Альберт Лашёв
Верните мужчину

ВВЕДЕНИЕ. ПОЧЕМУ Я НАПИСАЛ ЭТУ КНИГУ.

Эту книгу я тоже не планировал писать.

Когда я закончил книгу «Верните женщину», мне казалось, что расследование завершено. Я показал, как закрывали женский канал — три тысячи лет, методично, с пониманием того, что именно закрывается. Я показал механизм, даты, документы, костры.

Но одна глава той книги не давала мне покоя. Она называлась «Он тоже потерял».

Я написал её почти мимоходом — как честное признание, что мужчина в этой истории не виновник. И только потом, перечитывая, понял: это не примечание. Это вход во вторую половину расследования.

Потому что за столетия поменялись не только женщины.

В книге о женщине я ответил на вопрос «что было уничтожено». Но я не ответил на три других вопроса — самых главных в любом расследовании.

Кому это было выгодно.

Кто был инициатором.

И какова финишная цель.

Я не ответил на них там — потому что ответ невозможно увидеть, глядя только на одну половину картины. Когда смотришь только на женщину, кажется, что выгодоприобретатель — мужчина. Он получил власть, кафедру, престол, право голоса. Эта версия удобна. Она проста. Она лежит на поверхности.

И она не выдерживает проверки фактами.

Потому что посмотрите на «победителя». Он умирает на восемь–десять лет раньше той, кого якобы победил. Он уходит из жизни добровольно в три-четыре раза чаще. Его сердце изнашивается первым. К сорока годам у него почти не остаётся друзей. Победитель так не выглядит. Так выглядит расходный материал.

Значит, выгоду получил кто-то третий.

Эта книга — о третьем. О том, кто стоял за разлучением. О том, как ради этого разлучения сначала переделали небо, потом переделали Бога, а потом переделали мужчину — переложив на него то, что у женщины отняли, и отняв у него то, что было его собственным.

* * *

Я снова должен сказать, кем я не являюсь.

Я не «защитник мужских прав» — в том смысле, в каком это движение существует сегодня. Я не пишу о мужчине как о новой жертве, которой нужно вернуть привилегии. И я не собираюсь никого назначать виноватым — ни женщину, ни феминизм, ни отдельную церковь, ни отдельный народ.

Я расследую. Иду за документами, за датами, за первоисточниками — как делал во всех предыдущих книгах. Доказуемое говорю твёрдо. Реконструкцию называю реконструкцией. Веру называю верой.

И это расследование привело меня к выводу, который я сформулирую сразу, в первых страницах, чтобы вы знали, куда мы идём:

Мужчину не возвысили. Мужчину перепрофилировали. У него отняли его дело — и нагрузили чужим. И сделано это было не ради него — а ради системы, которой нужен был не мужчина, а функция.

* * *

Одно личное слово — как всегда, последнее во введении.

Я мужчина. Мне знакомо всё, о чём пойдёт речь в этой книге, — не из исследований, а изнутри. Я знаю, что такое «не плачь, ты же мужчина», сказанное в три года. Я знаю, что такое называть одиночество стрессом. И я знаю — теперь знаю, — что такое встреча, в которой мужчине возвращают его собственное дело: быть осью, быть очагом, быть тем, рядом с кем огонь не гаснет и не сжигает дом.

Это знание — тоже подарок. И именно поэтому я не могу молчать.

«Верните мужчину» — это не лозунг.

Это вторая половина одной и той же просьбы.

Альберт Лашёв

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эта книга — не ответ книге о женщине. Она её продолжение.

Там я писал: нас не сделали разными — нас развели в стороны. Эта формула остаётся фундаментом. Но теперь пора сказать то, чего я тогда не сказал.

Разводили обоих.

Женщину — отнимая у неё голос и объявляя её знание капризом. Мужчину — отнимая у него смысл и объявляя его чувство слабостью. Её канал дискредитировали. Его канал ампутировали — и на освободившееся место поставили функцию: добытчик, солдат, исполнитель.

И есть третье, о чём почти никто не говорит.

Когда женское начало убрали — из храма, из служения, а раньше всего из самого неба, — его функционал не исчез. Работа осталась. И эту работу переложили на мужчину. Он стал исполнять не своё. А его собственное — осталось без хозяина.

Представьте кузнеца, которого заставили прясть, — а кузница тем временем остыла. Он плохо прядёт — не потому, что плох, а потому что это не его ремесло. И он тоскует — не потому, что слаб, а потому что слышит, как остывает его горн.

