Иеромонах Евтихий
Когда гром уже грянул

Когда гром уже грянул

Глава 1. Священник в зеркале заднего вида

Автобус повело на обледеневшей трассе так резко, что Виктор ударился грудью о руль. Тяжелый междугородний автобус с сорока пассажирами в салоне пошел юзом по трассе М-7 — двенадцать метров слепой, неуправляемой массы, скользящей к обочине. Пассажиры закричали все разом. Кто-то ударился головой о поручень. А женщина в конце салона, пожилая, в сером пуховом платке, вдруг заголосила тонко и страшно: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Эти слова резанули слух Виктора своей неожиданностью, как будто вторглись в его мир, где он привык рассчитывать только на себя.

Он быстро выкрутил руль — мышцы сработали раньше рассудка, тридцать лет за баранкой не прошли даром. Автобус замер в полуметре от кювета. В салоне повисло молчание — то особое, звонкое безмолвие, какое бывает только после того, как смерть прошла вплотную и отступила.

Виктор перевел дыхание, разжал побелевшие пальцы — и только тогда заметил в зеркале заднего вида молодого священника. Тот сидел спокойно, прижимая к груди старый, потертый рюкзак, и смотрел прямо на Виктора. Не на дорогу, не в окно — именно на него, на водителя. Во всем салоне, полном перепуганных людей, один этот человек оставался совершенно спокойным.

— Ну, пронесло, — хрипло выдохнул Виктор и потянулся к пачке сигарет, хотя курить за рулем запрещалось. Но сейчас ему было плевать.

До плановой остановки оставалось двадцать километров. Виктор Рогов, сорокадевятилетний водитель с тридцатилетним стажем, повел машину дальше почти механически — руки сами помнили каждый поворот этой трассы. Крупный, начинающий грузнеть мужчина в потертой синей форме автопредприятия, он давно стеснялся своей грузности и оттого сутулился, из-за чего казался ниже и старше. Лицо — серое, с глубокими складками у рта, воспаленные глаза (вечный недосып), левый мизинец не гнулся — память о драке с пьяным пассажиром пятнадцатилетней давности, когда пришлось отбиваться монтировкой на ночной трассе.

Остановка — бетонный пятачок с покосившимся павильоном и облупившейся вывеской «Лавка. Чай. Пирожки». Пассажиры потянулись наружу — размять ноги, перекурить. Виктор вышел последним, закурил, привалившись спиной к холодному борту автобуса. Снег падал редкими, тяжелыми хлопьями.

Священник появился рядом неожиданно. Помолчал, словно сомневаясь, стоит ли вообще начинать разговор. Потом тихо спросил:

— Простите... Ваша фамилия ведь Рогов?

Виктор насторожился. Священников он не жаловал — давно, еще с тех пор, как бывшая жена после развода начала ходить в храм и, по его мнению, «ударилась в религию».

— Ну, Рогов. А что?

Священник переступил с ноги на ногу. Он был совсем молодой — лет тридцати пяти, не больше. Рыжеватая борода сбилась набок после сна в автобусе, темная куртка поверх подрясника явно видала лучшие времена, глаза красные от долгой дороги.

— Тогда... кажется, я знал вашу дочь. Лену. Когда садился, увидел вашу фамилию на маршрутном листе возле кабины. Лена часто говорила о вас... Я сразу подумал: неужели тот самый Виктор Рогов?