Назар Корчинский
Инициализация 60

0

Он стоял на коленях в сугробе, и его рвало.

Горло драло. Во рту — кислятина. Портвейн пополам с желчью. Он сплюнул, но вкус остался — липкий, сладковатый, тошнотворный. Фонарь над головой не просто горел — он гудел, как старый холодильник, и этот гул отдавался где-то в зубах. Холодный воздух обжигал лёгкие после тёплой комнаты, пропитанной табачным дымом. Пальцы, которыми он упёрся в снег, уже онемели. Он посмотрел на них — красные, распухшие на суставах. Его руки. Руки, которыми он хотел переписать мир.

Где-то наверху, в распахнутом окне коммуналки на Литейном, Хоменский репетировал монолог. Голос у него был поставленный, театральный — каждое слово долетало до земли как пощёчина.

— Коня! Коня! Полцарства за коня!

Квасинский поднял голову. Снежинка упала на губу — он смахнул её языком. Язык был сухим и шершавым. Он набрал воздуха в лёгкие и крикнул в темноту. Голос сорвался на хрип:

— Да чтоб тебя этот конь в жопу драл!

Окно захлопнулось. Стало тихо. Только фонарь гудел. И снег падал — редкий, ленивый, январский.

Он попытался встать. Ноги не слушались — ватные, чужие. Он завалился на бок, прямо в снег, и замер, глядя в небо. Снег холодил щёку. Звёзд не было — только серый купол, подсвеченный городом. Он лежал и думал о Диогене.

Вот Диоген жил в бочке. Ему было плевать. Он мастурбировал на площади и говорил: «Эх, если бы я мог так же легко утолить голод, потирая живот». Александру Македонскому он сказал: «Отойди, ты загораживаешь мне солнце». И Александр — владыка мира — отошёл. Просто отошёл в сторону. Потому что Диоген был свободен. Не от денег, не от власти — от страха. Он ничего не боялся. Даже смерти. Когда его спросили, как его похоронить, он ответил: «Бросьте меня на съедение зверям». — «Тебе не страшно?» — «Тогда дайте мне палку, чтобы я мог от них отбиваться». — «Ты же ничего не будешь чувствовать». — «Тогда какая разница?»

Вот это — свобода. Не та, которую обещают с трибун. Не та, которую пишут в конституциях. Та, которой не существует. Та, которую можно только взять самому. Вырвать у жизни, у системы, у самого себя. Диоген мог. А он, Александр Квасинский, философ, поэт, гений, валяется пьяный в сугробе и не может встать.

Он перевернулся на живот. Снег скрипнул — сухой, морозный. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. От холода. От алкоголя. От злости.

Злость — вот что его держало. Злость на редакторов, возвращавших его стихи с пометкой «не соответствует». Злость на Мавринского, который верил в систему, потому что система дала ему стипендию. Злость на Хоменского — тот тратил талант на кривляние перед зеркалом. И злость на Надежду — за то, что посмела быть той, ради кого он мог бы нарушить собственное правило. Не любить. Не привязываться. Не становиться уязвимым.

Он сплюнул в снег. Слюна была горькой — привкус желчи не уходил. Потом, всё ещё стоя на коленях, расстегнул ширинку непослушными пальцами. Замёрзшая молния не поддавалась — он дёрнул сильнее и всё-таки справился. Пустил струю — длинную, парящую на морозе. От снега пошёл пар. Он водил струёй, как кистью, оставляя жёлтый, протаявший до асфальта след. Сначала круг. Потом лучи — неровные, разбрызганные, расходящиеся в стороны. Солнце. Нарисованное мочой на снегу.

Он смотрел на него и думал: «Вот. Вот моя философия. Вот моя свобода». Диоген мастурбировал на площади, чтобы доказать, что ему плевать на условности. А он, Александр Квасинский, философ, поэт, гений, рисует солнце собственной мочой. Может, это и есть единственный способ создать что-то настоящее. Из того, что у тебя есть. Из того, что ты сам произвёл. Не ради денег, не ради славы, не ради признания — просто потому что ты жив, и тебе нужно оставить след. Хотя бы на снегу. Хотя бы до утра.

Он поднял голову к небу и сказал — громко, хрипло, но уже не Хоменскому, а кому-то выше:

— Я напишу такое, что вы все сдохнете от зависти. Вы, с вашими соцреализмами, с вашими пятилетками, с вашими партийными собраниями. Я напишу книгу, от которой мир перевернётся. Книгу, которая будет страшнее всего, что вы читали. Книгу, от которой я сам буду дрожать.

Он замолчал. Ветер донёс обрывок музыки — из соседнего дома. Вальс. Штраус. Танцуют.

Квасинский поднялся — с третьей попытки. Ухватился за фонарный столб. Ледяной металл обжёг ладонь, но он держался. Постоял, покачиваясь. Посмотрел на своё творение — круг с лучами, уже подёрнутый новой позёмкой. Снег заметал солнце. Медленно, но верно.

Он повернулся и пошёл к подъезду. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью. В висках стучало: «Не метафора. Не метафора. Не метафора».

У двери он обернулся. Снег скрипнул под ногами. Изо рта вырвался пар — редкий, слабый, как последнее дыхание.

— Я напишу книгу, — сказал он тихо, уже без злости. Просто констатация. — И она меня убьёт.

И это была не метафора.