Вот портрет мужчины последних полутора тысяч лет.

Нас не сделали разными.

Нас развели в стороны — и каждому выдали чужую ношу.

Эта книга о том, как это делалось. Кем. И зачем. А значит — она начинается не с мужчины и не с женщины.

Она начинается с неба. Потому что именно там было совершено первое действие этой операции.

ГЛАВА 1. ПОЛНОЕ НЕБО.

Посмотри на него.

Он встаёт по будильнику. Он обеспечивает. Он решает задачи, держит удар, не жалуется. В его телефоне — рабочие чаты, кредитный календарь и приложение, которое он скачал, чтобы научиться спать. Если спросить его, как дела, он скажет: нормально. Он говорит «нормально» уже двадцать лет.

И при этом он не помнит, кто он.

Не в смысле кризиса среднего возраста — это слишком мелко. В смысле более древнем и точном: он не помнит, каким он был задуман. Что было его делом — его собственным, а не порученным. Какой силой он был — до того, как силу переопределили как выносливость, а служение — как обслуживание.

* * *

Есть вопрос, который задают редко, потому что ответ неудобен.

Если мужчина действительно победил в той трёхтысячелетней войне — где его трофеи?

Победитель живёт дольше побеждённого. Мужчина живёт на восемь–десять лет меньше. Победитель спокоен. Мужчина уходит из жизни добровольно в три-четыре раза чаще женщины — это устойчивая мировая статистика, а не локальная аномалия. Победитель окружён союзниками. Мужчина к сорока годам остаётся почти без близких друзей — социологи называют это рецессией мужской дружбы.

Властью так не платят. Так платят жизнью — за службу чужой власти.

Значит, прежде чем спрашивать, что мужчина сделал с женщиной, надо задать другой вопрос — тот, который не задаёт почти никто.

Что сделали с самим мужчиной? Кто? И зачем?

Чтобы ответить, придётся подняться выше. Туда, где это началось.

На небо.

Небо как чертёж.

Любой пантеон древности — это не «суеверия дикарей». Это чертёж. Карта целостной человеческой психики, вынесенная на небо, чтобы её было видно всем и всегда.

Посмотри на этот чертёж внимательно.

Греция. Зевс — и Гера. Аполлон — и Артемида, близнецы: его солнце — её луна, его свет дня — её свет ночи. Арес — ярость боя, и Афина — стратегия боя: даже война имела два лица, мужское и женское. Гермес — слово сказанное, Геката — знание несказанное. Деметра держала хлеб, Гестия — очаг, Афродита — притяжение, без которого ничто ни с чем не соединяется.

А над всеми — над самим Зевсом — стояли Мойры. Три женщины, прядущие нить судьбы. Громовержец мог всё — кроме одного: отменить то, что они спряли.

Рим скопировал чертёж почти без изменений: Юпитер и Юнона, Марс и Минерва, Веста, чей огонь хранили только женщины, — и Парки с той же нитью.

Египет. Осирис — и Исида, без которой Осирис мёртв в самом буквальном смысле: это она собирает его тело и возвращает к жизни. Тот записывает знание — Сешат измеряет и хранит. Маат — сама истина, сам миропорядок — женщина: на её перо кладут сердце умершего.

Индия. Шива и Шакти — о них я писал в книге о женщине: сознание без энергии — труп, энергия без сознания — пожар.

Русь. Род — и Рожаницы. Перун держит гром — Макошь прядёт судьбу: та же нить, что у Мойр и Парок, на другом конце континента. Это не совпадение. Это один и тот же чертёж.

Видишь закономерность?

Разные народы. Разные языки. Разные тысячелетия. Но нигде — ни в одной живой традиции — небо не было однополым. Каждая сила бытия имела два лица. Не потому, что древние были вежливы к женщинам. А потому, что они снимали чертёж с реальности — а в реальности так устроено всё живое.

И заметь отдельно — это важно для всего дальнейшего: судьба, истина и нить везде были женскими. Логика, форма и гром — мужскими. Никто не путал одно с другим. Кузнец не прял. Пряха не ковала. И небо работало.

Что произошло потом.

А потом — на протяжении нескольких столетий, которые мы разберём по документам, — половину чертежа стёрли.

Не сразу. Не в один день. Сначала на небе остался один Бог — и он оказался мужчиной. Точнее — его сделали мужчиной: мы увидим в следующей главе, что даже это было операцией, со швами, которые до сих пор видны на ткани текста.

