобиография, которую можно назвать духовным завещанием, создавалась более шести лет и стала первой автобиографией, написанной понтификом. Он рассказывает о своем жизненном пути: от семьи итальянских эмигрантов и детства в многонациональном Буэнос-Айресе до избрания папой и руководства Католической церковью.

Франциск вспоминает юность, поиск призвания и поворотные моменты, которые определили его судьбу, и честно говорит о своих решениях, сомнениях и спорах. Через эту историю он говорит о мире, в котором мы живем сегодня: войнах, миграции, экологическом кризисе и переменах в обществе.

Это не только история жизни, но и ответ на вопрос, как жить дальше, когда привычные опоры исчезают. Надежда здесь не ожидание, а действие: не закрываться в страхе, а идти к другим и вместе строить будущее. Книгу дополняют редкие фотографии, включая личные и ранее неопубликованные материалы, предоставленные самим автором.


Особенности

Уникальные фото из личного архива понтифика и Ватикана, не публиковавшиеся ранее.


Для кого

Для тех, кто интересуется личностью понтифика и историей XX столетия.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)


Переводчик: Мария Кульнева

Редактор: Юлиана Пшениснова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Елена Биткова, Марина Угальская

Верстка: Максим Поташкин

Источники фотографий: Фотоархив Папы Римского Франциска, Ватикан; DEA/Biblioteca Ambrosiana/De Agostini/Getty Images; Olivier Morin/AFP Photo/ East News; Courtesy Sergio Rubin/Clarin/AFP Photo/East News (3); Vatican Pool/ Getty Images (2); Juan Ayala/AFP Photo/East News; Franco Origlia/Getty Images (3); Bergoglio Family/AFP Photo/East News; Vatican Media/AFP Photo/East News; Franco Origlia/Jesuit General Curia/Getty Images; Daniel Vides/NA/AFP Photo/East News; Vincenzo Pinto/ AFP Photo/East News (2); Osservatore Romano/Vatican Media via Vatican Pool/Getty Images; Jaroslaw Maciej/Alamy/Legion-Media; Vatican Media/Legion-Media; Vatican Media via Vatican Pool/Getty Images; Independent Photo Agency/Alamy Live News/ Legion-Media (2); Andrea Bonetti/Greek Prime Minister’s Office via Getty Images/ Getty Images; Lior Mizrahi/Getty Images; Osservatore Romano/Vatican Media via Vatican Pool/Legion-Media (2); Buda Mendes/Getty Images; Michael Kappeler/ dpa Picture-Alliance via AFP/East News


© 2025 Mondadori Libri S.p.A., Milano

Published by arrangement with ELKOST International literary agency, Barcelona

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *


Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

> Честны и прямы – таковы они есть:

> Ясен их ум и тверда их рука,

> Говорят они мало, но знают о чем.

> Пусть идут не спеша, но пройдут сквозь века.

> Нино Коста (пьемонтский поэт)

> …Именно так вступает в нас будущее, чтобы стать нами еще задолго до того, как оно обретет жизнь[1].

> Райнер Мария Рильке

> Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая и кимвал звучащий[2].

> 1Кор. 13:1

## Введение. Все рождается, чтобы расцвести

Книга моей жизни – это рассказ о пути надежды, который неотделим от истории моей семьи, моего народа и всех детей Божьих. На каждой странице, в каждом шаге это также книга тех, кто шел вместе со мной, кто был до нас и придет после.

Автобиография – это не частная история, а багаж. Память не только то, что мы помним, но и то, что нас окружает. Она говорит не только о прошлом, но и о будущем. Память – это настоящее, которое никогда не уходит окончательно, как сказал один мексиканский поэт. Кажется – вчера, а на самом деле – завтра.

Люди говорят «жди и надейся», и недаром в испанском языке слово esperar означает одновременно «надеяться» и «ждать». Но надежда – это прежде всего добродетель, подталкивающая вперед, и двигатель перемен; напряжение, которое объединяет память и утопию, чтобы в будущем воплотить мечты в реальность. И если мечта начинает меркнуть, нужно вернуться назад и оживить ее в новых образах, черпая надежду из тлеющих углей памяти.

