Хранитель

Глава 1.

Конец девяностых. Трое друзей — Кирилл, Андрей и Михаил — поднялись с нуля. Торговали на рынке, крутились как могли, а потом открыли свое дело. Нефть, лес, бартер — тогда все так начинали. Андрей был женат на Светлане, у них рос двухлетний сын Димка. Кирилл и Михаил пока холостые.

Однажды Кирилл пришёл к Андрею в гости. С собой привёл девушку — молодую, красивую, с глазами, которые смотрели чуть дольше положенного. Её звали Алина. Андрей тогда ещё пошутил:

- Смотри, уведут красавицу.

Кирилл отмахнулся, смеялся.

Через полгода Кирилл и Алина поженились. На свадьбе гуляли все — Андрей с женой, Михаил, общие знакомые. Алина была счастлива, Кирилл светился. А ещё через полгода родилась девочка. Назвали Леной.

Крёстным стал Андрей. Так тогда было принято — друг, партнёр по бизнесу, почти брат. Он держал маленькую Лену на руках, а его сын Дима крутился рядом и дёргал отца за штанину.

Восемьдесят процентов успеха в девяностых — это умение вовремя заметить опасность. Остальные двадцать — удача. Кирилл всегда считал, что у него есть и то, и другое. Он ошибался.

В тот день Лена гостила у бабушки — матери Кирилла. Мать Кирилла обожала внучку, забирала к себе при первой возможности. Кирилл намеренно вернулся домой раньше обычного.

Квартира встретила его раздетыми туфлями в прихожей — женские и мужские. И голосами из спальни. Дверь была прикрыта неплотно.

- …надоело ждать, — голос Алины, низкий, грудной. Такой Кирилл слышал редко. — Сколько можно?

- Сколько нужно, — Андрей. Его голос Кирилл узнал бы из тысячи. Друг. Партнёр. Кум. — Не всё сразу. Михаил больше не проблема.

В спальне повисла пауза. Кирилл стоял в коридоре и не дышал.

- Ты уверен, что никто не узнает? — Алина.

- Уверен. Теперь дело за Кириллом. Уберём его — и фирма наша. Пусть косвенно, но наша. Надавлю на родителей Мишки, его часть отдадут за копейки. Кирюха свою долю подписал на дочку. До восемнадцати ты её представитель. Разведусь со Светкой, Димке буду платить алименты, а твою девчонку удочерю. Она маленькая, привыкнет. Будет считать меня отцом.

- А если не захочет?

Засмеялись оба.

- Захочет. Куда денется. Родишь мне наследника. И всё у нас будет в ажуре.

Кирилл зашёл на кухню. Открыл ящик, где лежали ножи. Выбрал самый длинный — для мяса, остро наточенный. Рука не дрожала.

В спальне продолжали говорить. О планах, о деньгах, о том, как хорошо всё сложится, когда они избавятся от лишних людей. Алина говорила о дочери как о вещи, которую можно передать другому владельцу. Андрей — о друге, которого собирался убить.

Кирилл толкнул дверь ногой. Он запомнил их лица навсегда. Алина — с расширенными глазами, приоткрытым ртом, в котором застыл крик. Андрей — дернувшийся, попытавшийся вскочить, но запутавшийся в простыне. Двое, которые считали себя умнее всех. Он не дал им сказать ни слова. Два профессиональных удара в сердце. Сначала ему, потом ей.

Потом была тишина. Гулкая, ватная, с противным звоном в ушах. Кирилл смотрел на свои руки, на нож, на кровать, на людей, которым когда-то доверял. В голове было пусто и чётко одновременно. Он прошёл на кухню, сел на стул и набрал номер матери.

- Мам, собирайтесь. Тихо, без вопросов. Сейчас за вами приедут.

- Кирилл, что случилось? — голос матери дрогнул, но она сдерживалась — всегда умела.

- Я скажу один раз, и ты запомнишь. Только одному человеку можно доверять. Павел. Сделаете всё, что он велит. Он вывезет вас туда, где будет безопасно.

- А ты?

- Не спрашивай и прости меня, мама. За всё прости.

Он положил трубку и сразу набрал Павла.

- Паша. У тебя час. Забери моих, вывези из города. Спрячь. Чтобы никто не нашёл. Никому ни слова. Даже если меня не станет.

- Понял. Сделаю. — Голос Павла был ровным, как всегда. Этот не подведёт.

Кирилл сел в кресло в коридоре, лицом к входной двери. Посмотрел на часы. Семь вечера.

Через час он набрал «02».

- Здравствуйте. Я хочу сообщить об убийстве. Двое. Приезжайте, я жду.

Он положил трубку и закрыл глаза.

Следствие длилось полгода. Кирилл не запирался, не менял показаний, не пытался изобразить раскаяние. Да, он убил. Да, жену и друга. Да, ножом. Нет, не жалеет.

Следователь сначала крутил пальцем у виска, потом привык. Адвокат, нанятый Павлом, разводил руками: статья «убийство двух лиц» — это от восьми до двадцати. Без вариантов. Особо тяжкое. Отягчающие обстоятельства: двойное убийство, бытовая почва — судьям плевать, что там за почва. Есть трупы — будет срок.

На заседаниях Кирилл сидел ровно, смотрел перед собой. На скамье подсудимых всплывали детали, о которых он не знал. Соседи, оказывается, слышали крики. Любовница Андрея (кроме Алины, у него была ещё одна) дала показания, что Андрей боялся Кирилла и жаловался на крутой нрав партнёра. Экспертиза нашла на ноже отпечатки. Всё сходилось.

- Подсудимый, вам слово для последнего заявления.

Кирилл встал. Посмотрел на судью, на прокурора, на пустые скамьи для родственников. Только родственники погибших не пришли, Светлана, жена Андрея, не пришла. Зачем ей это зрелище. Родители Алины тоже решили ждать развязки за пределами суда.

- Мне нечего сказать. Я убил людей, которые собирались убить меня. И уже убили одного нашего общего друга, ещё одного партнёра. Доказательств у меня нет. Раскаиваться не в чем.

В зале зашумели. Судья застучал молотком.

- Но я хочу, чтобы вы знали, — Кирилл повысил голос. — Мой друг, мой партнёр, спал с моей женой. Они планировали мою смерть. Если бы я не вернулся домой раньше, меня бы не было. А моя трехлетняя дочь росла бы с человеком, который убил её отца. А что убийца сделал бы с моей дочерью, когда она выросла? Скажите, вы бы раскаялись?

Судья объявил перерыв.

Приговор оглашали через неделю. Пятнадцать лет строгого режима. Примет ли она такого отца? Поймёт ли?

Но это было еще не всё. За две недели до этапирования Кирилл устроил побег. Намеренно. Попытался сбежать с конвоя. Его скрутили. Добавили статью «побег» и ещё пять лет.

Итого — двадцать лет.

- Вы понимаете, Кирилл, что сами себе роете яму? — устало спросил следователь, оформляя новое дело.

- Понимаю.

- Тогда зачем?

Кирилл молчал. Не объяснять же, что после того, как он услышал приговор, в голове стучала только одна мысль: двадцать лет. Дочке будет двадцать три. Двадцать три года — это взрослая женщина. Возможно она его поймёт. А я буду стариком, если вообще доживу.

Глава 2.

Перед этапом к нему пустили адвоката. Адвокат принёс передачку и короткую записку от Павла. Всего несколько слов: «Всё путём.»

Кирилл прочитал три раза, сжег над пепельницей, растер пальцами. Паша не подвёл. Паша вообще никогда не подводил.