Потом стёрли его супругу — мы знаем её имя, знаем, где она стояла, и знаем, в каком году её вынесли из Храма.

Потом само слово «дух», которое в иврите было женского рода, при переводе сменило пол.

И когда небо стало однополым — чертёж сломался. Потому что чертёж — это не украшение. По нему строят. Тысячу лет человек строил себя по карте, где было два начала. Теперь карту обрезали наполовину — а строить велели по-прежнему.

Функции богинь никуда не делись. Утешение, милосердие, рождение смысла, хранение очага, связь с тем, что за гранью, — всё это осталось необходимым каждый день. Но исполнять это стало некому — кроме мужчины. И мужчина — священник, монах, отец семейства — начал исполнять чужое. В одиночку. Без инструмента. Веками.

А его собственное — ось, форма, защита живого, прямое отцовство смысла — осталось без хозяина. Это место заняла система. И переопределила мужскую силу под себя: не служение — служба. Не защита живого — захват чужого. Не мастер — солдат.

Мужчина начал заниматься не своим делом. И этот перекос отразился прежде всего на нём самом.

Вот человек на тротуаре, с которого началась эта глава. Он несёт двойной груз: чужую ношу, которую на него переложили, — и пустоту на месте собственной, которую у него отняли. Он не знает этих слов. Но его тело знает. Его сердце, которое изнашивается первым. Его восемь недожитых лет.

Дальше мы пойдём медленно и по документам. Сначала — как именно стирали половину неба: имена, даты, черепки, строки, в которых до сих пор видны швы. Потом — кто это делал и кому это было выгодно. Потом — какова была финишная цель.

Спойлера не будет. Скажу только одно: целью был не мужчина. И не женщина.

Целью была встреча. Чтобы её не было.

ГЛАВА 2. АМПУТАЦИЯ.

В 1928 году крестьянин по имени Махмуд пахал поле на севере Сирии, недалеко от бухты Минет-эль-Бейда. Плуг ударился о камень. Камень оказался плитой гробницы.

Так был найден Угарит — город, погибший около 1200 года до нашей эры и пролежавший под холмом Рас-Шамра три тысячи лет. С 1929 года там начались раскопки, и из земли вышли глиняные таблички — целая библиотека на языке, который никто никогда не читал.

Когда таблички расшифровали, выяснилось: это религиозные тексты ближайших соседей и старших родственников древнего Израиля. Тот самый мир, из которого выросла Библия, — но записанный до того, как его отредактировали.

И в этом мире на вершине неба сидели двое.

Эл — отец богов, «творец творений», седой, милостивый. И рядом с ним — его супруга. Атират. «Госпожа Атират морская», «родительница богов». Таблички называют её матерью семидесяти сыновей.

Запомни её имя. В Библии оно звучит чуть иначе.

АШЕРА.

СЫН В СОВЕТЕ ОТЦА.

Теперь открой Второзаконие, главу 32, стихи 8–9. Это одна из самых древних поэм во всём Писании — «Песнь Моисея». И это место, где шов виден невооружённым глазом.

В привычном тексте — том, что закрепили средневековые еврейские редакторы-масореты, — сказано: Всевышний, разделяя народы, поставил пределы их «по числу сынов Израилевых».

Но в Кумране, среди свитков Мёртвого моря, нашёлся фрагмент этой песни на тысячу лет старше масоретского текста. И там написано другое: «по числу сынов Божиих». Греческая Септуагинта — перевод третьего века до нашей эры — подтверждает: переводчики видели перед собой именно «сынов Божиих», а не «сынов Израилевых».

Прочитай теперь оба стиха целиком, как они стояли изначально. Эльон — Всевышний — делит народы между сынами Божиими. И следующей строкой: «ибо доля Яхве — народ его, Иаков — наследственный удел его».

Эльон распределяет. Яхве — получает удел. Как один из сыновей в совете отца.

Это не моя реконструкция. Это текстология: древнейшая рукопись против поздней правки. Масореты заменили «сынов Божиих» на «сынов Израилевых» не случайно — старая картина, где Яхве не единственный и не верховный, стала невыносимой. Её исправили. Но Кумран пролежал в пещере дольше, чем работала редактура.

ПОГЛОЩЕНИЕ.

Что произошло между этими двумя картинами — между Яхве-сыном в совете Эла и Яхве-единственным?

Не война богов. Не передача престола. Не было ни битвы, ни договора, ни даты отречения. Произошло нечто куда более тихое — и потому куда более важное для нашего расследования.