Мы, христиане, должны знать: надежда никогда не обманывает и не предает – все рождается, чтобы расцвести вечной весной.

И в конце мы скажем лишь одно: я не помню ничего, где не было Тебя.

## Пролог

> Очевидцы рассказывали, что почувствовали мощный толчок, как при землетрясении. Все плавание сопровождалось сильной зловещей тряской: «Крен был такой, что нельзя было поставить на стол чашку с кофе – опрокинется». Но этот толчок напоминал взрыв бомбы. Пассажиры повыскакивали из салонов и кают, высыпали на палубы, не понимая, что происходит. День клонился к вечеру, лайнер держал курс к берегам Бразилии, к Порту-Сегуру. Это была не бомба, скорее глухой раскат грома. Судно продолжало движение, но его ход стал безумным, как у взбесившегося коня: оно кренилось все сильнее и теряло скорость. Один человек, несколько часов продержавшийся в океане на обломке дерева, потом вспоминал, что ясно видел, как отвалились гребной винт и вал. Винт, по рассказам выживших, пропорол корпус, оставив зияющую рану; вода хлынула внутрь потоком, затопила машинное отделение и вот-вот должна была залить трюм – видимо, водонепроницаемые переборки не сработали как следует.

> Говорили, кто-то пытался заделать пробоину металлическими листами. Тщетно.

> Говорили, оркестранты получили приказ играть дальше. Без остановки.

> Судно кренилось все сильнее, сгущалась тьма, море бушевало. Когда стало ясно, что никакие заверения и уговоры на пассажиров больше не действуют, капитан приказал заглушить двигатели, включил сирену и радисты передали первый сигнал SOS.

> Сигнал бедствия приняли несколько судов: два парохода и даже трансатлантические лайнеры, оказавшиеся неподалеку. Они тут же поспешили на помощь, но не могли подойти близко, так как высокий столб белого дыма грозил взрывом котлов.

> Капитан через мегафон все отчаяннее пытался призвать людей к спокойствию и руководил спасательной операцией, отдавая приоритет женщинам и детям. Но когда опустилась ночь – непроглядная ночь новолуния – и электричество на борту отключилось, положение стало катастрофическим.

> Спустили спасательные шлюпки, но крен судна стал критическим. Многие лодки тут же пошли ко дну, ударившись о борт, другие оказались ветхими и непригодными: они набирали воду, которую пассажиры вычерпывали собственными шляпами. Третьи, взятые с боем, опрокидывались или тонули от перегруза. На судне было много ремесленников и крестьян из долин и с равнин, которые впервые в жизни видели море и не умели плавать. Молитвы смешивались с криками.

> Началась паника. Пассажиры падали за борт или бросались в море и тонули.

> Некоторых охватило отчаяние. Кого-то, как писали местные газеты, заживо сожрали акулы.

> В этом хаосе то и дело вспыхивали ссоры и драки, но и проявлений мужества и самопожертвования хватало. Один молодой человек помог десяткам людей и ждал своей очереди прыгнуть за борт в спасательном жилете, когда увидел старика, который молил о помощи, так как не умел плавать и не нашел места в шлюпке. Юноша отдал свой жилет старику, прыгнул вместе с ним в воду и попытался доплыть до ближайшей лодки. Он отчаянно греб, когда из волн раздались тревожные крики: «Акулы! Акулы!» Кровожадные хищники напали на парня. Мужчине с одной из шлюпок удалось втащить его на борт, но раны оказались смертельными. Вскоре он скончался.

> Когда выжившие рассказали его историю, вся Аргентина была потрясена. На родине героя, в провинции Энтре-Риос, в честь него назвали школу. Он был сыном пьемонтского эмигранта и аргентинки, ему только что исполнился 21 год. Его звали Анаклето Бернарди.

> Задолго до полуночи корабль уже полностью заполнила вода. Он встал вертикально носом вниз и с последним оглушительным, почти звериным стоном затонул на глубине более 1400 м. Многие свидетели подтвердили, что капитан оставался на борту до конца, приказав уцелевшим музыкантам играть Marcia Reale («Королевский марш»)[3]. Его тело так и не нашли. Не подлежит сомнению, что перед самым погружением корабля раздались выстрелы, как говорят, произведенные офицерами. Сделав все возможное для спасения пассажиров, они решили избежать мучительной смерти в воде.