Это ведь Паша пришёл к нему за месяц до того дня. Сел напротив в кабинете, закрыл дверь и сказал:

- Ты бы присмотрелся к Андрею. Он что-то мутит. И к твоей жене присмотрись. Слишком часто они вместе оказываются, когда тебя нет.

Кирилл тогда отмахнулся:

- Паша, ты параноик.

Паша рисковал, когда говорил это. Если бы Андрей узнал, Павлу бы не поздоровилось. Но он сказал. Потому что был верным. Потому что за ним, Кириллом, пошёл бы в огонь и в воду. И потому что знал: Кирилл за своих стоит до конца. Когда-то он, Кирилл спас ему жизнь, вытащил раненого из под огня.

А Соболев знал, что убьёт, рука не дрогнет. Он выследил их. И подготовился. Продал свою часть конкурентам. Им же впарил и свою шикарную квартиру. Деньги. Деньги в надёжных руках. Главное чтобы их сейчас не нашли. Слишком лакомый кусок его дочь.

Сейчас, глядя на серые стены СИЗО, Кирилл думал только об одном: «Паша сделает. Паша не бросит.»

Он представил, как мать с Леной сидят где-то в маленьком доме, в глухой деревне. Представил, как мать по ночам льёт в темноте слёзы. Как Лена растёт, не зная всей правды, но зная одно: есть кто-то кто о ней заботится.

Когда страсти улягутся, у Лены будет крыша над головой. Будут средства на жизнь, пока он за решёткой. Может, не такие большие, как могли бы быть, если бы бизнес не пошёл прахом после смерти Андрея и ареста Кирилла. Но достаточные. Паша выжмет из того, что осталось, всё возможное.

Главное — чтобы жила. Главное — чтобы не знала. Главное — чтобы выросла в тишине, подальше от этой кровавой каши, которую заварили взрослые.

Кирилл сел на нары и закрыл глаза. В голове всплыло лицо дочери — трехлетней, смешной, с бантом и ямочками на щеках. Он не увидит, как она пойдет в школу. Не увидит выпускного. Не увидит, как она станет невестой.

Но она будет жить. А это главное.

Когда судья зачитывал окончательное решение — двадцать лет строгого режима, — Кирилл смотрел в окно зала суда. Там было серое небо, моросил дождь.

«Двадцать лет.» Он перевел взгляд на судью, на прокурора, на адвоката. Все они были чужими. Все они играли в свою игру, где он был просто фигурой, преступником, убийцей.

Они не знали, что он спас свою дочь. Не знали, что у него был выбор: умереть или убить. Не знали, что если бы не он, Лена росла бы с человеком, который убил её отца, и называла бы его папой.

Он не раскаивался. Ни тогда. Ни сейчас. И не будет раскаиваться через двадцать лет.

- Приговор может быть обжалован в течение десяти дней, — закончил судья.

Кирилл кивнул конвою и пошёл к выходу.

В голове стучало: «Двадцать лет. Лене будет двадцать три. Двадцать три. Взрослая. Живая. Свободная.» Ради этого стоило убивать. Ради этого стоило сидеть.

Ещё до приговора, пока он сидел в СИЗО, по этапу пошли слухи. Кто-то кого-то знал, кто-то кому-то должен был. Криминальный мир, хоть и живёт по своим законам, но вести разносятся быстро. История с убийством жены и друга, с изменой и заговором — это была не бытовуха. Это была история про честь.

Кирилла встретили с уважением. Не как опустившегося убийцу, а как человека, который сделал то, что должен был сделать. Блатные, сидевшие на строгом, просекли суть сразу. Им не надо было объяснять, что такое подставить партнёра, увести жену и планировать смерть. Они это знали лучше других.

- Свой, — коротко сказал смотрящий, когда Кирилл переступил порог камеры.

И это слово значило больше, чем все приговоры суда.

Кирилл не лез в разборки, не качал права, но и шестеркой не был. Работал, держал язык за зубами, помогал советом, когда просили. Авторитет рос сам собой, без лишних движений. Потому что здесь, за колючей проволокой, уважали не деньги и не связи. Уважали стержень. А стержень у Кирилла был.

И вот наконец ему передали весточку с воли. Паша постарался — через передачки, через людей. Короткая записка: «Пошла в школу. Умная. Похожа на тебя. Мама здорова. Деньги целы. Квартира есть. Живём. Ждём».

Кирилл прочитал, сжёг, растёр пепел. В груди заныло. Лена в школе. Первый звонок, банты, букет — он этого не увидит. Но она есть. Она живёт. Она учится.

А по зоне отгуляли новости о бывших партнёрах. Светлана, жена Андрея, бизнес не потянула. Продала свою долю за копейки каким-то проходимцам и уехала с сыном куда-то на юг. Родители Михаила, того самого третьего партнёра, которого убили до всех событий, тоже продали всё, что досталось от сына. Не смогли, не захотели влезать в это осиное гнездо. Их бизнес развалился. Все, что строили, рассыпалось в прах.

Кирилл слушал эти новости и молчал. Он не чувствовал злорадства. Только усталость. И одно желание — дожить. Дожить до того дня, когда он увидит Лену. Взрослую. Живую. Свободную.

Ради этого он терпел холодные ночи в камере, баланду, хамство конвоя и бесконечные дни, ползущие как улитки. Ради этого считал годы, вычеркивая каждый прожитый день на самодельном календаре. Впереди было ещё много лет. Но он дождётся. Он вернётся. Он обещал.

Глава 3.

Павел привёз Лидию Васильевну в глухую деревню.

- Зачем ты нас сюда привёз? Что происходит?

- Здесь вас не найдут. Живите тихо и скромно. Денег, что я вам оставлю хватит надолго. Как только всё уладиться я вас заберу. Никому не рассказывайте откуда вы.

Он уехал.

Лидия Васильевна узнала обо всем из новостей.

Она сидела в маленькой кухне чужого дома, куда её привез Павел той страшной ночью, и смотрела в экран старенького телевизора. Дикторша с начёсом чеканила:

-…громкое убийство в центре города. Предприниматель Кирилл Соболев задержан на месте преступления. Жертвами стали его супруга Алина и деловой партнёр Андрей Кравцов…

Руки у неё опустились.

Лена спала в соседней комнате. Лидия Васильевна смотрела на экран и не верила глазам. Фотография сына — старая, с корпоратива, где он улыбался, — смотрела на неё с телевизора. Подпись: «Предполагаемый убийца задержан».

- Господи, — выдохнула она. — Кирилл…

Дальше дикторша рассказывала подробности. Следователи полагают, что убийство совершено на почве ревности. Есть версия о бизнес-конфликте. Родственники, знакомые и соседи шокированы. Двое погибших. Двое детей остались сиротами — сын Кравцова шести лет и дочь Соболевых трёх лет.

- Дочка, — прошептала Лидия Васильевна и посмотрела в сторону комнаты, где спала Лена. — Сирота? Да вы что… У неё есть я. У неё есть отец. Он живой.

Но слова застревали в горле.

Дело было громким. Очень громким. Неделями не сходило с первых полос. Соболев заранее подготовился. Двойное убийство, измена, заговор — репортёры смаковали подробности. Криминальные обозреватели строили версии. Соседи давали интервью. Светлана, жена Андрея, плакала в камеру и рассказывала, какой был муж. Родители Михаила, третьего партнёра, который погиб за полгода до всего этого, тоже что-то говорили, но их никто не слушал. Мать и дочь убийцы исчезли бесследно вместе с деньгами. Их фотографии показывали во весь экран.

