# Было ли это сном?

Narrium Stories, Nathan Reed

Ева исчезла за одну ночь.

Не умерла. Не ушла.

Исчезла.

Реставратор фотографий Максим Воронов помнит женщину, с которой прожил два года. Помнит её голос. Её кружку с отбитым краем. Её руку в своей ладони на смотровой площадке в Лиссабоне.

Но на фотографии из Лиссабона он стоит один.

Евы больше нет в сообщениях, фотографиях и воспоминаниях людей, которые знали её годами.

Чем глубже Максим пытается доказать, что она существовала, тем отчётливее проступает другая невозможность:

Возможно, исчезнуть должна была не Ева.

Возможно, исчезнуть должен он сам.

## Глава 1. Артефакт

Максим проснулся в 7:14 — на шесть минут раньше будильника, как всегда.

Он потянулся к телефону и открыл переписку с Евой. Последнее сообщение было его, вчера в 17:43: «Буду к восьми. Возьми тот хлеб, который с семенами.» Она не ответила. Он не придал этому значения — Ева иногда читала и забывала ответить, это было её.

Он нажал на её имя, чтобы написать.

Аватарки не было.

Серый круг с силуэтом. Максим остановился. Он точно помнил её фотографию там — снимок с прошлого лета, она щурилась от солнца. Он нажал на профиль. Имя: Ева. Номер телефона. Больше ничего. Ни фото, ни статуса.

Он написал: «Ты где?»

Сообщение ушло. Одна галочка. Потом вторая.

Прочитано: 7:19.

Ответа не было.

Максим встал.

На кухне стояли две кружки. Его — с тёмным кольцом у основания. Её — белая, с отбитым краем, который она каждый раз трогала пальцем, прежде чем поднести к губам. Холодильник гудел. Её йогурты стояли на второй полке — три штуки, клубничный сверху. Хлеба с семенами не было.

В ванной — её полотенце, серое с белой полосой. Зубная щётка. Крем, открытый без крышки.

Максим вернулся в коридор.

Там, на полке над вешалкой, стояли четыре рамки. Он знал их наизусть: мать, институтские друзья, выставка, Лиссабон.

Лиссабон он взял в руки.

Смотровая площадка, ноябрь позапрошлого года. Прохожий с плёночным фотоаппаратом — она тогда смеялась, что это антиквариат. Максим держал её за руку. Прохожий долго выстраивал кадр.

На снимке был он один.

Правая рука чуть отведена в сторону. Как бывает, когда держишь что-то, чего больше нет.

Максим поднёс рамку к окну.

Граница между его рукой и воздухом справа была не такой.

Один пиксель. Едва темнее окружающего фона.

След.

Он набрал Никиту.

— Макс, привет. Чего рано?

— Ты Еву знаешь?

Пауза.

— О ком ты?

— Мою. Еву. Ты с ней виделся на моём дне рождения в марте.

Тишина. Потом:

— Макс.

— Что?

— Я серьёзно.

Никита не добавил ничего. Максим нажал отбой.

Он прошёл на кухню. Поставил чайник, хотя кофе уже был — остывший, с утра. Налил его в кружку и выпил стоя, глядя в окно. Во дворе кто-то вёл велосипед за руль — медленно, будто возвращался домой после бессонной ночи.

Максим поставил кружку на подоконник.

Никита знал Еву. Это был факт. Они виделись на дне рождения. Ева тогда смеялась над какой-то глупой историей, а Никита спорил с ней о фильме, который никто из остальных не смотрел. Максим помнил этот разговор. Помнил, как стоял рядом и думал, что надо открыть ещё одну бутылку вина.

Значит, что-то случилось с Никитой.

Или с памятью Никиты.

Или с ним самим.

Последняя мысль пришла неожиданно спокойно.

Максим провёл ладонью по лицу.

Он знал, насколько ненадёжной бывает память. Люди забывали лица, даты, последовательность событий. Дорисовывали подробности, которых никогда не было. Стирали то, что было на самом деле.

Но он помнил Еву.

Не смутное ощущение чьего-то присутствия. Не сон. Не образ.

Он помнил, как она держала вилку. Как засыпала на левом боку. Как останавливалась возле каждого книжного магазина, даже если торопилась.

Такие вещи не появляются из ничего.

Максим вернулся в комнату.

Он открыл переписку.

Прокрутил вверх. Позавчера — её сообщение про фильм, который они смотрели. Неделю назад — голосовое, он помнил её голос в нём. Две недели — фотография смешного объявления с улицы, она всегда их ему отправляла.