> Некоторые шлюпки добрались до ближайших судов и вместе с лодками, спущенными с других кораблей, спасли несколько сотен человек.

> Поиски тех немногих, кто еще держался на воде, продолжались до глубокой ночи. Когда перед рассветом к месту трагедии подошли бразильские пароходы, в живых уже никого не осталось.

> Корабль длиной более 140 м в начале века был гордостью итальянского флота. На этом престижном трансатлантическом лайнере путешествовали маэстро Артуро Тосканини, писатель Луиджи Пиранделло, Карлос Гардель – легенда аргентинского танго. Но те времена давно миновали. Война, износ, небрежность и скверное обслуживание сделали свое дело. Теперь судно называли «плясунья» из-за его плачевного состояния. Когда, к недоумению капитана, корабль отправился в свой последний рейс, на борту находилось более 1200 пассажиров, в основном эмигранты из Пьемонта, Лигурии и Венеции, а также из Марке, Базиликаты, Калабрии.

> По официальным данным итальянских властей, в катастрофе погибло чуть больше 300 человек – как утверждалось, преимущественно члены экипажа. Но южноамериканские газеты приводили цифру почти вдвое больше, включая нелегальных пассажиров, несколько десятков сирийских эмигрантов и работяг из итальянской глубинки, которые отправились в Южную Америку на зимний сезон.

> Власти всячески скрывали и преуменьшали масштабы крушения лайнера, который вошел в историю как итальянский «Титаник».

Не могу сказать, сколько раз я слышал историю об этом корабле, носившем имя дочери короля Виктора Эммануила III, которой также была уготована трагическая гибель в концлагере Бухенвальд много лет спустя, незадолго до окончания другой страшной войны.

«Принцесса Мафальда»… Историю о ней рассказывали в нашей семье. Передавали из уст в уста в квартале. Эмигранты по обе стороны океана слагали о ней песни: «Из Италии на “Мафальде” уплывали больше тысячи пассажиров… Отцы и матери тянули руки к детям, исчезавшим в волнах…»


Мои дедушка с бабушкой и их единственный сын Марио – мой будущий отец – купили билеты на тот корабль, который вышел из Генуэзского порта 11 октября 1927 г. и взял курс на Буэнос-Айрес. Но не сели на него. Как ни старались, они не успели распродать свое имущество. В итоге семье Бергольо[4] пришлось скрепя сердце обменять билеты и отложить отъезд в Аргентину.

Вот почему я сейчас здесь.

Вы не представляете, сколько раз я благодарил Божественное провидение.

## 1. Прилипни язык мой к гортани…

Наконец они отправились в путь.

Дедушке с бабушкой удалось продать свое скромное имущество в пьемонтской деревне, и они поехали в Генуэзский порт, чтобы сесть на корабль «Юлий Цезарь». У них были билеты третьего класса в одну сторону. Они долго ждали, пока закончится посадка пассажиров первого класса и очередь дойдет до третьего. Корабль вышел в открытое море, последние огни маяка – старой Лантерны – растворились за горизонтом, и они поняли, что больше никогда не увидят Италию. Придется начинать все заново на другом конце света.

Было 1 февраля 1929 г. Та зима выдалась одной из самых суровых в столетии: в Турине столбики термометров опускались до 15 градусов ниже нуля, в других регионах – до 25. Федерико Феллини в одном из своих фильмов назвал 1929-й годом великого снегопада[5]. Всю Европу, от Уральских гор до Средиземноморья, покрыл толстый слой снега, щедро запорошило даже купол собора Святого Петра.