Лидия Васильевна как могла изменила свою и внучкину внешность. Не разрешала Лене выходить за калитку. Запретила себе смотреть телевизор. Но не смогла. Включала ночами, когда Лена засыпала, прибавляла звук на минимум и впитывала каждую деталь, каждую ложь, каждое обвинение в адрес сына. Потом плакала в полотенце, чтобы не разбудить внучку.

Она никому не рассказывала ни о сыне, ни о Павле. Ни соседям, ни тем более Лене. Для деревенских она была просто одинокая бабка с внучкой, приехавшая откуда-то из города. Для Лены — единственный родной человек.

Лена росла, не зная правды. Знала только, что папа далеко, что папа работает, что папа присылает денег и когда-нибудь вернётся. Бабушка так сказала — значит, правда. Она рисовала папе рисунки, складывала их в стол, ждала.

А новости про Кирилла шли ещё долго. Потом затихли. Потом показали приговор — пятнадцать лет, потом ещё пять за побег. Итого двадцать. Лидия Васильевна смотрела на экран, на сына в клетке, на его пустые глаза и беззвучно шевелила губами:

- Держись, сынок. Я здесь. Лена здесь. Мы ждём.

Павел больше не появлялся. Ни через месяц, ни через полгода, ни через год.

Павел сидел на кухне своей однушки в рабочем районе, которую для него выбил Кирилл, заплатив кому надо. И Павлу как детдомовцу и участнику боевых действий дали эту однушку. Сидел и курил в форточку. За окном дышало выхлопами и перегаром начала двухтысячных. Страну лихорадило всё ещё так, что сводило скулы: дефолты, стрельба по ночам и бандитские разборки, которые стало уже не отличить от новостей.

Воспоминания о той войне, из которой они с Кириллом вышли живыми, уже начали подергиваться дымкой. Горы, приказы, которые не обсуждаются, и тот самый бой, когда Кирилл вытащил его, Пашу, раненого, из-под обстрела. На себе тащил, километр по грязи, прикрываясь трупами, рискуя нарваться на снайпера. После такого обычно либо становишься братом навек, либо боишься видеть человека, который видел тебя беспомощным. У них с Кириллом вышло первое.

Павел тогда отлежался в госпитале, комиссовался по ранению и вернулся в родной город, который стал чужим. Кирилл, демобилизовавшийся чуть раньше, сразу нашёл его. Приехал, крепко обнял на пороге общежития, где Павел тогда ютился, дал денег и сказал коротко:

- Паш, пошли со мной. Чуйка у меня. Разрулим.

Кирилл горел. В глазах у него стоял тот самый холодный огонь, который Павел видел в бою перед тем, как тот принимал единственно верное решение. Кирилл звал его в бизнес. Не в челноки, не в ларьки, а по-крупному: лес, нефть, бартерные схемы. У него уже были двое — Андрей и Михаил, с которыми он учился в одной школе. Шустрые, голодные, без тормозов.

- Ты нужен мне, Паш, — говорил Кирилл. — Ты голова, ты просчитываешь риски. А у них хватка и наглость. Мы горы свернём.

Павел тогда долго молчал, смотрел на свои руки, потом в окно на серый город и наконец ответил:

- Нет, Кирюха. Не моё это. Я в окопах насиделся. Хочу тихо. Работа какая-никакая, семью завести. А это всё... — он кивнул в сторону телевизора, где мелькали кадры стрельбы, — не для меня. Я в душу брать не хочу грех.

Кирилл не обиделся. Только посмотрел долгим, тяжелым взглядом и кивнул:

- Дело твоё. Но знай: если что — я рядом.

И дороги их разошлись круто. Кирилл, Андрей и Михаил рванули в этот бизнес, как в омут с головой. И у них реально пошло. Павел, работая то охранником в ларьке, то грузчиком на оптовке, то сторожем на складе, краем уха слышал, как взлетают его бывший сослуживец и его школьные кореши. Сначала маленький офис, потом крупный, потом свои склады, потом бартер с нефтеперерабатывающими заводами. Мелькали в новостях, мелькали в криминальных сводках (пока как потерпевшие или свидетели), но держались. Забрались на финансовый олимп быстро. Пусть не на самую вершину, но очень высоко. Те, кто вчера торговал на рынке, сегодня ездили на иномарках и решали вопросы в кабинетах с дубовыми дверями.

Павел не завидовал. У него была своя жизнь — серенькая, спокойная, предсказуемая. До тех пор, пока однажды вечером в его дверь не постучали.

На пороге стоял Кирилл. Похудевший, с жесткими складками у рта и глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя. Он был одет в дорогое пальто, но выглядел так, будто только что из боя.

- Здравствуй, Паш, — сказал Кирилл, заходя без приглашения.

Павел молча налил чай. Они сидели на кухне, и тишина была тяжёлой, как в окопе перед атакой.

- Я смотрю за тобой, — начал Кирилл. — Ты мыкаешься. Грузы таскаешь. А мог бы...

- Я знаю, что я мог бы, — перебил Павел. — Но я не хотел.

Кирилл кивнул, принимая это.

- А сейчас? — он поднял глаза. — Сейчас другое время. Деньги огромные. Но и риски другие. Я не доверяю никому. Вообще никому, кроме тебя. И ты мне нужен. Не в долю, не в бизнес. А в тень.

Он изложил план. Павел должен стать его человеком. Но не официально. Для всех он останется просто знакомым, иногда возникающим рядом. Его задача — не светиться, проверять людей, отсеивать «крысят», искать «закладки», которые могут подложить конкуренты. Никто не должен знать, что Павел работает на Кирилла. Даже Андрей с Михаилом. Особенно они.

- Ты единственный, кому я верю, Паш, — сказал Кирилл, и в голосе его впервые за весь вечер проскользнула усталость. — Что-то смутное творится. Тени какие-то вокруг. Чуйка у меня, помнишь?

Павел помнил ту чуйку. Она спасла им жизнь не раз.

- А если Андрей или Миша узнают? Что мне сказать? — спросил Павел.

- А ты им и скажешь. — Кирилл усмехнулся. — Скажешь, что я тебя пожалел, пристроил мелким охранником. Будешь маячить для вида. Основная работа — другая. И платить буду отдельно и хорошо.

Павел тогда долго смотрел на свои ладони, мозолистые, рабочие, честные. Потом перевел взгляд на Кирилла.

- А если тебя убьют? — спросил он просто. — Ты же понимаешь, в какую игру лезешь?

- Понимаю. — Кирилл не отвёл глаз. — Потому и прошу тебя. Если убьют — пригляди за моими.

Они помолчали.

- Идёт, — сказал Павел.

Через неделю он устроился охранником. Молчаливый мужик, каких там были десятки. Никто не обращал на него внимания. А по ночам он сидел в своей каморке, слушал записи, которые умел добывать, просматривал отчёты, которые умел читать между строк, и складывал мозаику. Он видел то, чего не видел Кирилл. Как слишком часто Андрей остается наедине с Алиной. Как слишком легко решаются вопросы с конкурентами. И как вовремя исчез Михаил — ровно тогда, когда его доля стала мешать планам Андрея.

За месяц до того, как грянул гром, Павел пришёл к Кириллу в кабинет, закрыл дверь и сказал то, что должен был сказать:

- Ты бы присмотрелся к Андрею. Он что-то мутит. И к твоей жене присмотрись. Слишком часто они вместе оказываются, когда тебя нет.

Кирилл тогда отмахнулся. Паша запомнил это движение — усталое, раздраженное. Кирилл даже бровью не повёл, только буркнул:

- Паш, ты параноик.