Операция была произведена на пергаменте.

Писцы традиции Яхве, столетие за столетием переписывая и редактируя тексты, просто начали записывать титулы Эла за Яхве. Эль Эльон, Бог Всевышний. Эль Шаддай. Эль Олам, Бог Вечный. В реальности народной веры — мы увидим это через минуту по черепкам — ничего не поменялось: люди как чтили Бога и его Госпожу, так и чтили. Поменялась только система координат тех, кто держал перо.

И в Библии этот шов даже не скрыт. Книга Исхода прямо проговаривает: отцам Бог являлся под именем Эль Шаддай, «а под именем Яхве не был известен им». Редактор сам признаёт: имена склеены. Два слоя сшиты — и нитка торчит.

Запомни этот приём — он главный во всей книге. Реальность не меняют. Меняют запись о реальности. А потом ждут три-четыре поколения, пока умрут те, кто помнил, как было. С этого момента запись и есть реальность.

И когда в записи Яхве занял место Эла — в записи же ему отошло и всё хозяйство Эла. Престол. Совет. Титулы.

И СУПРУГА.

«Яхве и его Ашера».

Это не предположение. Это надписи на физических предметах — верхний, самый твёрдый уровень доказательств.

В 1975–76 годах археолог Зеэв Мешель раскопал на Синае, на холме Кунтиллет-Ажруд, караванную станцию VIII века до нашей эры. На больших глиняных сосудах — благословения, написанные подданными израильских царей. Текст: «Я благословил тебя Яхве Самарийским и его Ашерой». И ещё раз, на другом сосуде: «Яхве Теманским и его Ашерой».

Не один черепок. Не одна рука. Формула.

Тогда же стала понятна надпись из гробницы в Хирбет эль-Ком, близ Хеврона, — тоже VIII век: «Благословен Урияху Яхве — от врагов его Ашерой его он спас его».

Обычные люди. Не еретики, не жрецы чужих культов — израильтяне, носившие имена с именем Яхве внутри. Для них благословить «Яхве и его Ашерой» было так же естественно, как для их прапрадедов — благословить Элом и Атират. Бог и его Госпожа. Небо ещё было полным.

ОНА СТОЯЛА В ХРАМЕ.

Теперь — враждебный свидетель. Самый ценный род свидетеля в нашем методе: тот, кто проговаривается, осуждая.

Четвёртая книга Царств, рассказ о реформе царя Иосии, конец VII века до нашей эры. Перечисляя «мерзости», которые царь искоренил, летописец фиксирует: Иосия вынес Ашеру — из дома Яхве. Из Иерусалимского Храма. Вынес к потоку Кедрон, сжёг, истёр в прах. Там же сказано, что он разрушил при Храме помещения, где женщины ткали одеяния для Ашеры.

Остановись на этом.

Чтобы вынести её из Храма — она должна была там стоять. В самом доме Яхве. И при ней служили женщины — ткали, как ткали жрицы во всех святилищах Великой Богини от Греции до Месопотамии. Летописец, желая прославить царя-реформатора, навсегда задокументировал то, что потом будут отрицать: у Бога Израиля была Госпожа, и её место было рядом с ним — до тех пор, пока её не вынесли и не сожгли.

Поколением раньше то же самое сделал царь Езекия — «срубил ашеру». Поколениями позже редакторы сделают последний ход.

И посмотри теперь, что произошло в ту же минуту — с мужчиной.

Пока Ашера стояла в Храме, при ней служили женщины — ткали, пели, держали свою часть неба. У Бога была Госпожа, у служения — две руки. После Кедрона осталась одна. Все функции Госпожи — милость, заступничество, утешение, плодородие, дом — никуда не исчезли из молитв людей. Люди продолжали просить о том же. Но принимать эти просьбы и отвечать на них теперь должен был один Яхве — и один его жрец.

Мужчина-священник остался у алтаря в одиночестве — впервые за всю историю святилищ. Отныне он один за двоих: и гром, и милость. И закон, и утешение. И отец, и мать народа.

Запомни эту минуту у потока Кедрон. Это первая документированная перекладка. Сожгли её — нагрузили его.

СТИРАНИЕ.

Слово «ашера» встречается в еврейской Библии около сорока раз. И почти всегда — в одном контексте: срубить, сжечь, истребить, искоренить.

Но этого мало. Можно срубить дерево — имя остаётся. Поэтому был сделан следующий шаг, самый тонкий: имя превратили в предмет.