После двух недель плавания с остановками в Вильфранш-сюр-Мер, Барселоне, Рио-де-Жанейро, Сантусе и Монтевидео лайнер наконец причалил в порту Буэнос-Айреса. Моя бабушка Роза, несмотря на 30-градусную жару и высокую влажность, по-прежнему не снимала красивое пальто, в котором уехала из дома. По тогдашней моде она украсила его воротником из лисьего меха, а за подкладкой зашила все деньги, что у них были. Бабушка продолжала носить пальто, словно униформу, даже когда они сошли на берег и, задыхаясь, продвигались вглубь страны вверх по реке Парана до конечной цели – еще 500 км. Только тогда Несгибаемая, как прозвали бабушку, решила, что можно ослабить бдительность.

В порту прибытия всех троих зарегистрировали как «заморских переселенцев». Дедушка Джованни, бывший крестьянин, которому удалось открыть кафе-кондитерскую, числился торговцем, его жена Роза – домохозяйкой, а сын Марио, мой отец, к великой гордости родителей окончивший курсы бухгалтерии, – счетоводом.

Многие соотечественники разделили с ними это долгое путешествие надежды. Миллионы людей на протяжении целого столетия уезжали из Италии в Америку – в Соединенные Штаты, Бразилию, но особенно много в Аргентину. Только в Буэнос-Айрес за четыре года до того памятного 1929-го отправилось более 200 000 человек.

Память о страшном крушении «Мафальды» еще жила, и это не единственная рана с конца прошлого века. В те годы была очень популярна песенка «Мамочка, дай мне сто лир, я хочу уехать в Америку» – гимн поколений переселенцев, который, что характерно, заканчивался описанием морской катастрофы. Особенно интенсивной была сезонная миграция. Осенью, когда в Италии сбор урожая заканчивался, люди отплывали из Генуи, чтобы успеть собрать второй в Южном полушарии, где как раз начиналось лето. Весной многие возвращались домой с несколькими сотнями лир, бóльшая часть которых оседала в карманах организаторов и посредников. Расплатившись с ними и купив обратный билет, мигранты нередко оставались с несколькими десятками лир в кармане в качестве вознаграждения за четыре-пять месяцев каторжного труда.


«Сириус», «Фриска», «Мафальда»:

истории этих трагедий сливались и переплетались


Смерть во время путешествия была частой спутницей мигрантов: 50 человек погибли от голода и лишений на кораблях «Маттео Бруццо» и «Карло Раджо», отплывших в 1888 г. из Генуи в Бразилию; 20 задохнулись на «Фриске». В 1893 г., поднявшись на борт «Ремо», мигранты поняли, что билетов продано вдвое больше, чем мест, и на корабле вспыхнула холера. Мертвых сбрасывали за борт. Число пассажиров ежедневно уменьшалось на несколько человек. В итоге корабль даже не приняли в порту. А потом случилось крушение «Сириуса», в котором погибли 500 итальянских мигрантов, направлявшихся в Буэнос-Айрес. В народных песнях, которые пели под аккордеон на пьемонтских холмах и на новой родине, истории тех трагедий сливались и перемешивались: «Сириус» становился «Мафальдой» и наоборот – новые слова ложились на ту же печальную мелодию.

Но люди все равно уезжали. Прежде всего от бедности, но иногда и от гнева: чтобы изменить судьбу, спастись от ужасов Первой мировой войны и надвигавшейся Второй, избежать участия в боевых действиях, ведь все уже насмотрелись смерти в лицо. Люди стремились воссоединить семьи, искали лучшие условия для жизни, чтобы больше не терпеть нужды. Эта история не нова: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было…»[6] «Хуже, чем было, уже не будет. В крайнем случае буду голодать там, как голодал дома. Разве не так?» – рассуждает один переселенец в книге очерков «На океане» (Sull’Oceano)[7] Эдмондо Де Амичиса, тоже пьемонтца и автора знаменитого «Сердца» (Cuore)[8].

Мигранты часто шли на огромные жертвы и преодолевали много трудностей, лишь бы попасть на корабль, – чаще всего поддавшись уговорам миграционных агентов, которые приходили в деревни во время ярмарок и расписывали Америку как край чудес, землю обетованную. Они получали от миграционных компаний плату за каждую семью, которую удавалось убедить покинуть родные места, и в прессе их порой сравнивали с работорговцами. Миграционные агенты распространяли в деревнях и селах брошюры и поддельные письма от тех, кто уже перебрался на другую сторону мира. Некоторые даже уверяли, будто крестьянин, потерявший в Америке трудоспособность, может рассчитывать на щедрую пенсию; другие гарантировали предоставление права собственности на землю.

