Алексей Корнелюк
Абонемент на потом

Абонемент на потом

Михаил Серов считал себя человеком занятым, хотя, если не врать совсем уж нагло, был просто человеком, которого давно никто не мог поймать живым. На работе он продавал людям будущее: светлые кухни, закрытые дворы без машин, счастливых детей на велосипедах и взрослых, которые почему-то всегда шли по рендерам с бумажными стаканчиками кофе, будто это не жилой комплекс, а международный конгресс довольных ипотечников. Дома он продавал то же самое, только хуже: Лене — обещание поговорить вечером, Егору — обещание прийти в следующий раз, матери — обещание перезвонить через десять минут. Будущее у него получалось убедительнее настоящего. Настоящее всё время лезло без очереди, пахло утренней раковиной, требовало денег на школьную экскурсию, просило проверить давление, начинало разговор словами «нам надо поговорить» и вообще вело себя как человек, не понимающий, что у Михаила сегодня презентация.

В тот четверг Москва решила доказать, что тоже умеет быть полноценным участником семейного конфликта. Снег давно сошёл, но город всё ещё выглядел так, будто его разморозили в микроволновке и забыли перемешать. У подъезда лежала коричневая каша из реагентов, окурков и растаявших надежд. Дворник в оранжевой жилетке с видом человека, пережившего три империи и одну управляющую компанию, ковырял лопатой лужу у бордюра. На детской площадке качалась пустая качеля. Её раскачивал ветер или чья-то родительская вина, тут уже каждый выбирал по своей подготовке.

Михаил вышел из подъезда с ноутбуком, телефоном, вторым телефоном, стаканом кофе из автомата и лицом человека, которому жизнь опять неправильно выставила приоритеты. На нём было пальто, купленное в приступе карьерной уверенности, шарф, подаренный Леной ещё тогда, когда она дарила вещи не из вежливости, и ботинки, которые скрипели так укоризненно, будто знали о нём всё.

Телефон завибрировал в руке. На экране высветилось: «Мама».

Михаил посмотрел на имя и сразу почувствовал усталость, как будто звонок уже состоялся и он уже выслушал всё: про давление, про соседку с третьего, которая опять ставит пакеты у мусоропровода, про поликлинику, где «все какие-то злые», про лампочку в коридоре, которую «ты в прошлый раз обещал посмотреть», хотя прошлый раз был, по мнению Михаила, примерно вчера, а по мнению календаря — в сентябре.

Он нажал сброс.

Тут же пришло сообщение от Лены.

Ты помнишь, что сегодня у Егора выступление?

Михаил остановился у машины. В голове щёлкнуло пустое место. Такое неприятное, белое, как окно браузера, в котором должен быть важный документ, но вместо него ошибка 404 и маленький динозавр. Выступление. Да. Конечно. Сегодня. Егор неделю ходил по квартире с деревянным автоматом из картона и репетировал стих про защитников Отечества, хотя Отечество в исполнении Егора выглядело как семь строчек, две из которых он забывал от волнения. Михаил помнил. То есть помнил, что должен помнить.

Он открыл календарь. В календаре на сегодня стояли: «10:00 — созвон с агентством», «11:30 — финальные правки», «13:00 — встреча с Приваловым», «15:00 — презентация “Квартал Береговой. Жизнь начинается здесь”», «18:00 — ужин с инвесторами?», «20:30 — домой». Между Приваловым и «жизнь начинается здесь» никакого Егора не было. Егор в календарь не поместился. В этом была вся трагедия современного отцовства: ребёнок у тебя есть, а ячейки под него нет.

Михаил напечатал:

Помню. Постараюсь успеть.

Удалил.

Напечатал:

Конечно. Во сколько?

Удалил, потому что вопрос «во сколько?» в день выступления выглядел не как забота, а как явка с повинной.

В итоге отправил:

Да, помню. Держу в голове.

Это была универсальная фраза. Ею можно было закрыть почти всё: встречу, похороны, обещание купить хлеб, годовщину свадьбы и приближающийся нервный срыв. «Держу в голове» означало не «я сделаю», а «пожалуйста, пока не трогайте меня руками».

Лена ответила не сразу. Эти паузы у неё за последний год стали длиннее и тяжелее. Раньше она писала быстро, с лишними словами, скобками, уточнениями, иногда с дурацкими стикерами, где кот обнимает хлеб. Теперь отвечала как служба поддержки, которая ещё не уволилась, но уже ненавидит продукт.

В 16:00. Он ждёт.

Михаил прочитал «он ждёт» и почувствовал лёгкий укол где-то под рёбрами. Не боль, а напоминание о боли. Как уведомление от тела: «Ваша совесть работает в фоновом режиме и потребляет заряд батареи». Он сунул телефон в карман, открыл машину, сел, поставил кофе в подстаканник и тут же пролил его на чек из химчистки. Чек был старый, химчистка давно отдала ему пальто с пятном, которое теперь считалось частью дизайна, но Михаил всё равно выругался про себя, потому что неприятности любят приходить в дешёвых комбинациях.