В текстах «ашера» стала означать культовый столб, деревянный шест — вещь, а не личность. Греческие переводчики пошли дальше: в Септуагинте она стала «рощей». Латинская Вульгата закрепила: lucus, роща. Поколения читателей Библии веками читали, как благочестивые цари вырубают рощи, — и не подозревали, что под рощей похоронена Жена Бога.

Её не развели с Яхве. Развод оставил бы запись. Её стёрли — превратив в мебель, потом в ландшафт.

Это и есть ампутация. Первая операция на небе. Дата завершения известна с точностью до десятилетий: между реформой Иосии (около 622 года до н.э.) и послепленной редактурой Писания женское начало было удалено с израильского неба — хирургически, с зачисткой следов.

ДУХ МЕНЯЕТ ПОЛ.

Оставался последний носитель женского — в самой грамматике.

Дух по-еврейски — руах. Слово женского рода. «Руах Элохим носилась над водами» — в первой строке Бытия над бездной носится она. Дух, дышащая, веющая — грамматически и образно женская.

Сирийские христиане первых веков ещё помнили это: в древнейших сирийских текстах Дух Святой — «она», и есть тексты, где Дух прямо назван Матерью.

Но Писание перевели на греческий — и руах стала пневма. Средний род. Оно.

Потом на латынь — и пневма стала спиритус. Мужской род. Он.

Два перевода — и последний след женского на небе сменил пол. Не по решению собора. По решению грамматики — самой тихой и самой неотменимой из всех властей. К Никее переводить было уже нечего: Отец, Сын и — Дух мужского рода. Троица без единого женского лица. Небо, впервые за всю историю человеческих небес, стало однополым полностью.

И снова — второй акт той же операции.

Пока Дух была «она», у молящегося мужчины было к кому приходить с тем, с чем мужчина к мужчине не приходит. Сирийские тексты, называвшие Дух Матерью, — это не поэзия. Это рабочая архитектура души: утешение имело женское лицо, и обращаться к нему было не стыдно.

У мужчины, который обращался к Духу-Матери, было в душе особое место. Тёплое. Он знал: там его выслушают — не оценивая, не проверяя на прочность, не спрашивая, почему он не справился. Там его поймут раньше, чем он договорит. Воин мог прийти туда с дрожью, судья — с сомнением, отец — с бессилием, и никто из них не переставал от этого быть мужчиной. Это место было встроено в него, как очаг встроен в дом. Оно грело изнутри — даже когда снаружи была зима.

Когда Дух стал «он» — у мужчины не осталось на небе ни одного женского лица. Вообще ни одного. Его страх, его горе, его потребность быть принятым без оценки — всё это теперь надо было нести мужским фигурам: Отцу-судье и Сыну-жертве. То есть — по сути — не нести никуда.

А то место в душе никуда не делось. Его нельзя удалить переводом — оно встроено глубже грамматики. Оно осталось — но теперь в нём пустота. Очаг, из которого вынули огонь: ниша есть, тепла нет. Мужчина чувствует эту пустоту всю жизнь — как сквозняк из комнаты, которую он не помнит. Он пытается заполнить её работой, победами, алкоголем, молчанием. Не заполняется. Потому что место это было сделано не под победы.

Оно было сделано под Мать. И оно ждёт до сих пор.

Посмотри на современного мужчину, который не умеет просить утешения и называет горе стрессом. Принято считать, что его таким воспитал отец. Но отца таким воспитало небо, на котором за полторы тысячи лет до него не осталось никого, кто утешает. Мальчику некому было молиться о слабости — пятьдесят поколений подряд.

Премудрость, которая играла.

И ещё один след — последний в этой главе.

В книге Притч, в восьмой главе, говорит Хохма — Премудрость. Женщина. Она говорит о себе: Господь имел меня началом пути своего, прежде созданий своих; я была при нём художницею, и была радостью всякий день, играя перед лицом его во всякое время.

Была при нём. Художницею. Играя.

Греки назовут её Софией. Гностики — те самые, чьи книги не прошли фильтр и пролежали в кувшине до 1945 года, — будут говорить о ней как о живом женском лице Полноты. Официальная же традиция поступит с Премудростью так же, как с Ашерой, только мягче: не сожжёт, а переопределит. Объявит «атрибутом». Свойством. Не личность — качество.

Художницу, игравшую перед лицом Бога, перевели в свойства характера.

ПАРАДОКС, КОТОРЫЙ ВСЁ ПОДТВЕРЖДАЕТ.