Павел тогда обиделся. Вернее, не обиделся даже — защемило внутри. Он же видел, что говорит правду. Он рисковал, когда шёл к Кириллу с этим. Если бы Андрей узнал, что Павел за ним следит и настучал — Павлу бы не поздоровилось. А Кирилл даже не дослушал. Отмахнулся, как от назойливой мухи.

Паша тогда вышел из кабинета и решил: «Ну и ладно. Я свою совесть чистой оставил».

И только много позже, когда все уже случилось — когда Кирилл сидел в СИЗО, когда Павел той страшной ночью спрятал валюту и вывозил Лидию Васильевну с Леной в неизвестность, когда он хоронил остатки бизнеса и заметал следы, — только тогда до Павла дошло.

Тот взгляд. Тот самый взгляд, который Кирилл бросил на него перед тем, как отмахнуться. Короткий, но цепкий. Как в бою, когда надо оценить позицию и принять решение. Он не отмахнулся. Он сделал вид, что отмахнулся.

Павел тогда, в кабинете, говорил и не знал, что Кирилл уже всё знает. Что Кирилл уже сам следит за Андреем. Что он уже практически продал свою долю и квартиру конкурентам. Что он готовится — и готовится основательно. Но если бы он показал Павлу, что знает, если бы вовлёк его в подготовку — Павел бы стал соучастником. Его бы посадили вместе с Кириллом. И тогда некому было бы вывозить мать и дочь в ту ночь. Некому было бы прятать деньги. Некому было бы стать тенью, которая двадцать лет будет оберегать Лену.

Кирилл все просчитал. Он отмахнулся от Павла при всех — для тех, кто мог слушать. Он сделал вид, что не верит, — для Андрея и Алины, которые наверняка имели своих стукачей в офисе. Но он дал Павлу информацию. Он дал ему понять, что тот нужен. И он оставил его чистым — чтобы было кому подхватить, когда грянет гром.

Павел сидел ночью на кухне, перебирал в голове события того дня — и вдруг как обухом по голове: «Да он же знал. Он всё знал. И специально меня не впутал. Чтобы я остался живым и на воле».

Он тогда встал, подошёл к окну, посмотрел на звёзды и сказал вслух:

- Ты хитрый, Кирюха. Ты чертовски хитрый. Ну спасибо. Спасибо за то, что доверил самое главное. Не месть, не разборки, не бизнес. А жизнь. Жизнь своих родных.

Сидя на кухне и вспоминая всё это, Павел снова смотрел на свои руки. Те самые руки, которые вывезли мать и дочь Соболева из города в ту страшную ночь. Те самые руки, которые прятали деньги и следили за тем, чтобы у Лены было всё необходимое.

Он достал армейскую фотографию — они с Кириллом, молодые, в грязной форме, но живые. Обнявшись. Тогда они выжили вместе. Сейчас Кирилл выживал один в камере. А он, Павел, должен был сделать всё, чтобы тот, вернувшись, увидел свою дочь живой, здоровой и в безопасности.

За окном завыла сирена — скорая или милиция, теперь уже не разберёшь. Страну продолжало лихорадить. Но Павел знал одно: он дождётся. Он сделает. Потому что есть вещи, которые не меняются никогда. Например, долг перед тем, кто вытащил тебя из-под пуль. И перед тем, кто доверил тебе самое дорогое, что у него есть.

Глава 4.

Три года. Три долгих, бесконечных года Павел не появлялся в той глухой деревне, куда вывез мать и дочь Соболева той страшной ночью.

Он не писал, не звонил, не давал о себе знать. Лидия Васильевна сначала ждала, потом перестала. Поняла: так надо. Значит, так безопаснее.

В криминальном мире такие вещи просто так не случаются. После громкого убийства, после ареста Кирилла, после того как вдова Андрея продала всё и сбежала на юг — интерес к семье Соболева должен был быть. Должны были искать. Должны были трясти всех, кто был с ним близок. Потрясли и Павла. А он делал вид, что тоже ищет мать и дочь Соболева. Не раз наведался на квартиру к Лидии Васильевне, где она жила. Недовольные соседи бормотали:

- Чего ты всё ходишь. Они поди за границей живут. Катаются там как сыр в масле.

Он работал охранником на складе, который когда-то принадлежал Кириллу. Начальники менялись, но Павел оставался — незаметный, молчаливый, почти мебель. Иногда ему казалось, что за ним наблюдают. Мелькнет в толпе знакомое лицо, или машина припаркуется слишком близко к его дому, или телефон вдруг зашипит помехами в трубке. Но проходили дни, недели, месяцы — и ничего не случалось.

И это было страшнее, чем открытая слежка. Потому что если за тобой следят, но не берут, значит, ждут. Значит, надеются, что ты сам выведешь к главному. Значит, где-то там, в тени, сидят люди, которые терпеливо перебирают ниточки, чтобы дернуть за нужную в самый неподходящий момент. Деньги-то исчезли не малые.

Павел жил очень скромно в своей убогой однушке, полученной от государства, даже ремонт не делал намеренно. Время шло. Павел понимал: Лидия Васильевна с Леной не могут вечно сидеть в глуши. Девочке нужно учиться. Нужны нормальные врачи, нормальная школа, нормальная жизнь. А не этот деревенский дом с печным отоплением и туалетом на улице.

Возвращаться в родной город нельзя. Там их будут искать в первую очередь. Там остались могилы, знакомые, соседи — слишком много тех, кто может узнать, вспомнить, рассказать. Значит, нужен другой город. Большой, чтобы раствориться. Чужой, чтобы никто не знал в лицо.

Павел перебирал варианты. Москва — слишком много случайных встреч. Кроме того, в Москве у Кирилла были конкуренты, знакомые, партнёры. Кто-то мог случайно увидеть мать и девочку, похожую на отца. Начнут копать.

А Питер — другое дело. Большой город, северная столица, где можно затеряться среди миллионов. Чужой для всех, холодный, но красивый. Там можно начать новую жизнь.

Но как? Как вытащить их оттуда, не привлекая внимания? Как сделать так, чтобы ни одна живая душа не знала, кто они?

И тогда Павел решился. Рискованно. До безумия рискованно. Но другого выхода он не видел. Он удочерит Лену.

Если Лена станет его дочерью, он сможет увезти её куда угодно. Сможет прописать в любом городе. Сможет дать ей новую фамилию, новую жизнь. И главное — никто не будет искать Соболеву, если её больше нет. Если есть Елена Павловна Демидова.

Он появился в деревне ночью. Спустя три года. Без предупреждения. Просто постучал в окно. Лидия Васильевна открыла дверь и узнала, но не поверила глазам. Перед ней стоял тот крепкий мужчина, который вывез их тогда. Павел. Глаза были те же — спокойные, надёжные, преданные.

- Паша... — выдохнула она и осеклась.

Сама она изменилась за эти три года. Из красивой, моложавой женщины, какой была, она превратилась в старушку. Сгорбилась, поседела, осунулась. Годы без сына, без вестей, без надежды и в страхе — они высасывают жизнь быстрее любой болезни.

- Простите, Лидия Васильевна, — сказал Павел тихо, чтобы не разбудить Лену. — Что не появлялся. Не мог. Таскали при следствии. Как никак сослуживцы. Потом следили. Или думал, что следят. Не рискнул.

Она только кивнула. Понимала. Всегда понимала.

Он прошёл в дом, сел за стол, выложил перед ней документы, паспорта, свидетельства, справки.

- Вот план, — сказал он тихо, но твёрдо.

Через местного участкового, которому Павел заплатил столько, сколько тот не заработал бы за десять лет, они провернули операцию быстро и чисто. Участковый, мужик немолодой, уставший от деревенской глуши и вечного безденежья, даже не задавал вопросов. Ему сказали: надо оформить опеку над девочкой, мать умерла, отец объявился. Деньги — вперёд. Деньги он взял, сделал всё как надо и забыл. А если бы и вспомнил — кто он такой, чтобы лезть в дела столичных?

Лидия Васильевна Соболева стала Лидией Ивановной Смирновой. А Лена — Еленой Павловной Демидовой.

Отец — Павел Иванович Демидов. Объявившийся после долгого отсутствия. Так было написано в документах. Так было сказано Лене.

- Теперь у тебя есть папа, — объяснила ей бабушка. — Мы уедем в город, будешь ходить в хорошую школу, у тебя будет новая комната. Так надо, милая.

Лене было шесть. Она уже умела читать, считать и понимать больше, чем положено в таком возрасте. Своего папу она не помнила. А появившийся Паша — он был здесь. Он приехал. Он привёз подарки. Он смотрел на неё так, будто она была самым важным человеком на земле.

- Ты мой папа? — спросила она, глядя ему в глаза.

Павел выдержал этот взгляд. Маленькая, а глаза — серьезные, ждущие. Он мог бы сказать правду. Но правда была слишком тяжёлой для шести лет. Слишком страшной. Слишком непонятной.

- Да, — сказал он и сам удивился, как легко вышло это слово. — Я твой папа.

Она подумала, кивнула и уткнулась носом ему в плечо. Павел замер. Он не знал, как это — быть отцом. Не знал, имеет ли право. Но обещание, данное Кириллу, и этот маленький доверчивый человек в его руках были теперь одним целым.

- А куда мы поедем? — спросила Лена, не поднимая головы.

- Вы с бабушкой поедите в Питер, — ответил Павел. — Там красиво. Река, мосты, белые ночи. Тебе понравится.

Питер встретил их холодным августом. Квартира на Васильевском острове, трёхкомнатная, с высокими потолками и видом на Неву, была куплена на имя Лидии Ивановны Смирновой. Чисто, свежий ремонт, новая мебель. Для Лены отдельная комната, светлая, с письменным столом у окна.

Лидия Ивановна — она с трудом привыкала к новому имени — ходила по квартире, трогала стены, гладила подоконники и не верила своему счастью. Счастье было странным, вымученным, с привкусом горечи. Но это был их дом. Их настоящий, законный, безопасный дом.

Павел остался в Москве. Так было надо. Его работа, его жизнь, его наблюдение за теми, кто мог искать семью Соболева. Но теперь у него был повод приезжать. Законный повод. Он — отец. Он приезжает к дочери.

Для соседей он был командировочным, много работающим отцом семейства, который редко бывает дома, но содержит семью. Для Лены он становился папой — сначала чужим, потом привычным, потом своим.

Он приезжал раз в месяц. Всегда с подарками, всегда с вниманием, всегда с терпением. Он не пытался казаться идеальным. Он просто был — надёжный, спокойный, тот, кто решает проблемы, кто защитит, кто не бросит.

- Пап, а почему у тебя шрам на руке? — спросила Лена как-то вечером, рассматривая его ладонь.

- Давно, — ответил Павел. — Ещё на войне.

- Ты воевал?

- Было дело.

- А ты убивал?

Павел замер. Посмотрел в эти чистые, любопытные глаза и не нашёл в них страха. Только интерес.

- Было дело, — повторил он тихо. — Но это не то, чем можно гордиться. Это то, что пришлось сделать, чтобы выжить самому и спасти других.

Лена кивнула, принимая ответ. Для неё это была просто история. Для Павла — вся жизнь.

В сентябре Лена пошла в школу.

Первый звонок, белые банты, букет цветов. Лидия Ивановна смахивала слёзы, пока внучка с серьёзным лицом стояла в шеренге первоклашек. Павел специально приехал из Москвы. Он стоял рядом с другими родителями, и в груди у него что-то щемило — непривычное, тёплое, почти забытое.

После линейки Лена подбежала к нему, схватила за руку.

- Пап, ты видел? Я теперь школьница!

- Видел, — улыбнулся Павел. — Горжусь.

Она сияла. А он смотрел на неё и думал о том, как быстро меняется жизнь. Ещё несколько лет назад он был одиночкой без семьи и привязок. А теперь у него есть дочь. Чужая по крови, но своя по судьбе. И он сделает всё, чтобы она была счастлива.

Вечером, когда Лена уснула, он сидел на кухне с Лидией Ивановной и пил чай.

- Она тебя полюбила, — сказала бабушка тихо. — Ты стал для неё отцом.

Павел молчал. В голове стучала мысль, которую он гнал от себя все эти месяцы: «А что будет, когда Кирилл вернётся?»

- Пусть пока так и будет, — ответил он наконец. — Ей нужен отец сейчас. А там... там видно будет.

За окном проплыл по Неве белый теплоход, сверкая огнями. Павел смотрел на реку и думал о будущем, которое никто не мог предсказать. Одно он знал точно: что бы ни случилось, он эту девочку не бросит. Никогда.

А Лена спала в своей новой комнате, в новом городе, с новой фамилией и новым папой. И ей было спокойно. Потому что папа рядом. Папа приехал. Ну и пусть, что он уезжает в командировки. Папа теперь всегда будет.

Глава 5.

Павел вёл бухгалтерию с педантичностью снайпера, готовящего позицию для выстрела. Тетрадь — под подоконником на его квартире в Москве, которую он так и не решился сменить на что-то более человеческое.

«Дочь: школа (форма, ремонт класса, экскурсия в Москву) — 15 000. Пианино (б/у, но хорошее) — 35 000. Репетитор по английскому — 8 000 в месяц.

Бабушка: лекарства (давление, сердце) — 4 500. Путёвка в санаторий (настоял, похудела сильно) — 42 000.

Квартплата и ремонт бойлера — 11 300.

Итого за сентябрь: 115 800.»

Павел закрыл тетрадь. Цифры были сухими, но за каждой стояло то, ради чего Кирилл молча глотал баланду в камере. Он аккуратно пересчитал оставшиеся доллары в тайнике. Денег, вырученных Кириллом перед арестом, было достаточно. Очень много русских нулей. Но Павел знал цену этим нулям. Это была не роскошь, а броня. Броня для Лены.

Раз в три-четыре месяца, когда на зоне менялась власть или удавалось договориться с конкретным мусульманином на КПП, Павел отправлял передачку. Не героин и не телефоны — глупость, за которую могли бы наказать. Он отправлял то, что было нужнее: качественные лекарства, тёплые носки, связанные мамой (она вязала и молча плакала), и крепкий, дорогой табак, который на зоне ценился выше золота. Табак был валютой, позволявшей Кириллу решать мелкие вопросы, не ввязываясь в драки.

А ещё — короткие записки на папиросной бумаге, которые можно было быстро сжевать при обыске. Почерк у Павла был мелкий, убористый:

«Кир. У дочки пятёрка по русскому. Диктант написала без ошибок. Мама чувствует себя хорошо. Я рядом. Держись. П.»

Ответы приходили редко, но они были. Корявые, написанные химическим карандашом на клочках бумаги, пропитанные потом и запахом тюрьмы.

«Паш. Спасибо за табак. Тут жизнь дешевле махорки. Рад, что дочь учится. Скажи матери, чтобы берегла себя. Скоро уже десять лет. Половина пути. Я дойду. К.»

Павел хранил эти клочки в том же тайнике, что и деньги. Иногда, поздно ночью, он доставал их и перечитывал. «Я дойду». Вера Кирилла была крепче тюремных стен. И Павел верил вместе с ним.

Жизнь Павла текла в двух параллельных реальностях. В одной он был Павел Демидов, отец школьницы из Питера, который исправно платит алименты и охранник на складе. В другой — он был тенью, стражем, хранителем чужой мечты.

Годы летели. Вот Лена перешла в пятый класс, и ей купили первый сотовый телефон. Павел приехал на её день рождения и с удивлением смотрел, как она, ловко тыкая пальчиком, записывает в него номера одноклассниц. Взрослела.

Вот Лидия Ивановна начала сдавать. Сердце шалило всё чаще, и Павел настоял на хорошем платном кардиологе. Врач, старый еврей с усталыми глазами, глядя на кардиограмму, сказал Павлу в коридоре:

- Берегите маму. Ей бы поменьше волноваться. И жить в тёплом климате. Павел только кивнул. Тёплый климат? Она не могла даже высунуться за порог квартиры без оглядки на прошлое.

В те годы у Павла появилась женщина. Её звали Валентина. Тихая, добрая, работала медсестрой в поликлинике. Познакомились в очереди на кассу в магазине. Она разговорилась с ним просто так, без подтекста. Павел, отвыкший от простого человеческого тепла, растерялся.

Она была одинока, как и он. Муж ушёл к другой, дети выросли и разъехались. Она была старше его. Валентина не лезла в душу, не требовала клятв и совместного будущего. Она просто была рядом. Готовила ему ужин, штопала носки, молча сидела рядом, когда он, усталый, смотрел в окно на огни.

Павел даже думал съехаться. Валентина намекала аккуратно, без напора:

- Паш, ну чего ты как перекати-поле? Живешь в этой дыре, обоины отклеились. Переезжай ко мне, у меня двушка, ремонт свежий.

Но Павел не мог переехать к ней. И не мог привести её в квартиру, где лежал тайник. Где у него был второй паспорт на другую фамилию на всякий случай. Где он по ночам вычерчивал в тетради колонки расходов и писал отчёты для человека в колонии строгого режима.

- Не могу, Валя, — говорил он мягко. — Прикипел я к своим стенам. Да и работа у меня такая — в любой момент сорваться.

- Да кто ты есть, Паша? — вздыхала она. — Шпион, что ли?

- Работяга, — отвечал он, и в его глазах мелькала такая тоска, что Валентина переставала спрашивать.

Она приняла его правила. Он приходил к ней два-три раза в неделю, оставался ночевать, иногда помогал по хозяйству. Но свой угол — тот самый, с тайником и тетрадкой — он берёг как последний оплот своей миссии. Валентина была отдушиной, тёплым лучиком в его серой жизни хранителя. Но ответственность за Лену и Кирилла была тяжелее любви. Так и шли его годы.

На десятом году отсидки в колонию пришла зима, каких давно не было. Мороз под сорок, ветер, выстужающий каменные мешки до основания. В камере было холодно, батареи еле грели, а в карцере, куда Кирилла отправили за то, что он вступился за молодого пацана, которого хотели «опустить», и вовсе стоял минус.

Он пробыл там трое суток. Вернулся в барак синим, с мокрым кашлем, раздирающим грудь изнутри. Началось с простуды, переросло в двустороннюю пневмонию.

- Эй, Соболев, ты чего разлёгся? Подъём! — орал надзиратель, пиная его койку.

Но Кирилл не вставал. Температура зашкаливала, лёгкие хрипели, как ржавая железка.

В лазарете его положили на койку у окна, откуда дуло. Лекарств не было — «закончились». Капали физраствор, давали аспирин. Зэки, уважавшие Кирилла, скинулись, купили у местных медработников за банку тушёнки антибиотики — дешёвые, просроченные, но антибиотики. Было поздно.

Кирилл бредил. Ему мерещилась Алина. Но не та, с расширенными от ужаса глазами, а прежняя, с которой они кружились на их свадьбе. Она протягивала к нему руки и смеялась.

- Кирюша, пойдём со мной, — звала она.

- Не могу, Ленка малая, — хрипел Кирилл в ответ.

Потом приходила мать. Не та, постаревшая и сгорбленная, а та которую он помнил – молодая, сильная, какой она была в его детстве. Она гладила его по голове и шептала: «Тише, сынок, тише».

На десятый день болезни Кирилл открыл глаза и увидел над собой не бред, а реальность. Ржавую лампочку под потолком, засаленные стены, капельницу с физраствором, которая капала впустую — игла уже выпала из вены. Рядом сидел пожилой зэк, которого приставили присматривать.

- Очнулся? — спросил тот равнодушно.

- Пить… — прошептал Кирилл.

Зэк подал кружку. Вода была тёплой и пахла хлоркой. Кирилл сделал глоток и зашёлся кашлем. Кашель был страшным, выворачивающим наизнанку, с кровью.

- Плох ты, Соболев, — констатировал зэк. — Начальник медчасти сказал: если не пойдёт на поправку, этапируют в туберкулёзную зону.

Кирилл закрыл глаза. Он знал, что это значит. Туберкулёзная зона — это приговор. Оттуда возвращаются единицы. Он мысленно подсчитал: десять лет. Ровно половина. Лене сейчас тринадцать. Подросток. Матери… Господи, матери-то сколько уже? За семьдесят. Доживут ли они ещё десять лет? Доживёт ли он?

Мысль о том, что он не увидит Лену, не обнимет её, не скажет, как сильно любил все эти годы, была невыносимее физической боли. Он вспомнил её лицо на последней фотографии, маленькую с живыми, озорными глазами. Глаза — его, Кирилла.

- Паш… — прошептал он. — Ты уж там… догляди.

Этой же ночью сердце Кирилла остановилось.

Утром, когда санитар пришёл делать уколы, он обнаружил тело. Кирилл лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. На лице не было гримасы боли. Было спокойствие. Такое бывает у людей, которые сделали всё, что могли, и теперь просто уходят.

В колонии смерть — дело привычное. Оформили акт, забрали вещи. Личных вещей у Кирилла было немного: икона Николая Чудотворца, которую ему тайком передала мать много лет назад, затёртый молитвенник. Всё это положили в мешок для отправки родственникам.

Павлу сообщили через три дня.

Зимний вечер. Москва. Павел сидел на кухне у Валентины, ел её борщ, когда зазвонил его мобильный. Номер был незнакомый, но код — того самого региона, где была колония.

- Слушаю, — сказал Павел, и сердце его ухнуло вниз.

- Демидов? Павел? — голос в трубке был глухой, казённый. — Это из администрации ИК – … сообщаем вам, как лицу, указанному в анкете осуждённого для связи, что осуждённый Соболев Кирилл Михайлович скончался 15-го сего месяца от двусторонней пневмонии. Тело для захоронения будет передано родственникам после оформления документов.

Павел молчал. В трубке что-то ещё говорили про необходимость явиться, про то, что «соболезнуем». Он не слышал. Он смотрел на Валентину, которая замерла с ложкой в руке, и видел перед собой не её, а Кирилла. Молодого, в грязной форме, после того боя. Кирилла, который тащил его на себе. Кирилла, который смеялся на свадьбе. Кирилла, который сказал тогда: «Я не раскаиваюсь».

- Паш, что случилось? — голос Валентины пробился сквозь вату.

Павел положил трубку.

- Друг умер, — сказал он глухо. — Самый близкий.

Он встал, не доев борщ, надел куртку и вышел на мороз. Шёл и не чувствовал холода. В голове стучала одна мысль: «Не дожил. Десять лет пахал, как проклятый, и не дожил. Ленка осталась без отца. Во второй раз».

Он приехал на свою квартиру, открыл тайник, достал стопку фотографий. Последняя записка от Кирилла пришла два месяца назад. Павел перечитал её ещё раз, хотя знал наизусть:

«Паш. Ленка по математике отличница. В меня пошла. Матери привет. Я скоро выйду. Уже полпути за плечами. Мы ещё посидим с тобой на кухне, вспомним молодость, боевых товарищей. Береги их. Твой брат, К.»

- Прости, Кирюха, — прошептал Павел в пустоту квартиры. — Не уберёг.

Он сидел так до утра, глядя в одну точку. Под утро он принял решение, которое далось ему тяжелее, чем все годы слежки и молчания. Он поедет в колонию, заберёт тело и похоронит Кирилла. По-человечески. Тайно. Чтобы никто не знал. И никогда, никогда не скажет Лене и Лидии Ивановне, что Кирилл умер. Потому что для них он должен остаться живым. Тем, кто вернётся. Тем, кто идёт. Это единственное, что он может сейчас сделать для своего брата. Сохранить его живым в сердцах тех, кого он любил больше жизни.

Павел закрыл тайник. На часах было шесть утра. За окном начинался новый день, но для Павла что-то важное и светлое в этом мире безвозвратно погасло.

Глава 6.

Павел ехал в колонию на перекладных — поездом до областного центра, потом на попутке до райцентра, потом ещё пятьдесят километров по разбитой зимней дороге на старом автобусе, который чихал и глох на каждом подъёме. Февральская стужа сжимала землю в ледяные тиски, и даже сосны вдоль трассы стояли, будто окоченевшие.

В кармане куртки лежали документы на имя Павла Демидова. Официально он был единственным близким человеком. Так значилось в бумагах.

Он не спал третьи сутки. Глаза резало, но внутри была пустота. Такая глубокая и холодная, что даже горе не могло пробиться наружу — замерзало на подходе.

В колонию его пустили без проблем. Осуждённый Соболев числился в списках, смерть зафиксирована, тело подготовлено к выдаче. Начальник колонии, полковник с усталым лицом человека, который видел слишком много смертей, принял Павла в кабинете.

- Соболезную, — сказал он казённо. — Хороший был мужик. Авторитетный, но без понтов. Мы его уважали. Жаль, что так вышло. Пневмония... Сами понимаете, условия не курорт.

Павел молча кивнул. Ему было плевать на условия.

- Можно увидеть? — спросил он. — Перед тем, как забрать.

Полковник поднял глаза. Взгляд стал внимательнее.

- Обычно не положено. Но... для вас сделаем исключение. Он о вас говорил. Перед смертью, в бреду, всё звал: «Паша, Паша...» Брат, значит?

Павел сглотнул ком в горле.

- Брат, — ответил он. И это было чистой правдой.

Морг при колонии был маленьким помещением из двух комнат. В первой — стол дежурного, запах хлорки и формалина, во второй — холод, столы и гроб на козлах. Обычный гроб, казённый.

- Открывать? — спросил санитар.

- Открой, — сказал Павел.

Санитар откинул крышку и вышел, прикрыв дверь. Павел остался один на один с тем, что осталось от человека, которого он знал.

Он смотрел долго. Очень долго. Впитывал каждую чёрточку, каждую морщину, каждый след, который оставили на этом лице десять лет лагерей.

Кирилл лежал со сложенными руками на груди, глаза закрыты. Лицо было страшным. Не от смерти — смерть всегда меняет людей, делает их чужими. Лицо было страшным тем, как жизнь выпила его.

Павел помнил другого Кирилла. Того, с кем они вместе ползли под пулями в горах. Молодого, злого, живучего. Того, кто после боя мог хохотать в голос, разряжая напряжение. Того, кто ворвавшись в бизнес, не боялся смотреть в глаза бандитам и конкурентам.

Он помнил Кирилла на свадьбе — счастливого, дурашливого, с Алиной под руку. Тогда ещё никто не знал, что эта красивая женщина станет его смертью. Если бы он не выбрал тот страшный день, Кирилл мог бы погибнуть иначе. Мог бы сгнить от пули в спине, которую ему готовил друг.

А теперь этот человек лежал перед ним в дешёвом гробу. Исхудавший, серый, с провалившимися щеками и заострившимся носом. Десять лет зоны превратили его в старика. А пневмония добила за несколько дней.

- Кирюха... — голос Павла сорвался.

Он протянул руку и коснулся холодного лба. Кожа была ледяной и чужой.

- Ты же хотел дойти, — прошептал Павел. — Ты же верил. Полпути всего прошёл. Половину.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была судорога, сжавшая горло так, что стало трудно дышать. Потом защипало в носу. А потом они потекли — мутные, мужские, скупые, которых он не позволял себе со времён той самой войны.

Павел плакал молча, стоя у гроба. Он не вытирал слёз, не стеснялся их. Здесь не было никого, кто мог бы увидеть. Только Кирилл, которому уже было всё равно.

- Прости меня, — сказал Павел, когда смог говорить. — Не уберёг. Не доглядел.

Он смотрел на это измождённое лицо и вспоминал, каким Кирилл был при жизни. Тем стержнем, на котором всё держалось. Тем, кто доверил ему самое дорогое.

В памяти всплыл последний разговор на кухне, накануне страшного дня, когда Кирилл привёз деньги и сказал:

- Паш, если со мной что-то случится — пригляди за моими. За матерью и за Ленкой.

Он не просил, он приказывал. Как в бою. И Павел кивнул. Тогда он ещё не знал, что это будет значить.

А теперь Кирилл лежал здесь, а Лена росла в Питере, в тёплой квартире на Васильевском, ходила в школу, занималась музыкой и называла папой его, Павла. И никогда не узнает, кто был её настоящим отцом. Никогда не узнает, что этот исхудавший человек в дешёвом гробу отдал свою жизнь, чтобы она была в безопасности.

- Ты сделал всё правильно, — тихо сказал Павел. — Ты спас её. Ты вырвал корень этой гнили. Если бы не ты, её бы не было. Или она росла бы с чужими людьми, которые убили бы тебя и не поморщились. Ты не дал этому случиться. Ты уничтожил заразу, пока она не разрослась. За это и сел. И ни разу не пожалел. Я знаю.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

- А теперь я должен сделать так, чтобы твоя смерть ничего не изменила. Чтобы Ленка жила, не зная. Чтобы мать твоя не сломалась. Чтобы она думала: ты жив, ты идёшь, ты вернёшься. Только так. По-другому нельзя.

Он наклонился и поцеловал Кирилла в лоб. Губы обожгло холодом.

- Прощай, брат. Ты был лучшим из нас. Я сделаю всё, как ты просил. Она вырастет. Будет счастлива. Обещаю.

Он стоял так ещё минуту, глядя в это спокойное, застывшее лицо. В памяти всплыл тот самый день, когда они познакомились в учебке. Два пацана, которых свела судьба. Кирилл тогда сказал:

- В этой жизни либо ты, либо тебя. Я выбираю быть первым.

И он был. До самого конца.

Павел смотрел на его руки. Когда-то они держали оружие, держали штурвал бизнеса, держали маленькую Лену на крестинах. Теперь они безжизненно лежали на груди, сжимая в пальцах маленькую иконку.

Павел резко выпрямился, провёл рукой по лицу, стирая слёзы, и вышел в коридор.

- Закрывайте, — сказал он санитару глухо. — Я всё.

Санитар кивнул и вернулся в морг. Павел слышал, как стукнула крышка гроба, запечатывая тайну навсегда.

Хоронил он его один. Кладбище было маленькое, деревенское, занесённое снегом почти по самую ограду. Местные, которым Павел заплатил, вырыли могилу в промёрзшей земле — долбили ломами, жгли костры, чтобы прогреть почву. Гроб опустили на верёвках, быстро, деловито, как опускают всё, что уже не нужно.

Павел просто постоял у края могилы, глядя, как комья мёрзлой земли гулко бьют по крышке гроба.

- Господи, упокой душу раба твоего Кирилла, — прошептал он слова, которые слышал когда-то на чьих-то похоронах. — Прости ему грехи его. И прими его. Он заслужил.

Когда могилу засыпали, Павел поставил на холмик простой деревянный крест. На перекладине шариковой ручкой, стараясь, чтобы буквы были ровными, он написал: «Кирилл. Спи спокойно, брат».

Больше ничего. Ни фамилии, ни дат. Только это слово — брат. Оно вмещало всё.

Ветер завывал в голых ветвях берёз, стоящих вдоль кладбищенской ограды. Снег кружился и падал на свежую могилу, заметая следы, стирая память.

Павел достал из кармана фляжку с водкой, отпил сам и вылил остатки на снег.

- Земля тебе пухом, Кирюха. Ты своё отвоевал.

Он развернулся и пошёл к дороге, где его ждала машина. Не оборачивался. Знал, что если обернётся — не уйдёт. Так и останется стоять здесь, в этом снегу, рядом с братом.

А в это время в Питере. Лена сидела за письменным столом в своей комнате и делала уроки. За окном падал снег — крупными хлопьями, красиво, как на открытке. Она любила Питер за это. За то, как снег укутывает город, делая его тихим и сказочным.

В комнату заглянула бабушка.

- Лен, ты уроки сделала?

- Почти, ба. Осталось математику.

Лидия Ивановна подошла, поправила штору, зачем-то провела рукой по столешнице, хотя там было чисто. Лена заметила, что бабушка какая-то не такая сегодня. Суетливая, взволнованная.

- Ба, ты чего?

- Ничего, милая. Старость, наверное. Кости ноют к непогоде.

Она поцеловала внучку в макушку и вышла. В своей комнате Лидия Ивановна села на кровать и долго смотрела в одну точку. Сегодня ей было особенно тяжело. Сегодня, сама не зная почему, она думала о сыне. О Кирилле. О том, что десять лет прошло, а он всё там, за колючей проволокой. И ничего нельзя изменить. Она не знала, что в эту самую минуту, за тысячи километров от Питера, её сына опустили в мёрзлую землю. Она не знала, что никогда больше не увидит его. Но сердце чувствовало. Оно ныло и щемило так, что хотелось выть.

Лена же ничего не чувствовала. Для неё папа был там, в Москве, работал, приезжал, дарил подарки, помогал с уроками. Папа был надёжным, спокойным, тёплым. Папа был Павел. И никакого другого папы у неё не было и быть не могло. Она дописала примеры, закрыла тетрадь и подошла к окну. Снег всё падал. Красиво, тихо, спокойно.

- Надо с папой сходить на каток, — подумала она вслух.

Она улыбнулась своим мыслям и пошла на кухню пить чай с бабушкиным вареньем. Жизнь продолжалась. Счастливая, спокойная, защищённая. Именно такая, какой её хотел видеть человек, который навсегда ушёл в мёрзлую землю под простым деревянным крестом.

В попутке до райцентра Павел сидел молча, глядя в окно. Водитель, деревенский мужик, тоже молчал. Только когда уже подъезжали, спросил коротко:

- Своё проводил?

- Своё, — ответил Павел.

- Бывает. Моих вон двое на том кладбище. Брат и батя. Царствие им небесное.

Дальше они ехали молча. Павел смотрел в окно на бесконечные заснеженные поля и думал о том как устроена жизнь. Как человек, который мог бы стать кем угодно – министром, банкиром, просто счастливым отцом семейства, – становится горсткой праха в промёрзшей земле. И как другой человек, который обещал ему беречь самое дорогое, теперь должен жить с этой тайной до конца своих дней. Он думал о том, что ждёт его впереди. Через три дня нужно будет ехать в Питер. Лена уже ждёт. Она написала СМС: «Пап, ты когда приедешь? Мы с бабушкой пирог испечём». Он ответил: «Скоро, доча. Дела закончу — сразу приеду».

Никто не узнает. Никогда. Кирилл останется живым в их сердцах. А он, Павел, будет тем, кем стал — отцом. Не по крови, а по судьбе.

В райцентре он сел на поезд. Поезд тронулся, унося его обратно в Москву. Павел достал из кармана маленькую фотографию — ту самую, с которой Кирилл смотрел на него молодым, сильным, живым. Посмотрел долгим взглядом и спрятал обратно, во внутренний карман, ближе к сердцу.

- Прощай, брат, — прошептал он одними губами. — Я сделаю всё, как надо.

Он закрыл глаза и под стук колёс провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Ему снился Кирилл. Молодой, смеющийся, он сидел на кухне и говорил:

- Паш, ты держись. Я теперь всегда рядом буду. Не видно, но рядом. Доглядывай за ними. А я догляжу за тобой. Обещаю.

Павел проснулся от собственного всхлипа. За окном мелькали огни полустанков. Он вытер лицо рукавом и посмотрел на часы. До Москвы оставалось шесть часов.

Шесть часов до возвращения в ту жизнь, где нет Кирилла, но есть его дочь. Которая никогда не узнает правды. И есть обещание, которое нужно выполнять. Каждый день. До конца.

Глава 7.

Павел приехал в Питер через три дня. Три дня он бродил по Москве, не находя себе места, ночевал у Валентины, но не мог спать, вставал среди ночи, курил в форточку, глядя на пустую улицу. Валентина чувствовала, что случилось что-то страшное, но не спрашивала. Только гладила по спине и молчала. За это он её и ценил.

Три с половиной часа мелькания за окном — леса, поля, деревни, редкие города. Павел смотрел в одну точку и думал о том, как будет смотреть в глаза Лидии Ивановне. И Лене.

С Леной было проще. Лена ничего не знала. Её мама умерла. Павел был папой — единственным, родным, любимым, зятем бабушки. Она не ждала Кирилла, она ждала его. И он приедет, обнимет, улыбнётся, спросит про оценки — и всё будет как всегда.

А Лидия Ивановна... Её не обманешь. Материнское сердце — это не просто слова. Это радар, который чувствует беду за тысячи километров. Она уже десять лет живёт надеждой, что сын вернётся. Десять лет считает дни, молится по ночам, вглядывается в фотографии. И Павел должен был привезти ей весточку от Кирилла. Как всегда. Короткую записку, которую он сам сочинил, стараясь подделать почерк.

Записка лежала в кармане. Он написал её в поезде: «Мам, всё нормально. Скоро уже полпути. Береги себя. Скоро увидимся. К.» Простые слова, которые Кирилл мог бы написать. Павел выучил его почерк за эти годы — угловатый, резкий, с нажимом. Научился подделывать так, что сам иногда сомневался, кто писал. Он надеялся, что этого хватит.

Квартира на Васильевском встретила его теплом и запахом пирогов. Лена бросилась на шею, едва он переступил порог.

- Папка! Приехал! А я по математике пятёрку получила! А бабушка пирог с капустой испекла, ты же любишь!

Павел прижал её к себе, вдохнул запах её волос — с нотками шампуня и свежести. И внутри всё сжалось. Если бы она знала... Если бы хоть на минуту представила, что человек, которого она обнимает, — не её отец. Что её настоящий отец недавно лёг в мёрзлую землю под чужим городом.