Первым испытанием для мигрантов была дорога до порта. Они продавали скудное имущество, чтобы заплатить вербовщикам, зачастую алчным и бессовестным, которые не раз, пока новый закон не попытался навести в этом деле хоть какой-то порядок, попросту скрывались с деньгами.

Путь к порту напоминал паломничество, иногда индивидуальное, иногда семейное, а порой и коллективное: люди шли целыми общинами, словно в крестном ходе, под звон колоколов, которые потом нередко увозили с собой на кораблях. Многие приходили за несколько дней до отплытия и разбивали лагерь прямо на пристани.

Некоторым так и не суждено было ступить на желанную землю – океан отверг или поглотил их навсегда. А те, кому это все-таки удалось, высадившись в Буэнос-Айресе, сталкивались с грубой, жестокой реальностью. Мигрантов размещали в так называемом Отеле для иммигрантов, который представлял собой огромный барак, где после медосмотра, регистрации и дезинфекции можно было оставаться максимум пять дней – за это время нужно было найти работу в городе или в сельской местности. Вот как это описывал в начале XX в. корреспондент Corriere della Sera: «За последние три дня прибыло 3800 переселенцев, большей частью наши соотечественники. Отель для иммигрантов забит до отказа. <…> Он (и это называют отелем!) стоит на бесформенной, неровной, грязной пустоши между мутной, беспокойной Рио-де-ла-Плата и городом. <…> Едкий запах карболки не может перебить тошнотворную вонь, которая исходит от скользкого грязного пола, старых деревянных стен и сочится из открытых дверей, – запах скученности, нищеты, человеческого горя. <…> Выше, на досках, остаются более явственные следы этого горестного пути – я назвал бы их отпечатками душ. Имена, даты, любовные признания, проклятия, воспоминания, непристойности, нацарапанные на краске, написанные карандашом, вырезанные на дереве. Чаще всего рисовали корабль».

Конечно, этот этюд, обращенный в прошлое, не случаен – он отражает ностальгию, тоску по родине. «Прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя…» (Пс. 136:6) – говорят изгнанники, вспоминая Иерусалим. И волхвы, в сущности, выражают то же чувство: они тоскуют о Боге. Эта тоска разрушает конформизм и заставляет стремиться к желанным переменам, в которых мы нуждаемся. Тоска по корням – здоровое чувство, ведь народ без корней обречен, а человек – болен. Именно из корней мы черпаем силу, чтобы двигаться вперед, приносить плоды, расцветать. Как говорит аргентинский поэт Франсиско Бернардес, «все расцветающее на дереве питается тем, что скрыто под землей».

События прошлого, его знаки и царапины перекликаются с настоящим, с другими портами и морями.


Моим родным повезло больше. Они приехали в Буэнос-Айрес по приглашению братьев деда, которые перебрались в Аргентину еще в 1922 г. и сумели устроить себе хорошую suerte[9]: начинали простыми рабочими, строили дороги от речного порта до сельских окраин, но вскоре открыли собственную фирму по укладке мостовых и асфальта и дела их шли в гору. После регистрации семья не стала задерживаться в «Отеле для иммигрантов» и двинулась дальше, в провинцию Энтре-Риос, в город Парана, где двоюродные деды с нетерпением их ждали. Они жили в четырехэтажном доме – палаццо Бергольо, который построили своими руками. Это был первый дом с лифтом во всем городе. Каждый брат занимал один из четырех этажей: Джованни Лоренцо, Эудженио, Эрнесто и мой дед Джованни Анджело. В Пьемонте остались только старший брат деда Карло и единственная сестра Луиза, которая вышла замуж и стала Мартиненго. Семья наконец воссоединилась, насколько возможно, – именно ради этого и уехали мои дедушка и бабушка.