Внимательный читатель уже должен был задать вопрос. Если именно в Израиле женское начало стёрли с неба первым — почему именно у евреев женщина сохранила то, чего она лишилась почти везде?

Еврейство передаётся через мать. Не через отца — при всём патриархате текстов. Раввинистический закон зафиксировал это твёрдо: еврей тот, кто рождён еврейкой. Отец определяет колено и статус — мать определяет саму принадлежность к народу. Бытие — через неё.

Каждую пятницу вечером еврейский муж поёт жене «Эшет хаиль» — гимн из книги Притч о жене доблестной, чья цена выше жемчугов. Сама Суббота — царица и невеста: её встречают, как встречают женщину. Свечи Субботы зажигает она. Дом — её храм, и это не метафора вежливости: после разрушения Храма домашний стол прямо назван заменой жертвенника.

А в мистической традиции женское вернулось даже на небо — под именем Шхина, Присутствие Божие, о котором каббала говорит в женском роде и которое, по преданию, ушло в изгнание вместе с народом.

КАК ЭТО СОВМЕЩАЕТСЯ СО СТИРАНИЕМ АШЕРЫ?

А вот как — и это, возможно, самое честное место всей главы. Стирали не женщину. Стирали её самостоятельное место на небе — её престол рядом с престолом, её жриц, её прямой канал, не подконтрольный посреднику. Но сам народ — тот, что писал и переписывал эти тексты, — прекрасно знал то, что знали все древние: жизнь идёт через женщину. Нить — у неё. И, убрав её с неба, её оставили у очага — больше того, очаг закрепили за ней законом, песней и свечами.

Получилась конструкция, которую стоит разглядеть, потому что она станет образцом для всех последующих систем: женщина — почитаема, необходима, воспета. И — переведена с неба в дом. Из престола — в очаг. Из жрицы — в хранительницу. Канал не отрицали. Его локализовали.

И — снова смотри на вторую половину сделки, потому что она здесь видна как нигде.

Локализовав женщину в доме, всё внешнее повесили на мужчину — целиком. В синагоге миньян — кворум для общей молитвы — считается только по мужчинам: десять мужчин, и ни одна женщина не в счёт. Публичная молитва — его обязанность. Изучение Закона — его обязанность. Шестьсот тринадцать заповедей — и большинство предписывающих, связанных временем, лежат на нём. Женщина от многих освобождена — у неё нить и очаг. Он не освобождён ни от чего — у него весь фасад мироздания.

Это честная конструкция — честнее многих последующих: каждому своя половина, и его половина названа вслух. Но заметь, что уже здесь произошло с мужчиной: его связь с Богом стала службой по расписанию. Регламентом. Списком обязанностей. У неё — свечи, тишина и пятничный вечер. У него — кворум, устав и долг.

Её канал локализовали. Его канал — формализовали. И формализованный канал — это уже наполовину закрытый канал: расписание вытесняет встречу.

Народ, проводивший первую ампутацию, сам же сохранил у себя память о том, что ампутированное — жизненно. Это и есть лучший враждебный свидетель: система, стирающая Богиню, не смогла стереть её функцию даже у себя дома — и вынуждена была закрепить эту функцию законом.

Нить судьбы — помнишь Мойр, Парок, Макошь? — никуда не делась. Её просто внесли в дом и закрыли дверь.

А христианство — мы увидим это в следующих главах — не унаследует даже этого баланса. Оно заберёт у женщины и очаг: безбрачное священство, монастырь, целибат. А её небесную функцию выдаст мужчине — как должность.

ГЛАВА 3. ПЕРЕКЛАДКА.

ЛЕТО 431 ГОДА. МАЛАЯ АЗИЯ, ГОРОД ЭФЕС.

Запомни место. Эфес — это город Артемиды. Здесь стоял её храм — одно из семи чудес света, центр культа Великой Богини, к которому шли паломники со всего Средиземноморья почти тысячу лет. К 431 году храм уже лежал в развалинах, культ был запрещён, жрицы разогнаны.

И вот именно сюда император созывает Третий Вселенский собор. Вопрос на повестке формально богословский: можно ли называть Марию Теотокос — Богородицей, Матерью Бога.

Собор говорит: можно. Нужно.

И город взрывается ликованием. Документировано: толпы на улицах, факельные шествия, женщины и мужчины провожают епископов с криками радости. Народ Эфеса празднует так, как не празднуют богословскую формулу.

