Лира Вейл
Плоть культа: Богова отступница

Глава 1

Огонь горит ровно.

Пламя в чаше не должно дрожать. Дрожание — признак внутренней нечестности: руки делают обряд, пока голова думает о другом. Нас учили этому на первом году — в том возрасте, когда я ещё думала, что обряд требует веры. Но на самом деле он требует концентрации. Разница принципиальная.

Я стою в центре малого зала уже сорок минут. Запястья обращены вверх, метки светятся ровным белым, пальцы сложены в третье положение призыва. Всё правильно. Всё по протоколу.

Бог света принимает мои слова молча. Я произношу имя.

Вслух, чётко, с правильным ударением. Требует усилия — три слога, каждый с силой, с намерением, с тем, что официально называется верой, а на практике является контролируемой концентрацией определённого типа.

Я произношу — и слышу, что говорю формулу. Слышна усталость определённого рода: не от тела, а от смысла. Когда слова больше не несут в себе того, зачем их произносят.

Я не думала, что это случится со мной.

Пламя не дрожит. Моя концентрация безупречна. Я делаю всё, что должна делать жрица высокого ранга в ночном ритуале поддержания связи.

Но делаю это совершенно без внутреннего участия.

Малый зал пустой в этот час — по расписанию здесь должны быть только я. Большой открыт для паломников до заката, средний занимает второй жрец — слышу его голос через стену, ровный и монотонный. Нас трое на ночном дежурстве: каждый в своём зале, каждый произносит слова.

Я думаю об этом и ловлю себя на мысли, что занимаю свой ум посторонним во время обряда. Концентрация дала сбой. Пламя не уловило, но я знаю.

Семнадцать лет без сбоев.

А сегодня — второй раз за вечер. Первый был час назад, в самом начале, когда я раскладывала на алтарный камень инструменты призыва и вместо того, чтобы думать о ритуале, думала о разговоре с Гораном.

Жреческая метка на левом запястье пульсирует тихо. Это нормально — ночью они всегда немного теплее, когда работаешь с огнём. Я привыкла к этому ощущению за семнадцать лет. Иногда оно похоже на то, что я, наверное, должна была бы назвать близостью к богу. Сейчас оно похоже на напоминание о договоре.

Боги существуют. Здесь это не предмет веры — это факт. Можно не верить в силу тяжести, но она всё равно работает. Можно не верить в богов, но их защита всё равно нужна, их благосклонность всё равно торгуется, их имена всё равно открывают двери. Мы посредники. Лицензированные, обученные, встроенные в иерархию посредники.

Я хорошо делаю свою работу.

Семнадцать лет работала хорошо.

И сейчас пламя все еще горит ровно, несмотря на ошибки.

Ритуал заканчивается в полночь. Я гашу огонь — сначала внешний круг, потом центр, потом чаша — и убираю инструменты обратно в хранилище. Всё на своих местах. Запись в журнале: дата, час, обряд выполнен, отклонений нет.

В коридоре холодно. Камень держит температуру так, что летом здесь можно дышать, а зимой хочется жить в жреческом плаще и не снимать его вообще. Мой плащ на плечах, капюшон откинут. Я иду к жилым покоям с мыслью о том, что завтра — архивный день.

Архив меня никогда не пугал, но может быть, стоило бы.

Горан сказал: «Ты слишком много читаешь старые тексты, Варвара.» Обратился по имени, полностью, что делает только тогда, когда хочет, чтобы ты почувствовала его вес.

Я сказала, что это моя обязанность по рангу.

Он согласился. Сказал, что да, конечно, обязанность. Улыбнулся ещё раз и отпустил меня.

Метки на запястьях остывают по мере того, как я удаляюсь от зала.

Я вхожу в свою комнату, закрываю дверь и некоторое время стою в темноте. Не из-за усталости. В темноте никто не видит лица, и можно не держать выражение. Выдохнуть, отпустить.

Ложусь. Засыпаю быстро — это