Мой будущий отец, молодой бухгалтер, работал управляющим. Но недолго. Мировой кризис 1929 г. – Великая депрессия – расползался все шире. А вскоре один из моих двоюродных дедов, Джованни (Хуан) Лоренцо, он же президент компании, заболел лейкемией и лимфосаркомой и умер, оставив вдову Элизу и троих детей. Двойной удар – экономический крах и семейная трагедия – оказался фатальным. В 1932 г. им пришлось продать все: оборудование, фирму, дом, даже семейную часовню на кладбище. Они остались ни с чем, в полной нищете, буквально без штанов. Предстояло все начинать с нуля, и они так и сделали. С той же решимостью, что и в первый раз.

Но тогда, впервые ступив на аргентинскую землю тем жарким февральским утром, ни мой будущий отец, ни дедушка, ни бабушка, которая под палящим солнцем не снимала свое шерстяное пальто, конечно, еще не знали, что их ждет. Как не знали тысячи, миллионы женщин и мужчин, которые прошли этим путем до них и последуют за ними. Среди них были ремесленники, лесорубы, строители, шахтеры, санитары, кузнецы, плотники, сапожники, портные, пекари, механики, стекольщики, маляры, повара, мороженщики, парикмахеры, каменотесы, торговцы и счетоводы, а также несметное количество крестьян и батраков. Они несли с собой нищету, трагедии и шрамы, оставленные на них судьбой, но также силу, мужество, упорство и веру, а еще множество талантов, которые, как в притче из Евангелия от Матфея (25:14–30), ждали лишь возможности принести плоды. Эта армия оборванцев ждала только шанс, чтобы построить добрую половину Нового Света. Впрочем, так оно и вышло. Это народ вольный и упрямый (rassa nostrana libera e testarda – пьем.), как выразился в прекрасном, щемящем стихотворении Нино Коста – один из крупнейших пьемонтских поэтов того времени, который умер от горя, не в силах вынести гибель сына, 19-летнего партизана. Бабушка Роза заставила меня в детстве выучить наизусть эти стихи, написанные на пьемонтском диалекте: «О златые от пшеницы аргентинские равнины… неужели вы никогда не слышите дуновения монферратского ветра или напева горной песни?» Эти строки посвящены пьемонтцам, работавшим вдали от Италии. Иногда они возвращаются на родину «и на накопленные деньги приобретают домик или клочок земли и растят дочерей…» А иногда «лихорадка или хворь от непосильного труда пригвождает их к безымянной могиле, затерянной на чужбине».

Вот почему много лет спустя, отправляясь в первую поездку за пределы Ватикана в качестве понтифика, я знал, что должен ехать на Лампедузу. Этот крошечный остров в Средиземном море стал форпостом надежды и солидарности, но также символом всех противоречий и трагедий миграции, морским кладбищем для многих, слишком многих жертв. Когда за несколько недель до поездки я узнал об очередном кораблекрушении, мысль об этом не давала покоя, точно заноза в сердце. Я должен был поехать туда, хотя изначально это не планировалось. Ведь и я родился в семье эмигрантов. Мои отец, дед и бабушка, как и многие другие итальянцы, уехали в Аргентину и разделили участь тех, кто остался ни с чем. Я тоже мог оказаться среди сегодняшних изгоев, поэтому в моем сердце всегда звучит вопрос: почему они, а не я?

Я должен был поехать на Лампедузу, чтобы помолиться, выразить сочувствие, поблагодарить и поддержать волонтеров и жителей этого маленького острова, которые подавали замечательные примеры солидарности. А главное – чтобы пробудить нашу совесть, напомнить об ответственности.

В пьесе Лопе де Веги «Фуэнте Овехуна» жители одноименной деревни убивают командора-тирана, причем делают это так, чтобы нельзя было установить, кто именно нанес смертельный удар. И когда королевский судья спрашивает: «Кто убил командора?» – все отвечают: «Фуэнте Овехуна, сеньор». Все и никто. Сегодня подобный вопрос встает с прежней остротой: кто виновен в пролитой крови? Никто! Мы все отвечаем примерно так: я – нет, я здесь ни при чем, это кто-то другой, но точно не я.