Потому что народ празднует не формулу. Народ празднует возвращение Матери. В городе Артемиды людям вернули — так им показалось — то, что отняли: женское лицо на небе.

Показалось.

КЛАПАН.

Теперь положи рядом две хронологии. По отдельности их видели все. Рядом — почти никто.

Хронология первая — живые женщины. В ранних общинах женщины — диаконисы, рукоположенные, с литургическими функциями; в конце четвёртого века сорок женщин-диаконов служат в Святой Софии — это мы документировали в книге о женщине. Дальше: 441 год, собор в Оранже, — рукополагать диаконис впредь запрещено. Шестой век — чин угасает на Западе. 591 год — проповедь Григория Великого: Марьям из Магдалы, koinonos, превращена в блудницу. Живая женщина выводится из служения — ступень за ступенью.

Хронология вторая — небесная Женщина. 431 год — Мария провозглашена Богородицей. 649 год — закреплено приснодевство: Дева до, во время и после рождения. Дальше — по нарастающей, век за веком: новые праздники, новые титулы, Царица Небесная. И уже в новое время, когда у живой женщины не осталось вообще ничего: 1854 год — догмат о непорочном зачатии самой Марии. 1950 год — догмат о телесном вознесении.

Видишь движение? Чем ниже опускают живую — тем выше поднимают небесную. Это не противоречие. Это система с клапаном.

Потребность в Матери неуничтожима — мы видели в прошлой главе: место под неё встроено в душу глубже грамматики. Запретить эту потребность нельзя — она найдёт выход сама, как нашла в Эфесе. Значит, ей нужно дать выход — но один, узкий и полностью подконтрольный. Не живая женщина рядом с тобой. Не жрица. Не диакониса. Образ. Утверждённый собором, описанный догматом, доступный только через институт.

Клапан — гениальное инженерное решение: давление стравливается, а котёл остаётся в собственности владельца.

НЕДОСТИЖИМАЯ.

Но и образ был сконструирован особым образом. Посмотри, что именно утвердили.

Мать — и дева. Одновременно. Навсегда. Материнство — без женственности. Рождение — без зачатия. Женщина — без женского.

Для живой женщины это означало стандарт, которому невозможно соответствовать по определению: что бы она ни делала, она всегда будет «не то» — либо мать, но не дева, либо дева, но не мать. Эталон, недостижимый анатомически, — это не эталон. Это вечный приговор.

А теперь — второй акт, наше правило. ЧТО ЭТО СДЕЛАЛО С МУЖЧИНОЙ?

Мужчине дали образ Матери, с которым не может совпасть ни одна живая женщина. В то самое пустое тёплое место — туда, где когда-то была Дух-Мать, — поставили икону, у которой нет земного соответствия. И мужчина — пятьдесят поколений подряд — сверяет живую женщину с этим образом. Жена рядом с Приснодевой всегда проигрывает: она устаёт, она сердится, она телесна, она настоящая.

Между мужчиной и живой женщиной вбили эталон, изготовленный так, чтобы живая не прошла сверку никогда. Это и есть разлучение — не запретом, а калибровкой. Его научили искать ту, которой не существует, — чтобы он никогда до конца не встретил ту, которая есть.

МАТЕРИНСТВО КАК ДОЛЖНОСТЬ.

Теперь — главное в этой главе. Куда делись функции убранной женщины.

Посмотри на священника — глазами, не привычкой.

Его называют «отец». Но что он делает? Он рождает: крещение — это рождение, купель веками называли утробой, и формула «родился от воды и Духа» — это формула родов. Он кормит: причащает с ложечки — буквальный жест матери. Он утешает, выслушивает, принимает исповедь — держит то самое пространство безоценочного принятия, которое было пространством Матери. Он носит длинные одежды — в культуре, где мужчина тысячу лет носил короткое. Он не имеет жены — то есть выведен из мужской судьбы продолжения рода.

Поставь рядом жрицу Исиды, диаконису четвёртого века и приходского священника — и посмотри на функционал, а не на пол. Функционал женский. Исполнитель — мужчина.

Это не обвинение священникам — среди них были и есть люди настоящего служения. Это констатация инженерного факта: когда в 441 году в Оранже запретили рукополагать диаконис, их работа не исчезла. Утешать, рождать в веру, кормить, держать дом Божий — всё это осталось в ежедневном спросе. И всё это было переложено на мужчину — как должность.

Кузнец встал к прялке. Официально. С уставом и облачением.

И заметь, чем он за это заплатил: целибатом, то есть собственной мужской линией. Окончательно закреплено на Западе в 1139 году, Вторым Латеранским собором: брак клирика недействителен. Подумай об этой селекции на масштабе тысячелетия: из каждого поколения изымались десятки тысяч мужчин — зачастую самых тонких, самых способных к смыслу — и выводились из отцовства. Род человеческий тысячу лет лишали потомства именно тех мужчин, в которых тяга к смыслу была сильнее всего. Это не метафора. Это демография.

МУЖЧИНА У ОСТЫВШЕГО АЛТАРЯ.

А что же обычный мужчина — тот, который не священник?

У него отняли его собственное священство. И это, возможно, самая забытая потеря из всех.

В Риме отец семейства — paterfamilias — был жрецом своего дома. У домашнего алтаря, перед ларами, он сам — без посредника — совершал обряды, благословлял, держал связь рода с тем, что выше рода. В Греции — то же у домашнего очага. На Руси — красный угол, дед как держатель родовой памяти, отец, благословляющий хлебом. Огонь очага хранила она — Веста, Гестия, берегиня. Но предстоял у домашнего алтаря — он. Это и было его дело: прямое отцовство смысла. Не выпрашивать благословение — давать его.

Церковь забрала это полностью. Таинства — только через рукоположенного. Благословение — только из его руки. Связь с небом — только через приход. Домашний алтарь погас, красный угол превратился в полку для покупных икон, отцовское благословение — в этнографию.

Вот теперь сведи баланс этой главы — по обе стороны.

У женщины забрали служение — и выдали ей недостижимый эталон. У мужчины-священника забрали мужскую судьбу — и нагрузили женским функционалом. У мужчины-мирянина забрали его домашнее священство — и сделали его клиентом у собственного очага.

Три фигуры — три потери. Выиграл — один. Тот, кто отныне стоял между каждым из них и небом.

Запись вместо реальности — приём из прошлой главы — здесь сделала следующий шаг: посредничество вместо встречи. И у этого посредничества уже есть адрес, устав, казна и расписание.

Осталось спросить то, ради чего пишется эта книга.

Кому шли проценты. Кто подписывал решения. И какова была финишная цель.

Следующая глава — про деньги, имена и даты.

ГЛАВА 4. CUI BONO.

В римском праве есть вопрос, с которого начинается всякое настоящее расследование. Его приписывают консулу Луцию Кассию, судье, которого боялись за неподкупность.

CUI BONO? КОМУ ВЫГОДНО?

Не «кто плохой». Не «кто виноват». Кому — выгодно. Кассий знал: мотив прячется, выгода — нет. Выгоду можно посчитать. У выгоды есть адрес.

Три главы мы смотрели, что было сделано: стёрта половина неба, перекроен Бог, перекроен мужчина. Пора задать вопрос Кассия. И отвечать на него мы будем не подозрениями — балансовой ведомостью.

ЧТО БЫЛО НА КОНУ.

Сначала зафиксируем предмет сделки. Что именно теряет система, в которой женский канал открыт, а мужчина стоит у собственного алтаря?

Всё.

Если женщина знает напрямую — посредник не нужен ей. Если отец семейства сам благословляет свой дом — посредник не нужен ему. А если эти двое встречаются — встречаются по-настоящему, два разных канала, рождающие третье, — то вырастает человек, который вообще не приходит за разрешением. Гарги не спрашивала разрешения. Порете не спрашивала. Радомир — мы писали об этом весь цикл — говорил: Царство внутри вас. Внутри. Не в кассе у входа.

Посредничество — это монополия. А монополия существует, пока перекрыт прямой путь. Вот предмет. Теперь — покупатель.

325 ГОД. ИНВЕСТОР ВХОДИТ В ДЕЛО.

Никею мы разбирали в книге «Легитимность» с точки зрения Константина и в книге о женщине — с точки зрения отсутствия женщин. Теперь посмотрим на неё третьим взглядом: как на сделку.

До 313 года христианство — гонимая сеть общин. После Миланского эдикта — разрешённая религия. А дальше начинается то, что в любом расследовании называется «следуй за деньгами»: император возвращает церкви конфискованное имущество. Освобождает клир от муниципальных повинностей — от налогового бремени, которое давило всех остальных. Разрешает церкви принимать наследства — это 321 год, и это ключевой пункт: с этого момента имущество умирающих может законно перетекать институту. Строит базилики за счёт казны. Латеран, потом Святой Пётр.