Перед лицом глобального безразличия, которое превращает всех нас в «безымянных», как персонаж романа Алессандро Мандзони «Обрученные» (I Promessi sposi)[10], – ответственных без имен и лиц, забывших собственную историю и судьбу. Перед лицом страха, грозящего свести нас с ума, вновь и вновь эхом отдается вопрос Бога к Каину: «Где… брат твой? <…> Голос крови брата твоего вопиет ко Мне…»[11]

## 2. Долго жила душа моя с ненавидящими мир

Эмиграция и война – две стороны одной медали. Говорят, война – величайшая фабрика мигрантов. И это верно. Так или иначе, изменения климата и нищета – во многом горькие плоды необъявленной войны, которую человек ведет против справедливого распределения ресурсов, природы и собственной планеты.

Мир с каждым днем становится все более элитарным и жестоким по отношению к аутсайдерам, изгоям, выброшенным за борт. Развивающиеся страны продолжают терять лучшие природные и человеческие ресурсы в угоду горстке привилегированных рынков.

Подлинное развитие всегда инклюзивно, плодотворно, направлено в будущее, к грядущим поколениям. Ложное же, эксклюзивное развитие всегда и везде делает богатых еще богаче, а бедных – еще беднее. Бедным не прощают ничего, даже самой их бедности. Им не позволено быть слабыми или падать духом, их считают либо угрозой, либо ни на что не способными. Им не дано увидеть свет в конце туннеля нищеты и страданий. Дошло до того, что стали разрабатывать и внедрять враждебную архитектуру[12], лишь бы избавиться от их присутствия, убрать с глаз долой даже с улиц.

Можно возводить стены и блокировать проходы, тешить себя иллюзией безопасности за счет тех, кто остался снаружи. Но это не будет продолжаться вечно. «День Господень», о котором говорили пророки (Ам. 5:18; Ис. 2–5; Иоил. 1–3), сокрушит барьеры между странами и заменит высокомерие элит солидарностью многих. Маргинализация миллионов людей не может длиться бесконечно. Их крик становится все громче и разносится по всей земле. Как писал дон Примо Маццолари, известный итальянский священник, пророческий, светлый и неудобный голос неклерикального духовенства, «Бедняк – это постоянный протест против нашей несправедливости; бедняк – пороховая бочка. Поднеси к ней огонь, и мир взлетит на воздух».

Невозможно игнорировать настойчивый призыв, с которым Слово Божье обращается к нам через бедных. Куда ни посмотри, компас Священного Писания указывает на тех, у кого нет самого необходимого: угнетенных, сирот, вдов, чужестранцев, мигрантов. Иисус не побоялся отождествить Себя с этим бесчисленным множеством людей: «…так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40). Не приближенным, не единомышленникам, а меньшим, голодным, жаждущим, нагим. Уклониться от этого отождествления – значит выхолостить откровение, исказить Евангелие, превратить его в фольклор и спектакль вместо живого присутствия. Для христиан нет «первых», кроме «последних, которые будут первыми»[13]

# Notes

1

«Письма к молодому поэту». Пер. с нем. М. Цветаевой.

2

Здесь и далее, если не указано иное, цитаты из Библии в Синодальном переводе.

3

Государственный гимн Италии в период с 1861 по 1946 г. – Прим. ред.

4

Фамилия папы в миру. – Прим. ред.

5

«Амаркорд», 1973 г. – Прим. ред.

6

Еккл. 3:15.

7

Де Амичис Э. На океане. Итальянские сборники. – СПб.: Primavera, 1909.

8

Де Амичис Э. Сердце. Записки школьника. – М.: Камея, 1993.

9

счастливая судьба, удача (исп.).

10

Мандзони А. Обрученные. – М.: Азбука, 2025.

11

Быт. 4:9, 10.

12

Особый вид городского дизайна, разрабатываемый с целью предотвращения нежелательного использования общественных пространств и объектов (например, скамейки с подлокотниками, мешающими прилечь, или шипы под мостами). – Прим. ред.

13

Мф. 19:30: «Многие же будут первые последними, и последние первыми»; Лк. 13:30: «И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними».