# Калиостро, властелин времени. Энтони Уайлдинг

Рафаэль Сабатини

Калиостро – человек-загадка. Врачеватель или чародей, шарлатан или мистик? Мало кто мог вынести прямой взгляд его больших темных таинственных глаз. Был ли он серым кардиналом, поправшим королевские лилии и запустившим маховик Великой французской революции, как считал Александр Дюма, или, будучи от природы «человеком замечательным», – всего лишь «мошенник» и «обманщик», как считали Гёте и Екатерина Великая?

В очередной том «Мастеров приключений» входит серия блистательных новелл Рафаэля Сабатини «Калиостро, властелин времени» и роман «Энтони Уайлдинг» о восстании герцога Монмута, эхо которого докатилось даже до «Одиссеи капитана Блада».

Трилогия о графе Калиостро на русском языке публикуется впервые.

# Рафаэль Сабатини. Калиостро, властелин времени. Сборник

Rafael Sabatini

Count Alessandro Cagliostro

The Lord of Time

Anthony Wilding

* * *

© Кузьменков А.П., Кузьменкова Ю.Б., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Вече“», 2026

* * *


## Калиостро, властелин времени. Новеллы

### Властелин времени

Странные слова Калиостро, произнесенные перед установленным на главной площади распятием, заставили хорошенько задуматься князя-кардинала Луи де Рогана.

С самого момента своего въезда в Страсбург в вычурной золоченой карете, запряженной шестью булаными пони, граф Калиостро, даже не начав демонстрировать свои уникальные способности, находился в центре внимания горожан.

Без всякой платы или какого-либо вознаграждения он поднимал на ноги больных, которых врачи объявляли неисцелимыми. Неудивительно, что дом, в котором он остановился, с раннего утра до позднего вечера осаждали толпы жаждущих если не его помощи, то хотя бы удовлетворения своего любопытства. Слава о нем распространялась по всему Эльзасу, как рябь по воде. Однако непостижимое умение графа Калиостро изгонять любые болезни считалось чуть ли не самым малозначимым среди его сверхчеловеческих способностей. Так, ему приписывали владение секретом сгущения ртути и трансмутации металлов; в его руках драгоценные камни образовывались из самых простых веществ; он мог вернуть старикам юность и владел тайной эликсира жизни; он обладал даром пророчества и предвидения и читал мысли столь же легко, как иной замечает на лице движение эмоций; он до такой степени овладел искусством, с которым Месмер[1] недавно познакомил мир, что, как говорили, мог контролировать саму душу; и помимо этого он со всей очевидностью продемонстрировал, сколь непрактично Месмер обращался с силами, на которые наткнулся почти случайно. В общем нисколько не удивительно, что неизвестно откуда взявшийся граф Калиостро был объявлен богоподобным.


Граф Калиостро


И вот наконец даже знатный аристократ, благородный меценат, князь-кардинал Луи де Роган, более благородного происхождения, чем сам король, поскольку в его жилах текла кровь всех родов, из которых когда-либо происходили французские короли, поддался желанию поближе познакомиться с ним. Посвятивший свою жизнь исследованию алхимии, ботаники, астрологии и оккультных наук, кардинал подходил к изучению сверхъестественного с непредвзятостью легковерного человека. Его высокопреосвященство проводил некоторые исследования в этих областях – без всякой надежды на успех, впрочем – и, по его мнению, Калиостро мог бы помочь ему продвинуться в них – при условии, конечно, что он был честным человеком, а не шарлатаном, коих в те времена во Франции имелось великое множество. Когда же ему доложили о странных словах, подслушанных на площади, это желание только усилилось.

Однажды вечером граф Калиостро вышел на городские улицы подышать свежим воздухом; как всегда, на прогулке его сопровождал слуга, бледный, худощавый и темноволосый, откликавшийся на странное имя Абдон и следовавший за хозяином на почтительном расстоянии. Граф Калиостро находился в самом расцвете сил; ему можно было дать лет тридцать-сорок, он был среднего роста, крепко сбитым и энергичным, с крупной, грубоватой красоты головой, которая с царским достоинством увенчивала массивную шею. Он был одет с нарочитой броскостью, что само по себе уже привлекало внимание. Его голубой шелковый кафтан был вышит золотом по швам, и в специальной прорези, сделанной в нем слева, помещалась шпага в ножнах; на туфлях с красными каблуками красовались застежки из драгоценных камней; в волнах кружев, охватывавших шею, поблескивали бриллианты; в кольце-солитере и в застежке, фиксирующей белый плюмаж шляпы à la mousquetaire[2], сверкали рубины. И мало кто мог вынести прямой взгляд его больших смелых темных таинственных глаз, о чем свидетельствовали почти все, кому довелось знать его лично.

Прохожие сначала в изумлении останавливались, оборачивались, а затем пускались за ним вслед, так что вскоре образовалась толпа любопытных, не осмеливавшаяся, однако, подойти к нему поближе. Это, впрочем, его нисколько не удивляло. И потому он, как обычно, выглядел отстраненным и погруженным в себя, не придающим значения вниманию, которое притягивал.

Наконец он остановился перед распятием, стоящим на площади, и некоторое время задумчиво смотрел на него, опершись на трость из эбенового дерева, ручка которой была украшена драгоценными камнями.

– Странно, Абдон, – обронил он через плечо, обращаясь к своему слуге, – что тот, кто никогда не видел Его, столь верно воспроизвел Его черты.

Скрытый смысл, прозвучавший в этих словах, заставил содрогнуться от ужаса толпу, внимательную, но уважительно молчавшую. Последовала долгая пауза. Затем Калиостро вздохнул и вновь заговорил:

– А ты помнишь тот вечер в Иерусалиме, когда Он был распят?

Его слушатели затаили дыхание, боясь пропустить ответ. Абдон по-восточному низко поклонился и тихо, но разборчиво произнес:

– Вы забыли, господин, что я с вами всего полторы тысячи лет.

– Да, верно, – сказал граф. – Я действительно забыл. Удержать в памяти столько веков…


– Вы забыли, господин, что я с вами всего полторы тысячи лет


Не закончив предложение, он пожал плечами и зашагал дальше.

Это происшествие заставило хорошенько призадуматься князя-кардинала. Кем на самом деле был этот человек: божественным провидцем или нахальнейшим из шарлатанов, коих видел свет? И, считая своей обязанностью разобраться в этом вопросе, его высокопреосвященство немедленно отправил к графу Калиостро одного из своих приближенных, барона де Планта, с просьбой явиться в Шато де Саверн, его резиденцию.

– Если кардинал заболел, – высокомерно ответил барону граф Калиостро, – пусть сам приходит ко мне, и я вылечу его. А если он здоров, то ни он не имеет нужды во мне, ни я в нем.

Получив такой ответ на приглашение одного из сильных мира сего, барон де Планта подумал, что конец света не за горами. И дополнительным подтверждением тому стали слова, которыми отреагировал на это безупречно вежливый и снисходительный кардинал:

– Изречение философа, кем бы ни был этот человек.

Луи де Рогану было около пятидесяти, но его высокая фигура сохранила грацию молодости, а младенчески красивое лицо – что, вероятно, говорило об особенностях склада его ума – оставалось гладким, без единой морщины, и потому пепельно-седые волосы на голове казались преждевременно выцветшими.

Горделивая независимость Калиостро побудила сиятельного князя – светского и духовного – с ранней юности привыкшего к низкопоклонству окружающих, отправиться к графу, в его страсбургскую квартиру, как самому смиренному просителю. И там, в переполненной приемной, сопровождаемый лишь бароном де Планта, он терпеливо дожидался своей очереди, подчиняясь распорядку, который завел у себя тот, кто не считался с рангом при раздаче милостей.

Какие бы сомнения ни испытывал кардинал относительно талантов Калиостро, они мгновенно улетучились, стоило ему увидеть графа. Встретив его глаза, темные и лучистые, гипнотические, обладающие почти сверхъестественной проницательностью, его высокопреосвященство смущенно отвел свой взгляд. Но, опустившись в предложенное ему кресло, он почувствовал укол недовольства и раздражения: не слишком ли легко растерялся он, по своему происхождению имевший право смотреть в упор даже на короля. Он решительно поднял свой взор и заставил себя выдержать взгляд графа. Калиостро, продолжая стоять перед ним, заговорил низким звучным голосом на языке, мало похожим на французский, и кардинал неожиданно для себя осознал, что его взгляд удерживается исключительно волей графа; более того, он понял, что при всем желании не способен отвести свои глаза от этих сверкающих очей, которые, казалось, то увеличивались, то уменьшались в размерах. И чем больше де Роган смотрел, тем сильнее его охватывало ощущение нереальности происходящего; он как будто совершенно лишился силы воли и какой-либо уверенности в себе, а его чувства полностью подчинились подъемам и спадам ритмически-гипнотических каденций голоса, обращающегося к нему на странно-итальянизированном французском.

– Теперь, когда я вижу вас, монсеньор, мне становится понятна причина вашей настойчивости. Мы с вами ранее встречались.

Озадаченный кардинал безуспешно покопался у себя в памяти.

– Я этого не припомню, – только и смог ответить он.

– Откуда вам помнить. Наши встречи разделены дюжиной смертей и дюжиной новых рождений. Глубинная память души у вас сокрыта под тяжестью плотских чаяний – похотей, страстей, грехов, которые терзали ее все это время. Мы впервые встретились шестнадцать столетий назад в Антиохии. Вы тогда занимали пост римского проконсула, а я был, mutatis mutandis[3], примерно тем же, кто я сейчас – земным странником, путешественником сквозь века.

Трудно было ожидать, что его высокопреосвященство, даже пребывая в затуманенном состоянии ума, такое переварит. И неудивительно, что нахальное посягательство на здравомыслие вызвало защитную реакцию.

– У вас имеются доказательства тому? – ехидно поинтересовался кардинал.

– Доказательства! – загремел зычный голос графа. – Что такое доказательство? Всего лишь то, что можно увидеть. Но когда речь заходит о вечных истинах, то много ли пользы от убогого человеческого видения, определяемого окружающими условиями в той же мере, в какой слепой червь ограничен почвой, которую он роет? Может ли земляной червь видеть звезды? Как помочь ему, если он попросит привести доказательства их существования? А как помочь человеку, если он попросит привести доказательства того, что находится выше его разумения?

Вопреки самому себе кардинал вынужден был согласиться, что эти рассуждения звучали теологически убедительно.

– Однако же, – продолжал мистагог[4], – поскольку вы хотите доказательств, я все же надеюсь предоставить их вам. Поэтому соблаговолите выслушать меня.

В те далекие дни вас так же тянуло ко мне, как тянет и сейчас – вы мною интересовались… интересовались и не доверяли. Кроме того, ваше римское высокомерие и ваш римский скептицизм затуманивали ваш рассудок. Вы видели во мне самозванца, тщеславного обольстителя, и унаследованное с тех времен высокомерие и скептицизм – наследие, являющееся причиной ваших невзгод в каждом новом воплощении, – тревожат вас и сейчас. Именно так, монсеньор. Не перебивайте меня.

В те времена я был вашим другом. Я осознал величие, сокрытое в глубинах вашей души, столь созвучной моей, и я пытался освободить ее, опутанную коконом плотской гордости, хотел помочь ей свободно парить в эмпиреях и с этих безмятежных высот созерцать вечность. Я мог бы сделать вас властелином жизни и времени – вас, кто был тогда, да и сейчас, всего лишь эфемерным владыкой своей плоти. Я предложил бы вам плоды Древа жизни, и вы стали бы вечны, как и я. Но, упорствуя в своей мелочной гордости, вы насмехались надо мной; поэтому я оставил вас утешаться преходящими плотскими наслаждениями и отправился дальше своим путем.

Тут кардинал, смертельно побледневший и все так же таращивший на графа свои глаза, отсутствующие и потускневшие, решился, наконец, перебить его.

Ему потребовалось немалое усилие, чтобы прорваться сквозь пелену, окутавшую его сознание, и вновь подчинить своей воле артикуляцию, словно во сне отказывающуюся повиноваться. Но он решил, что на него снизошло озарение, которое следовало озвучить во что бы то ни стало.

– Теперь я знаю, кто вы! – вскричал он. – Вы – Вечный жид, злополучный иерусалимский сапожник, плюнувший в Спасителя и обреченный бродить по земле до Второго пришествия.

Легкая улыбка тенью пробежала по лицу Калиостро, сохранявшего олимпийское спокойствие. Большие неотразимые глаза печально смотрели на князя.

– До какой же степени история повторяет себя! То же самое вы произнесли шестнадцать веков назад. Вас точно так же смутило мое необъяснимое долголетие, и вы искали объяснение в единственной известной вам легенде. Но вы так же неправы сейчас, как и тогда. Я не Вечный жид. Я старше Картафила, старше Иерусалима, где я был вместе с Соломоном, когда строился храм. Я пережил их обоих. Пережил, потому что вкусил от Древа жизни. Мой эликсир жизни получен из его плодов. Для меня бытие – это не нитка бусинок, не последовательность кратких вспышек сознания в вечности, мимолетных и непонятных картин мира. Для меня бытие – это непрерывный поток, открывающийся взору от своего истока до безбрежного океана вечности, в который он вливается. Для меня не существует иллюзии, именуемой людьми «время». Потому что я – это Тот, Кто Есть.

Когда он произносил последние пять слов, его звучный резкий голос загремел как труба. Затем он продолжал обычным тоном.

– Однако сам факт, что вы, как и в Антиохии шестнадцать веков назад, вновь назвали меня Картафилом, доказывает, что мне удалось затронуть ту самую чувствительную струнку памяти души, которая живет глубоко в каждом из нас. Вы сумели вспомнить, кем меня однажды назвали. Позвольте же помочь вам преодолеть человеческую немощь. Взгляните в это зеркало и попытайтесь увидеть, кем вы были в тот момент, когда мы в последний раз были вместе.

Калиостро облокотился на стол, стоявший рядом с кардиналом, и протянул ему левую руку в черной бархатной перчатке. В сложенной чашечкой ладони поблескивал хрустальный шарик размером чуть меньше теннисного мячика.

Де Роган, даже не подумав возразить, перевел взгляд, куда было велено. Некоторое время он вглядывался в пустоту кристалла, затем внезапно ахнул и резко подался вперед.

– Я вижу, вижу, – хрипло забормотал он. – Вижу людей, много; вижу арену, мраморные трибуны с колоннами.

– Сосредоточьте взгляд на трибуне, – велел Калиостро. – Что вы видите там?

– Человека среднего роста, крепко сложенного, со смелыми чертами лица и взглядом, прожигающим насквозь. Он в белом; в белоснежной хламиде, шитой по краям золотом. Ах! Это же вы.

– А человек в кресле? Вглядитесь в него: он сидит, поставив локти на колени и подперев кулаком подбородок; у него гордое печальное лицо, на котором лежит печать усталости и надменности. Знаете, кто это?

Кардинал склонился еще ближе; он тяжело дышал, очевидно, смущенный.

– Не я ли?

Рука в перчатке закрыла кристалл и быстро убрала его. Калиостро выпрямился, и его голос грозно прогремел:

– Вы. Марк Виниций[5], как вас тогда называли.

От резкости движений и голоса его чары несколько рассеялись. Де Роган выпрямился в кресле, и румянец вновь вернулся на его лицо. Он провел рукой, длинной, тонкой и изящной, как у женщины, по глазам и лбу.

– Вы владеете странными тайнами, месье, – медленно и веско произнес он и несколько капризно пожаловался: – Признаться, я несколько ошеломлен.

– Это пройдет, – грубовато изрек Калиостро и пренебрежительно взмахнул рукой. – Никто не может смотреть сквозь века и при этом не испытывать головокружения. Но это пройдет, поверьте. А вот то, что я вам открыл – останется. Поскольку вы обрели веру, вы обрели и способность победить там, где ранее потерпели неудачу. Я здесь для того, чтобы помочь вам; теперь ваша душа способна воспринять тайны, которые я могу сообщить вам, и привлечь силы, которые даруются только достойным. Я к вашим услугам, князь Луи. И мое появление очень своевременно – хотя бы для того, чтобы вернуть ваше состояние, так некстати пущенное по ветру принцем де Гемене.

– Вы и об этом знаете? – испуганно спросил кардинал.

Калиостро вновь сделал рукой жест, который у него всегда получался очень выразительным.

– А разве это не известно всем вокруг? – небрежно спросил он, словно не желая придавать ореол сверхъестественности сведениям, добытым вполне земными способами.

Действительно, весь Страсбург прекрасно знал, какую часть состояния Луи де Роган пожертвовал ради спасения чести своей семьи после банкротства его племянника, принца де Гемене. Сколь ни значительным было состояние князя-кардинала, однако все вместе взятое – потеря тридцати миллионов, требовавшихся на погашение долга, глубоко укоренившаяся привычка по-королевски тратить, да еще и неумение и нежелание экономить – неуклонно приближало его к краю финансовой пропасти.

Однако отнюдь не этими проблемами он был обеспокоен сейчас. Все мысли кардинала были поглощены попытками разобраться в происходящем, выпутаться из тумана, продолжавшего окутывать его.

– Все это очень странно, – бормотал он. – Так странно! Просто невероятно! Однако что-то внутри меня заставляет поверить.

– Возблагодарим Бога за то, что Его милостью вы наконец-то смогли преодолеть свой материалистический скептицизм. Вы наконец-то доверились инстинктивному знанию реинкарнации, заложенному глубоко внутри каждого из нас. Знанию самому древнему и самому сильному из всех человеческих верований, знанию незатухающему, невзирая на временные преграды, и никогда не конфликтовавшему ни с одной верой.

– Да, да, это так, – согласился кардинал с готовностью человека, пытающегося убедить самого себя. – В этом веровании я не вижу никакой ереси. Его вполне можно примирить… И при этом не впасть в ересь, как мне кажется.

– Ереси там не было и нет, – тоном, не терпящим возражений, заявил Калиостро. – Но мы еще поговорим об этом. А пока вернемся к насущным нуждам вашего высокопреосвященства, – мягко, но властно продолжал он.

– О да, – слабо улыбнулся кардинал, никогда не отличавшейся сильной волей, а сейчас просто дрейфовавший в том направлении, какое указывал Калиостро. – Дела моего племянника съедают миллионы.

– Забудьте о своих тревогах, – Калиостро высоко поднял, слегка откинув назад, голову и повелительно взмахнул рукой. – Невежественные люди называли меня волшебником и преследовали, обвиняя в колдовстве. Но, как вы вскоре убедитесь, я не практикую никакой магии, кроме естественной магии знания, использующей скрытые силы природы, результаты научных исследований и опыт многих веков. Среди секретов, которые я усовершенствовал на основе сведений, переданных мне древнеегипетскими жрецами Исиды, есть три самых главных: эликсир жизни, философский камень, способствующий трансмутации металлов, и дар исцеления любой болезни, которой подвержена плоть. Последний я предоставил в безвозмездное пользование всем страждущим; второй я доверяю тем, кто не злоупотребит властью, которую дает золото; третий я ревностно оберегаю от всех, кроме тех немногих, кто, подвергнувшись суровым испытаниям, самой своей жизнью способен удостоверить, что бесконечное продление их бренного существования пойдет на пользу человечеству. Когда же ваши насущные нужды будут удовлетворены – что, поверьте, не составит для меня большого труда – и когда ваша вера в меня в достаточной мере окрепнет, тогда, если захотите, мы обратим внимание на более реальные, вечные по своей сути предметы.

В тот знаменательный день еще многое было сказано перед расставанием. Результатом же этой встречи стал переезд графа Калиостро из его квартиры в Страсбурге в импозантный замок Саверн, где он поселился в качестве почетного гостя князя-кардинала. Там по распоряжению ошеломленного прелата, не знающего, чему верить, и колеблющегося между симпатиями и антипатиями, для графа была устроена лаборатория. И там же месяц спустя он окончательно завоевал доверие Луи де Рогана, подтвердив, что его слова о превращении простых металлов в золото были не пустой похвальбой. Из установленного в лаборатории тигля он извлек слиток чистого золота стоимостью пять тысяч ливров, который на глазах кардинала получил из свинца. Он преподнес слиток своему благородному хозяину в качестве залога будущих чудес, причем сделал это в легкой и непринужденной манере, словно сорвал на прогулке листок дерева.


Его слова о превращении простых металлов в золото были не пустой похвальбой


Впрочем, для производства большего количества этого металла требовались некие отсутствующие в нужном количестве ингредиенты, и, чтобы всегда иметь их под рукой, граф предложил своему патрону перебраться в Париж, в Отель де Роган.

Состоятельные эльзасцы, прослышав о скором отъезде графа, толпой повалили к прославленному целителю и чудотворцу в замок Саверн. И неудивительно, что известность Калиостро распространилась из Страсбурга по всей Франции, подобно кругам по воде, и заставила самих парижан сгорать от нетерпения в ожидании его визита.

Удивительное зрелище представлял собой Калиостро, прокладывающий себе путь сквозь толпу осаждающих его аристократов: властный, высокомерный, временами даже раздражительный, крупная голова высоко поднята, сверхъестественно-пронзительный взгляд смущает и пугает тех, на кого он устремлен; он причудливо жестикулирует своими короткими сильными руками, украшенными драгоценностями, и при этом непрестанно тараторит на своем странном жаргоне, состоящим из итальянских и итальянизированных французских слов, а также обрывков испанских, на той самой лингва франка, которая более-менее понятна в любой стране, где говорят на романских языках; он резок и краток в словах и манерах и соблюдает лишь немногие из условностей, принятых в куртуазном светском обществе, представители которого отчаянно домогаются его внимания; его успехи как целителя не вызывают никакого сомнения и единодушно признаются не только симулянтами и ипохондриками, но и истинно страждущими; время от времени он демонстрирует умение читать в человеческой душе и даже предсказывает грядущие события.

Неудивительно поэтому, что очень скоро уважение, испытываемое к нему благодаря покровительству князя-кардинала, переросло в почитание и даже поклонение. И ничто не угрожало безмятежности тех дней до того самого момента, пока на горизонте не замаячила фигура принца де Гемене, чья безудержная расточительность подвигла кардинала относится с таким энтузиазмом к услугам графа Калиостро.

Месье де Гемене, нарушивший, подобно змею-искусителю, райский покой в Саверне, был жестким прагматиком, к загробной жизни относившимся с недоверием, а в настоящем бытии воспринимающим только те его материальные стороны, которые чувства могли подтвердить со всей очевидностью. Поэтому он глубоко презирал шарлатанство и мошенничество, пышным цветом расцветшее во Франции на закате монархического правления. И то обстоятельство, что его дядя – тот самый дядя, от чьих милостей сейчас зависело его собственное существование, – мог стать жертвой какого-то знахаря (иначе как знахарем месье де Гемене графа Калиостро не воспринимал), приводило его в ярость, причиной которой являлся – это надо признать – банальный страх эгоиста.

Поздним сентябрьским вечером без всякого предупреждения он появился в замке Саверн с единственной целью – развеять иллюзии кардинала и отправить знахаря куда подальше. Вооруженный кое-чем еще, помимо доводов здравого смысла, он ни минуты не сомневался в успехе своей миссии. Однако, едва успев сменить дорожный костюм, он был приглашен на ужин, что заставило его отложить приготовленные обличения до более подходящего момента.

Не было нужды представлять Калиостро вновь прибывшему. Своим властным видом и притягательной внешностью граф сразу выделялся среди многочисленной компании, собравшейся за столом у хлебосольного кардинала. Донельзя расфуфыренный – на его черном атласном кафтане, надетом поверх красного камзола, было слишком много золотого галуна, – увешанный драгоценностями, словно статуя восточного божка, и с манерами, оставлявшими желать лучшего, он, однако, не казался ни смешным, ни вульгарным благодаря величественно-уверенному поведению.

Отметив, сколь велика степень влияния, которую этот человек имел на всех присутствующих, и почувствовав силу его взгляда, с которым месье де Гемене встретился раз или два, племянник кардинала пришел к заключению, что грядущая схватка может оказаться для него серьезным испытанием.

Тем не менее он бесстрашно попытал счастья, оставшись наедине со своим дядей в величественной, украшенной колоннами библиотеке, куда кардинал проводил его после ужина.

Его высокопреосвященство расположился за украшенным позолоченной бронзой письменным столом, а племянник сел напротив него в высокое кресло, задрапированное красным бархатом, на котором были вышиты буква «Р» и геральдическая корона.

Месье де Гемене было около тридцати и, как и его дядя, он был высок и худощав. Внешне он также был очень похож на кардинала, за исключением, впрочем, выражения великодушной беспристрастности на лице. Месье де Гемене поудобнее устроился в кресле, закинул ногу на ногу и перешел прямо к делу.

– Я прибыл, монсеньор, поговорить с вами о человеке, который называет себя граф Калиостро.

Его высокопреосвященство, воплощение непоколебимой вежливости, кротко взглянул на него.

– А как бы вы предпочли называть его, Шарль?

– Наглым самозванцем, – без обиняков ответил тот. – Заурядным мошенником и жуликом, место которому на Пон-Нёф[6]; шарлатаном, выбравшем себе в жертву ваше высокопреосвященство. Каково его настоящее имя, я пока не выяснил.

На красивом лице кардинала не отразилось никаких эмоций, но в глазах появилась печаль.

– Для меня большая честь оказаться жертвой графа Калиостро. Более того, я даже благодарен судьбе, что стал ею. И если бы вы, мой милый Шарль, задумались о том, сколь многим мы, судя по всему, обязаны ему, вы бы испытывали такие же чувства.

– Ага! А вы задумались над тем, сколько он задолжает вам к тому времени, как приедет в Париж и под вашей высочайшей эгидой будет представлен ко двору? Я слышал, что именно это входит в его планы. Вы намерены вывести его на торную дорогу мошенничества, помочь ему беспрепятственно обманывать весь мир?

– Вы вульгарны и банальны в своих взглядах, Шарль. Боже, сжалься надо мной – эти качества приходится обнаруживать в родном человеке.

Месье де Гемене наклонился к нему:

– Монсеньор, я покопался в биографии этого проходимца.

– В таком случае, мой дорогой Шарль, я могу кое-что добавить к тем сведениям, которыми вы обладаете. Взгляните на это кольцо, – кардинал протянул ему свою тонкую руку, на среднем пальце которой сверкал великолепный бриллиант с вырезанным гербом Роганов. – Это подарок от графа Калиостро. И не просто подарок, а свидетельство его способностей. В лаборатории наверху он на моих глазах вырастил в тигле этот камень.

– Трюкачество! – усмехнулся месье де Гемене. – Обычное трюкачество. Если он способен на такое, зачем ему жить за ваш счет?

– Он и не живет за мой счет. В наших отношениях он является благодетелем, а не я. А что сказать о ежедневных исцелениях всех, кто приходит к нему, даже тех, кого считают смертельно больными? Разве это трюкачество? И все это делается абсолютно бесплатно, просто из любви к людям. Разве так поступают мошенники и шарлатаны? А милостыня, которую он раздает, золото, которое производит? Это трюкачество? Злонамеренные сплетни. Если он и впрямь является трюкачом, тогда это богатейший трюкач во всем мире. Иначе откуда у него средства, Шарль?

Его высокопреосвященство задал последний вопрос с видом человека, ставящего сопернику мат. Но у месье де Гемене ответ был наготове.

– Я могу просветить ваше высокопреосвященство на сей счет, поскольку взял на себя труд разобраться в данном вопросе. Деньги ему присылают ложи так называемых египетских масонов, которые Великий копт, как он именует себя, основал во Франции и за ее пределами. Он получает их от падких на сенсации простаков, которых инициирует в фальшивые таинства и от которых потом требует богатого вознаграждения за свое жульничество.

Кардинал посуровел и резко выпрямился, при всем своем природном дружелюбии будучи не в силах скрыть негодование.

– Если вы прибыли ко мне лишь для того, чтобы пересказывать мне грязные сплетни и возводить на моего гостя чуть ли не богопротивную клевету, то я не собираюсь более выслушивать это.

– Минутку терпения, монсеньор. Есть кое-что еще; кое-что такое, в чем вы может сами убедиться. И если вы соблаговолите уделить мне…

В этот момент двойные двери распахнулись, на пороге библиотеки появился лакей и, отступив в сторону, объявил:

Его превосходительство граф Калиостро.

Увидев Человека-загадку, месье де Гемене раздосадовано откинулся в своем кресле. Граф – воплощение важности и властности – не спеша вошел в комнату. При этом он успел заметить и торопливое движение месье де Гемене, и сердитое выражение лица, которое принц даже не потрудился скрыть.

Когда дверь закрылась, Калиостро остановился и, не сводя пристального взора с месье де Гемене, под которым тот, к своей великой досаде, почувствовал себя крайне неуютно, проговорил, слегка приглушив свой зычный голос:

– Вы считаете, что я появился некстати, месье де Гемене, помешав вам критиковать меня. Но я могу заверить ваше превосходительство, что у вас больше оснований быть мне благодарным, чем вы можете предполагать.

Демонстрация Калиостро своего дара всеведения заставила кардинала довольно улыбнулся. Но на месье де Гемене это не произвело никакого впечатления.

– Ну, об этом-то нетрудно догадаться, сударь. Чтобы убедить маловеров у вас, надеюсь, имеются и более впечатляющие трюки.

Столь бесцеремонное обращение заставило его высокопреосвященство болезненно поморщиться. Он хотел было заговорить, однако мистагог повелительно поднял руку, давая понять, что сам даст ответ. Некоторое время граф продолжал стоять в паре шагов от месье де Гемене, широко расставив ноги и, не отрываясь, глядел на него. Наконец тихо произнес:

– Не вижу повода для возмущения. Месье де Гемене всего лишь выразил мнение плебеев, прибегнув к низкой клевете. Плебеи всегда будут глумиться над тем, что выше их понимания. Именно по этой причине они столь глубоко погрязли в трясине грубого невежества. Добросердечие требует от меня помочь племяннику вашего высокопреосвященства рассеять мрак губящего его неведения. И если ваше высокопреосвященство позволит мне остаться с ним ненадолго наедине, я надеюсь осуществить это.

Де Роган улыбнулся.

– Это стало бы еще одним чудом, – сказал он, без промедления вставая с кресла. – Но раз вы так великодушны – что ж, просветите этого бестактного юношу.

Шурша своим красным шелковым одеянием, высокий и величественный, кардинал проследовал к небольшой двери, ведущей в смежную комнату, в которой нередко уединялся для работы. Месье де Гемене поспешно вскочил на ноги, подчеркивая этим свое уважение к дяде. Но, как только за ним закрылась дверь, обнаружилась и другая тому причина.

– Месье Калиостро, я не желаю выслушивать вас! – заявил принц. – И не собираюсь более терпеть вашу дерзость.

Граф, почтительно проводивший взглядом его высокопреосвященство, медленно повернулся к Шарлю.

– Вы боитесь, месье де Гемене?

– Боюсь?

– Боитесь расстаться со своими предубеждениями, убедиться в ложности ваших предрассудков. Посмотрите на меня. Посмотрите в мои глаза, месье.

Принц посмотрел на него в упор и тут же опустил голову, помрачнел.

– А зачем? – презрительно бросил он.

– Чтобы победить трудности, которые вы испытываете при этом.

– Трудности? Кажется, вам захотелось посмеяться.

С вызывающим видом, словно желая доказать, сколь нелепы предположения графа, он смело взглянул ему прямо в глаза, пылающие и неистовые.

– Сядьте, месье де Гемене, – скомандовал граф.

Месье де Гемене пожал плечами и вновь опустился в высокое красное кресло.

– Только для того, чтобы позабавить вас. Но не испытывайте чересчур мое терпение, – с раздражением проворчал он, отдавая себе отчет в том, что все больше попадает под чужое влияние и пытается защититься от него посредством словоизлияний, пустопорожних и неэффективных.

Граф Калиостро заговорил своим низким убаюкивающим голосом.

– Я помню, как однажды вечером, две тысячи лет тому назад, прогуливался по берегу Тивериадского озера и встретил человека, столь же упрямого, как вы, и так же, как и вы, полагающего, что понимание мира должно ограничиваться кругом вещей, которые воспринимаются только через телесные ощущения.

После этих слов принц мог вспомнить немногое из сказанного ему, – отчасти из-за того, что мистагог нес всякую тарабарщину, отчасти из-за жаргона, на котором тот изъяснялся. Однако пока он слушал, в нем росло осознание того, что с ним происходит нечто странное, нечто внушающее ужас, от которого невозможно спастись. Блеск глаз, в которые он смотрел, становился невыносимым, однако у него не хватало сил отвести свои глаза или просто закрыть их. Даже самому желанию сделать так, казалось, препятствовала действующая на них сила притяжения, непреодолимая и необъяснимая, невидимыми щупальцами обволакивающая все его существо. Ну а те глаза, в которые он глядел, постепенно увеличились в размерах до бычьих и росли, и росли дальше до тех пор, пока не слились в пылающее озеро, готовое поглотить и утопить его. И все это время в его ушах звучал заунывный, постепенно стихающий в отдалении голос, который, окончательно подчиняя его чувства, продолжал свое невразумительное повествование, так что его сознание стало помрачаться, сначала постепенно, а затем все быстрее и быстрее и, наконец, угасло совсем.


Блеск глаз, в которые он смотрел, становился невыносимым


О том, что произошло дальше, рассказывается в письме самого месье де Гемене, написанном несколько лет спустя. Из странной дремоты его вывел громоподобный, по силе не уступавший Нотрдамскому, удар колокола. Однако по мере того как сознание принца прояснялось, колокольный звон превращался в позвякивание каминных часов с декором из севрского фарфора. Пробило десять.

Судя по всему, его полуобморок длился всего ничего, и теперь, придя в себя, он почувствовал, что странные чары, обволакивающие его, рассеялись, и он вновь стал самим собой. Он все так же сидел в высоком кресле, но Калиостро перебрался к камину и стоял там, опираясь спиной о резное украшение над ним.

Волна негодования, смешанного с возмущением, поднялась в груди месье де Гемене, негодования тем более сильного, что он не понимал произошедшего с ним. Спеша доказать, что трюк, каким бы он ни был, не удался, он вскочил на ноги и, не щадя чувств Калиостро, дал волю своему гневу.

– Жалкий буффон! Вы думаете, что так можно заставить меня выслушивать всевозможные лживые объяснения? В этом вы глубоко заблуждаетесь, равно как и в том, что я позволю обмануть себя ими. Мне нечего сказать вам и незачем вас слушать. Меня заботит только одураченный вами простофиля – его высокопреосвященство, мой дядя.

Калиостро и бровью не повел.

– Будь по-вашему, месье. Я более не задерживаю вас. Но попрошу вас обратить внимание на время. Вы должны запомнить – только что пробило десять.

– Убирайтесь к дьяволу, – сказал де Гемене, быстрым широким шагом пересек комнату и скрылся за дверью кабинета, куда удалился кардинал. В его груди кипел неукротимый гнев, который только усилился, когда князь-кардинал со свойственной ему мягкостью приветствовал его.

Его высокопреосвященство читал, стоя у книжного шкафа в дальнем углу маленькой комнаты. Между ним и его племянником находился письменный стол, на котором лежали какие-то бумаги, притиснутые пресс-папье, выполненном в форме миниатюрного, но весьма тяжелого серебряного боевого топорика. Когда племянник ураганом ворвался в кабинет, он закрыл книгу, заложив страницу указательным пальцем, и поднял глаза.

– Ну как, Шарль? Его превосходительство убедил вас?

– Вы считаете, что я столь же одурманен, как вы, и стану выслушивать бредни этого шарлатана? – запальчиво воскликнул молодой человек.

– Шарль! – Брови его высокопреосвященства поползли вверх и глаза округлились от ужаса. – Мне кажется, вы забываете об уважении.

– А о каком уважении можете вести речь вы, глава дома Роганов, позволяя втянуть себя в мошеннические планы этого мерзавца, этого висельника?

Его высокопреосвященство замер на месте. И когда он заговорил, его голос звучал холодно и сурово.

– Это переходит всякие границы. Месье, вы немедленно покинете мой дом и не переступите его порог до тех пор, пока не добьетесь прощения от меня и месье Калиостро за ваши оскорбительные речи.

– Просить прощения у этого фигляра? Мне?

– На коленях, месье.

– О, глупец, какой глупец! – бушевал месье де Гемене, в гневе позабыв и о рассудительности, и о приличиях. – Да знаете ли вы, кто он? Знаете ли, например, что в Англии он сидел в тюрьме за долги и мошенничество? У меня имеются доказательства, и…

– Мне безразлично, что у вас имеется, месье, – не дал ему договорить кардинал. – Вы должны немедленно покинуть мой дом. Я не позволю разговаривать со мною таким тоном. Вы зашли слишком далеко. Вы забыли о почтении не только ко мне лично, но и к моему сану. Такого в моей жизни еще не было. Вы сказали, что этот человек был приговорен к тюрьме за долги. Правда это или нет, но подобная судьба в недалеком будущем может грозить и вам. Знайте же, что с этого момента вы более не представляете интереса для меня; вы злоупотребили моим терпением и моей добротой и теперь разбирайтесь сами со своими затруднениями и своими кредиторами. Вы не получите от меня ни пенни более, и пусть рука судьбы покарает вас.

– Боже мой! – вскричал месье де Гемене. Но даже сейчас в его словах звучало больше гнева, чем испуга.

– А теперь, услышав все это, отправляйтесь восвояси, месье и не думайте возвращаться. Я не желаю видеть неблагодарных людей.

Дрожа от ярости, месье де Гемене оперся рукой на письменный стол. Затем, с трудом овладев собой, он твердым, угрожающе твердым голосом задал судьбоносный вопрос:

– Это ваше последнее слово, монсеньор?

Гордо и с достоинством кардинал ответил:

– Это мое последнее слово, месье.

– И оно будет последним! – вскричал взбешенный племянник.

С этими словами он схватил серебряный боевой топорик и запустил его в голову своему августейшему дядюшке. Топор угодил точно в лоб его высокопреосвященству, так что тот даже не успел поднять руку, чтобы попытаться защититься от неожиданного удара. Он увидел, как из головы хлынула кровь, как облаченная в красное фигура закачалась, не сходя с места, и как раскинутые в стороны руки хватали воздух в поисках опоры. А затем, сопровождаемый звуком, похожим на шум рассекающих воздух крыльев, князь-кардинал рухнул на пол и замер в неподвижности.

Пораженный ужасом содеянного, месье де Гемене нагнулся над столом и вцепился в его края бесчувственными руками.

– Монсеньор! Монсеньор! – задыхаясь от страха, подвывал он.

Затем он одним прыжком обогнул стол и склонился над кардиналом. Брошенный с близкого расстояния топорик раскроил череп кардинала, и взору де Гемене предстала зияющая вертикальная рана во лбу, один вид которой говорил, что его высокопреосвященство мертв.

В этот момент он услышал, как сзади него отворилась дверь. Он оглянулся и увидел на пороге Калиостро, мрачного и сурового.

– Несчастный, что вы наделали? – прозвучал его зычный голос.

Принц вскочил на ноги. Его руки и кружевные манжеты были запачканы кровью.

– Это ваших рук дело! – в негодовании вскричал он. – Ваших! Взгляните, что вы натворили. Вы и только вы несете за это ответ.

– Расскажите об этом судье, – сказал Калиостро, ничуть не смутившись. – Расскажите, если считаете, что это спасет вас от колесования и потрошения заживо. Ага, струсили! Но это еще меньшее из наказаний за ваше отвратительное отцеубийство. Все честные люди будут проклинать вас, и убийство вашего дяди и благодетеля навсегда останется притчей во языцех.

– Довольно! Ради Бога, довольно! – вскричал месье де Гемене. – Думаете, я не понимаю этого? – Он запнулся и продолжал уже хныкающим голосом: – Месье, месье, сжальтесь же надо мной, помогите мне. Говорят, что вы обладаете сверхчеловеческими способностями.

– Ага! Сейчас вы готовы поверить в них. Действительно, я обладаю бо́льшими, чем обычные человеческие, возможностями; но воскрешение из мертвых к ним не относится.

– Нет? Разве нет? – Месье де Гемене впал в бешенство. – Тем хуже для вас, – злобно ухмыльнулся он. – Раз это ваша вина, вы и наказание понесете. Я подниму всех в доме и объявлю, что это ваших рук дело. Что тогда, мой друг? Думаете, ваше слово перевесит мое?

– Изобретательно, – улыбнулся Калиостро. – К сожалению, у нас есть свидетель. Обернитесь, месье.

Принц испуганно оглянулся. В полумраке, у другой двери в кабинет – у двери, о существовании которой он даже не подозревал – он увидел фигуру человека. Вглядевшись получше, он узнал барона де Планта.

– Как долго вы находитесь здесь, месье? – спросил он.

– С того момента, как вы швырнули топор, – услышал он холодный и жесткий ответ.

Мужество покинуло месье де Гемене, и от его былой ярости не осталось и следа. Он бессильно возвел руки к небу.

– Что мне делать? Боже, что мне делать?

– А что вы готовы сделать, если я попробую спасти вас? – спросил Калиостро.

– Спасти меня, вы сказали? Вы издеваетесь надо мной? Чем вы или кто-то еще может мне помочь? Вы же сказали, что воскрешать мертвых не в вашей власти.

– Верно. Но я могу отменить то, что сделано. Такое вполне возможно, потому что я – это Тот, Кто Есть. Содеянное вами произошло во времени. А время, месье, не является реальностью. Это иллюзия, условность, придуманная людьми для измерения действий, связанных с нашим кратким моментом бытия – ударом сердца в вечности, – который мы именуем жизнью. Для тех, кто, как и я, не связан путами времени, прошлое и будущее таковы, каковы они в вечности, – их просто нет, поскольку в вечности всегда присутствует только настоящее. Если бы я повернул время вспять, месье де Гемене, если бы вернул его к тому моменту, когда вы встали, собираясь пойти поговорить со своим дядей, что бы вы сделали для меня?

– Для вас? – Принц ошеломленно выпучил глаза. Однако у него нашелся ответ на этот фантастический вопрос. – Видит Бог, – патетически всхлипнул он, – нет ничего такого, что бы я не сделал для вас.

Калиостро подошел к нему и мягко улыбнулся.

– Я попрошу у вас совсем немногое. Насколько мне известно, вы великими трудами раздобыли в Англии свидетельства, говорящие о том, что я сидел там в тюрьме. Вашей целью было возбудить недоверие вашего дяди ко мне, и помешать сопровождать его в Париж. По причине людского невежества и злобы великим пророкам случалось претерпевать заключение, а некоторые из них даже лишались жизни. Меня лично это разоблачение ничуть не пугает. Но другие, те, кому я помогаю и служу, могут пострадать, если, поддавшись предубеждениям, отступят от меня.

Я предлагаю вам следующее. Вы как благородный человек поклянетесь честью уничтожить имеющиеся у вас свидетельства и никогда не упоминать о них, а я, со своей стороны, верну назад время до того момента, когда то, что произошло, окажется в будущем и, следовательно, его не обязательно будет совершать. Вы готовы поклясться, месье?

В его голосе звучала такая уверенность, что даже саддукейский ум месье де Гемене дрогнул. Однако он попытался сохранить здравомыслие.

– То, что вы предлагаете, невозможно.

– Хотите проверить? Это ваша единственная надежда.

– Хорошо, я поклянусь, поклянусь! – в отчаянии вскричал месье де Гемене.

Он произнес страшные слова клятвы, которую продиктовал Калиостро, а затем чувства словно покинули его, что он приписал напряжению от всего пережитого. Когда его голова прояснилась, он со всей ясностью вдруг увидел, что сидит, как и прежде, в библиотеке, в высоком кресле, закинув нога на ногу.

Секунду он не мог понять, как и зачем попал сюда. Его мысли путались. Затем он с кристальной ясностью вспомнил о том, что произошло, и его глаза расширились от ужаса. Он огляделся и увидел Калиостро, который все так же стоял, широко расставив ноги, у камина и загораживал собой циферблат севрских часов.

– Итак, месье? Итак? – загадочно-спокойное, как у будды Амитабха на лотосе, выражение лица Калиостро привело месье де Гемене в сильнейшее возбуждение. – Делайте же то, что надо сделать.

– Все уже сделано, – последовал громогласный ответ.

– Сделано? Неужели?

Калиостро устало пожал плечами:

– Неизмерима глупость человеческая. Вы ожидали неких материальных действий? Однако все делается напряжением воли, усилием духа. Взгляните на свои руки.

Принц повиновался. Ни на его руках, белых и чистых, ни на его безукоризненных манжетах не было ни малейших следов крови. Он поднял недоуменные глаза на Калиостро, и тот ответил на немой вопрос, пульсировавший в них.

– Я выполнил все, что обещал, месье де Гемене. Мы вернулись во времени.

Он шагнул в сторону, так, чтобы можно было увидеть голубой с золотом циферблат севрских часов, которые в тот же миг начали бить десять – ровно столько, сколько пробили перед тем, как де Гемене встал с кресла и направился к своему дяде.

Суеверный, никогда не испытанный ранее ужас объял все существо принца. Его сердце стучало, казалось, в самом горле, трудно стало дышать. Что за силы были только что явлены здесь, какова их природа? А затем оживший скептицизм заставил его вновь похолодеть от страха. Не водят ли его за нос? Руки можно вытереть, часы – перевести. Но мертвеца невозможно воскресить к жизни, и в кабинете за дверцей должен был лежать его дядя с раскроенным черепом.

Словно отвечая на его мысли, граф Калиостро подошел к двери, ведущей в кабинет, открыл ее и произнес:

– Думаю, ваше высокопреосвященство, месье де Гемене избавился от заблуждений, которые испытывал по отношению ко мне.

В кабинете послышалось шуршание шелковых одежд, и взору ошарашенного принца предстала высокая красивая фигура кардинала. Его высокопреосвященство, как обычно сдержанный и приветливый, с чистым лбом и спокойным взглядом, удовлетворенно улыбался.

– Я знал, что вас нетрудно будет убедить, Шарль, и я рад этому. Во всех важных вопросах родственники должны держаться вместе, – его тонкая рука дружески легла на плечо Калиостро. – Вы вскоре убедитесь, Шарль, что его превосходительство граф Калиостро – архивраг мошенничества и заблуждений. Верьте ему, как верю я, и вы от этого только выиграете.

– Думаю, у него есть тому доказательства, – тихо произнес Калиостро.

Месье де Гемене ничего не ответил. Он тяжело дышал и постоянно спрашивал себя, было ли все это сном или каким-то непостижимым чудом? Затем, когда его дядя шагнул в библиотеку, он вспомнил о должной почтительности по отношению к августейшей особе и, пошатываясь, словно пьяный, поднялся на ноги.

Много лет спустя в тюрьме крепости Сан-Лео, куда инквизиция упрятала Калиостро, обвинив в колдовстве, эта история была рассказана молодому доминиканцу, который пытался наставить узника на путь истинный.

– Если задуматься о том, – так закончил свое повествование Калиостро, – что все увиденное, услышанное и ощущаемое месье де Гемене существовало только в моем сознании и подчинялось моей воле, разве не уместно задаться вопросом: что, в конце концов, есть объективная истина?


### Алхимическое яйцо

Гнев графа Калиостро был совершенно недостоин человека, который, познав тайны природы от микрокосма до макрокосма и помня о предыдущих аватарах, должен был сохранять философское спокойствие в любых ситуациях.

В присутствии графини Серафины, утонченной и прекрасной, он на родном итальянском высказывал свое возмущение немецким врачом Фридрихом Антоном Месмером.

– Этот скорпион! Этот слизняк! Эта личинка! Его разглагольствования о банках и магнитных полях и тому подобных эмпирических уловках, с помощью которых он облапошивает доверчивых дураков и истеричных женщин, бездоказательны и смехотворны. Животный магнетизм! Cospetto[7]! Только животные мозги поверят в такое. Египетские адепты, в исследовании загадок природы заглядывавшие в такие глубины, о существовании которых даже не подозревают нынешние так называемые люди науки, сказали бы этому шарлатану…

– Алессандро! – перебила его графиня. – Кроме нас тут никого…

Граф Калиостро, среднего роста, крепко сложенный, запнулся на полуслове и выпрямился. Густые черные брови сомкнулись вместе чуть выше его удивительно пронзительных глаз – ужасных, как уверяли многие, испытавшие на себе их завораживающую силу. Но уже в следующую секунду он примирительно пожал плечами и улыбнулся в ответ на ее ироничное замечание.

– Ах, per Bacco![8] Стоит ли распаляться из-за этого презренного гомункулуса. Пусть не верит в то, что я обладаю философским камнем, пусть потешается надо мной. Тем сильнее будет его разочарование, когда он узрит триумф моего возвышенного искусства и тем более очевидным для всех окажется его невежество.

– Однако будь осторожен, – рискнула вставить она.

Робость всегда была отличительной чертой ее характера – и тем не менее Великий копт посвятил ее в Великую госпожу ложи египетского франкмасонства, дабы прекрасный пол внес свою лепту в выполнение высокой миссии, уготованной ему на Земле. Она была на десять лет моложе своего мужа, и в платье, подчеркивавшем ее худобу, казалась рядом с ним почти ребенком, а тонкие черты ее лица, почти прозрачная перламутровая кожа и выражение невинности и доброжелательности, с которыми ее глаза, синие, как у цветка горечавки, смотрели на мир, только усиливали это ощущение. Она, поистине воздушное создание, и он, воплощение несокрушимой энергии, удивительным образом дополняли друг друга.

– Мадам де Шуазель говорила мне, – предупредила она его, – что этот человек обладает огромными знаниями и силой. Он…

– Мадам де Шуазель! – с усмешкой перебил ее Калиостро. – Эта курица! Ты хочешь процитировать ее кудахтанье? О, Мадонна! Я разберусь с этим немецким эмпириком, этим синьором Месмером, да так, что он на коленях будет просить у меня прощения. Я покажу ему такой магнетизм, от которого ему тошно станет. И отнюдь не животную его разновидность.

Однако несмотря на все хвастовство, на сердце у чудотворца скребли кошки. Месье де Вивонн, один из самых верных его последователей, сообщил ему, что Месмер назвал его шарлатаном, взявшим себе за образец знаменитого графа де Сен-Жермена, человека, который был близким другом умершего короля. Подобно Сен-Жермену Калиостро называл себя бессмертным, но, если в беседе с Сен-Жерменом всего лишь создавалось впечатление, что он своими глазами созерцал ход истории, то Калиостро – по словам Месмера – имел наглость открыто афишировать свое долголетие. Если Сен-Жермен уверял, что может увеличить в размерах бриллиант, то Калиостро говорил, что изготовил их во множестве, и, если Сен-Жермен ограничивался тем, что заставлял устрицу выращивать жемчуг, Калиостро хвастался, что способен получать жемчуг огромных размеров и ценности путем соединения мелких, бесполезных жемчужин. Наконец, как и Сен-Жермен, он заявлял о владении секретом философского камня, с помощью которого мог превращать металлы, и эликсиром, позволяющим бесконечно продлевать жизнь.

– По сути, – слово в слово передавал месье Вивонн сказанное Месмером, – этот бесстыжий итальяшка присвоил себе заслуги Сен-Жермена и опошлил их.

Такое обвинение было для него самым тяжелым. Тем не менее Калиостро нашел в себе мужество повторить слова Месмера графине.

– А знаешь, какое еще высказывание припомнил этот собачий сын? – продолжал он. – А, вот: nihil tetigit quod non inquinavit – я ничего не коснулся, но все испортил. Cospetto! Посмотрим, кто будет испорчен тем, что я покажу сегодня вечером.

– Он придет сюда? – встревожилась Серафина.

– Его высокопреосвященство де Роган спрашивал, можно ли ему приехать ко мне вместе с Месмером, чтобы он лично убедился в превращении металлов, которое я собираюсь продемонстрировать.

– И ты… – Не закончив фразу, она в волнении встала.

Он поднял свою величественную голову. Казалось, он раздувался от гордости.

– Я ответил князю-кардиналу, что доктор Месмер будет моим коллегой-спагиристом[9].

– О! – ахнула она в испуге. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Но не будь слишком самоуверен, Алессандро. Этот Месмер не дурак. Я боюсь его.

Калиостро ответил ей презрительным смехом, в котором звучала непоколебимая, почти нечеловеческая уверенность в своих силах.

Этой ночью на рю[10] Сен-Клод собралось примерно тридцать человек; все – сливки парижского общества времени правления Людовика XVI и последователи великого Калиостро. Приехал старый принц де Субиз, которого эликсир Калиостро избавил от болезни, считавшейся докторами неизлечимой; приехал красивый, исполненный достоинства князь-кардинал де Роган, великий раздатчик милостыни Франции, свидетель стольких чудес Калиостро, что стал считать его величайшим из всех живущих на Земле; прибыли месье де Вержен, министр, и граф д'Авренкур со своей элегантной графиней, явилась веселая герцогиня Полиньяк, герцогиня Шуазель и другие.

Лакеи в серебряно-голубых ливреях – цветах графа – сопровождали именитых гостей в тускло освещенную лабораторию, где их приветствовали Калиостро и его графиня и где для гостей были расставлены рядами стулья.

В дальнем конце длинной комнаты, под камином светился раскаленный атанор – горн алхимика. Рядом с ним стояла окованная латунью ванна с водой. Перед ней находился длинный стол, покрытый черной тканью, на котором стояли стеклянные кувшины, флаконы, фарфоровые чаши, небольшой глиняный тигель и прочие аксессуары. Другой стол, запасной, слева от печи, был заставлен стеклянными и медными алхимическими принадлежностями: пузырьками, ретортами, ступками и тому подобным, а над ним, чуть выше человеческого роста, находилась полка с похожим содержимым.

Князь-кардинал появился в числе последних и привез с собой мрачного бледного человека, который, благодаря своему траурному одеянию и черным ненапудренным волосам, чем-то напоминал ворону. Его представили как Фридриха Антона Месмера, и цветущий Калиостро, облаченный в розовую, расшитую желтыми арабесками мантию и казавшийся рядом с ним райской птицей, радушно приветствовал его на своем странном наречии, состоящем из французских и итальянских слов.

– Какая честь для моей скромной лаборатории! Ваше высокопреосвященство должны убедить доктора Месмера оказать мне помощь в моем небольшом эксперименте. Все умрут от зависти, когда я буду рассказывать о сотрудничестве со знаменитым коллегой.

Калиостро удалил слуг, запер двери, закрыл большим фартуком нижнюю часть своего одеяния и такой же подал Месмеру, чтобы тот тоже мог защитить свою одежду.

– Все готово, – объявил он. – Вот ртуть, которая будет подвержена трансмутации. Проверьте ее, доктор, и тщательно взвесьте – здесь должен быть ровно фунт.

Плотно сжав губы и напустив на себя серьезный вид, Месмер взвесил сначала тару – пустой стеклянный кувшин, а затем влил туда ртуть, внимательно следя, как она переливается из сосуда в сосуд. Несмотря на полумрак он, судя по его реакции, не сомневался в природе металла. Он поставил наполненный кувшин на чашу весов.

– Весит ровно фунт, – подтвердил он.

– Тогда продолжим, – мистагог взял чистую стеклянную бутыль, на дне которой виднелось небольшое количество серо-коричневого порошка. Он продемонстрировал ее всем, поворачивая с боку на бок, словно совершая некий ритуал. – Здесь у нас находится тридцать гранов девственной земли.

– Чего-чего? – рявкнул Месмер, наклоняясь вперед.

– Девственной земли, – невозмутимо повторил Калиостро. – Или Вторичной Материи, если вам так больше нравится. Она производится дистилляцией дождевой воды до состояния сухости, – с оттенком презрения в голосе пояснил он и протянул бутыль Месмеру. – Вы меня очень обяжете, доктор, если возьмете один из пустых кувшинов, взвесите ровно половину количества ртути и вольете ее в эту бутыль.

Когда это было сделано, Калиостро достал пузырек, содержащий три или четыре унции бесцветной жидкости.

– Дайте мне сосуд, – сказал он. – Обратите внимание, что к смеси ртути и девственной земли я добавляю ровно тридцать капель экстракта Сатурна.

Презрение, копившееся в душе Месмера, неожиданно выдало себя в резком замечании.

– Дистиллированного из самой планеты, полагаю, – прохрипел он.

Великий мастер замер с пузырьком в руках. Невидящим взором он уставился на коллегу.

– Возможно ли, доктор, что вы не в курсе того, как на языке алхимии называется то, что в просторечии именуется свинец? Сатурн! Но не побуждайте меня вернуться к уличному языку в попытке найти взаимопонимание в разговоре с человеком науки.


– Тогда продолжим…


Месмер, сконфуженный и униженный, промолчал – не столько из-за упрека, сколько из-за волны удивления, пробежавшей среди собравшихся, а Калиостро тем временем твердой рукой вылил в бутыль тридцать капель, вслух отсчитывая их. Затем закупорил бутыль пробкой, энергично потряс и продемонстрировал результат, медленно поворачивая ее.

– А теперь, доктор, возьмите одну из пустых бутылей и влейте в нее другую половину ртути. Благодарю вас. В нее я тоже добавлю тридцать капель экстракта Сатурна. И тоже хорошо взболтаю. Теперь возьмите обе бутыли, доктор и слейте их содержимое в третью.

Месмер, присмиревший после недавней критики, повиновался, не произнеся ни слова.

– Закройте ее пробкой и хорошенько взболтайте всю массу. Довольно! Вы видите, что она утратила свой блеск и стала тускло-серой.

Калиостро сделал шаг к полке, протянул руку к глиняному сосуду размером с кокосовый орех и взял его.

– Вот наш тигель. Будьте любезны, вылейте туда содержимое. Смелее.

Из нагрудного кармана Великий мастер достал тонкий пергаментный конверт. Открыв его с угла, он, с видом человека, выполняющего таинственный ритуал, вытряхнул оттуда в тигель некоторое количество ярко-красного порошка. Затем он окунул фарфоровую чашу в ванну с водой, наполнил наполовину и поставил на стол, после чего вновь шагнул к полке и снял с нее квадратную деревянную коробку. Лопаткой с рукояткой из слоновой кости он взял оттуда некоторое количество белого гипса и опустил в воду, оставив лопаточку в чаше, а затем попросил Месмера размешать его, так чтобы можно было запечатать им тигель. Пока Месмер выполнял поручение, он поставил коробку обратно на полку.

Под присмотром Великого мастера доктор закончил размешивать гипс и начал наносить его на горловину тигля, как ему было велено. Он уже почти справился с задачей, когда Калиостро, неожиданно выхватил тигель у него из рук.

– Ради Бога, разве вы не видите, что смесь слишком жидка? – вскричал он. – Вы хотите все испортить? Нужно больше гипса. Подождите.

Держа тигель в левой руке, он вновь подошел к полке, достал коробку с гипсом и вернулся с ней к столу.

– Дайте мне лопатку, – отрывисто и властно произнес он, затем добавил гипса в воду, быстро все размешал и слой за слоем наносил полученную смесь на горловину тигля до тех пор, пока полностью не запечатал его.

– Теперь готово. Вот оно, алхимическое яйцо, – он на секунду поднял тигель вверх, демонстрируя собравшимся, а затем отдал его в руки Месмеру.

– Держите, друг мой. Чтобы яйцо подсохло, поставьте его ненадолго на край атанора, а я пока мехами раздую огонь, который поможет ему созреть.

Поскольку этот процесс, как он объявил, должен был занять полчаса, он поставил для Месмера стул возле атанора, так, чтобы можно было следить за тиглем, и наконец, когда гипс затвердел, доктор, под руководством Калиостро, поместил тигель в самый центр пылающего огня.

Чтобы скрасить ожидание, Великий мастер рассказал гостям на своем странном итальянском жаргоне о попытках алхимиков разгадать секреты природы, способные приблизить человека к богам. Начав с каббалистов и арабских алхимиков, он, следуя логике, добрался, наконец, до опиравшегося на их труды великого Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма, более известного миру как Парацельс.

Обвинение Месмера в плагиаторстве неустанно терзало его, и этот должок следовало оплатить.

– Сколь велик был этот человек! – вздохнул он, имея в виду, конечно, Парацельса, но внимательный слух уловил бы в его словах интонации, ничего хорошего не предвещающие. – И каким только травлям не подвергался он со стороны завистливого медицинского сообщества, современного ему. Какую только клевету, абсурдную, невероятную, не возводили на него. Медики в своем сообществе заклеймили его как опасного еретика – называли Лютером медицины. Я хорошо помню его, этого поистине незабываемого человека. Двести пятьдесят лет назад, в 1527 или 1528 году, он был профессором в Базеле – дата засела у меня в памяти, поскольку как раз в это время коннетабль де Бурбон разграбил Рим и вся Европа только и говорила об этом.

Благородная публика мигом притихла – как делала всегда, когда Человек-загадка рассказывал о стародавних временах – и вся обратилась во внимание, тогда как Месмер с презрительной улыбкой на его тонких губах сидел, положив нога на ногу, на стуле чуть сзади.

– Он был небольшого роста и слаб телом, но обладал силой духа и разумом покорителя миров, – негромко продолжал Калиостро, слегка покачиваясь во время монолога. – Я помню, с каким презрением он отверг мантию доктора, золотую цепь и темно-красную трость; помню, как он пришел на свою первую лекцию в обычном сером сюртуке со следами химических экспериментов, в плоской черной шапочке, скрывающей его раньше времени обозначившуюся лысину, и со шпагой на боку, с которой никогда не расставался. Студенты потешались над ним. Но, когда он закончил, не смеялся никто. О, сospetto! Они ожидали услышать банальные перепевы из наследия Галена[11]. А услышали революционные для своих дней теории лечения болезней и неожиданные призывы доверять интуиции.

Ах, эти ночи, проведенные в совместной работе с ним в Базеле и позже в Кольмаре! Сколь многому мы – он и я – научили друг друга! Невозможно было найти область медицины или алхимии, в которых он был бы несведущ.

Кстати, присутствие доктора Месмера напомнило мне, что именно Парацельс первым описал достоинства магнетизма и прописывал магнит как лечащий инструмент, став, таким образом, основоположником науки, которую сегодня люди именуют, в силу своего невежества, месмеризмом.

Это замечание расшевелило слушателей. Де Роган одобрительно улыбнулся. Но Месмера просто прорвало. Побледнев от ярости, он сорвался со своего стула и выкрикнул:

– Как вы осмеливаетесь такое говорить?

Калиостро, перебитый на полуслове, вполоборота повернулся к нему.

– Вы мне не верите? – с печалью в голосе спросил он.

– Верить вам? О Боже! Что за наглость! – Месмер буквально задыхался от гнева. – Мало того, что вы обманываете всех своим маскарадом, так вы, похоже, и клеветой не гнушаетесь.

– Клеветой! Однако, друг мой! – Калиостро, казалось, был шокирован услышанным. – Вы, кажется, перегрелись, доктор. Почитайте «Herbarius Theophrasti»[12] Парацельса. Там вы найдете результаты его экспериментов с магнетизмом. И тогда вы поймете, – увещевающим тоном добавил он, – что, цитируя Соломона, «ничтоже ново под солнцем».

– Полагаю, Соломон произнес это в вашем присутствии, – ядовито ухмыльнулся Месмер. – Где же она, эта книга? Существует ли она вообще, или это еще одно ваше изобретение, созданное, чтобы обосновать клевету?

– Не сомневайтесь, она существует, господин Месмер, – осторожно вставил кардинал. – У графа Калиостро имеется ее экземпляр. Я лично видел отрывки, на которые он ссылается.

– Вы также можете увидеть их, месье, – пообещал Калиостро, игнорируя оскорбления Месмера и обозначая ему путь к возможному отступлению. – Думаю, это позволит вам убедиться, что два таланта способны независимо прийти к одинаковым выводам.

Но доктора это никоим образом не устраивало. Слишком многое было сказано, и сами условия, на которых предлагал перемирие Калиостро, только ухудшали ситуацию.

– В конце концов, доктор, не вам следовало бы считать себя обиженным, а мне, кого вы сочли способным на такую низость, как опорочить коллегу обвинениями в плагиате. У меня и в мыслях не было предполагать, что вы питаетесь объедками со стола Парацельса; видит Бог, я никогда и не думал, что вы использовали его ученые труды в своих исследованиях. Но вернемся к нашим задачам, – неожиданно сменил тему он. – Яйцо должно быть готово.

Он поставил железное блюдо на стол, щипцами захватил тигель и снял его с пламенеющих углей. Грохот, с которым он поставил тигель на блюдо прозвучал сигналом для собравшихся. Заскрипели стулья, шеи вытянулись вперед, раздались приглушенные голоса.

Калиостро сильно ударил молотком по тиглю. Он раскололся надвое, и изумленным взорам зрителей предстал поблескивающий красновато-желтый слиток. Чудо трансмутации свершилось.

Он взял щипцами слиток, поднял его вверх, чтобы все могли хорошенько разглядеть его, и затем окунул в ванну. Когда слиток остыл, он положил его на стол.

– Ваше высокопреосвященство, позвольте преподнести вам вот этот результат действия философского камня, и пусть средства, вырученные от его продажи, пойдут на поддержку бедняков вашей епархии.

– Граф вы неизменно щедры и великодушны, – пробормотал де Роган, в то время как собравшиеся разразились восклицаниями удивления и восторга.

И тут раздался резкий голос Месмера.

– Невозможно! – перекрывая всех остальных, воскликнул он. – Я говорю, что это невозможно.

– Саддукей! – упрекнул его принц де Субиз.

– Стыдитесь, месье! – прокричала герцогиня Полиньяк, и все в один голос принялись упрекать его.

Наконец Калиостро поднял руку, и шум сразу стих.

– Друзья мои, нет причин горячиться. Господин Месмер всего лишь проявляет здоровый научный скептицизм, который требует предоставления убедительных доказательств. – Он улыбнулся побледневшему от ярости доктору и добавил: – Дорогой коллега, вы сами проведете тест. Я предоставлю вам кислоту, и вы убедитесь…

– Тест? Какие еще тесты? – перебил его Месмер. – Какая нужда в тестах? Может быть, я не алхимик, но как химик осмелюсь утверждать, что это обман: невозможно осуществить разжижение металла при столь невысокой температуре печи.

– Тогда откуда взялось золото, сударь? – спросил месье де Вержен.

– Об этом вы спрашивайте месье де Калиостро, – последовал едкий ответ.

Человек-загадка печально покачал своей благородной головой и с грустью посмотрел на магнетизера.

– О, друг мой! Мой бедный друг! Сколь сильна уверенность, укоренившаяся в невежестве! Вы говорите, что при такой температуре разжижение невозможно. Но ртуть, сударь, это жидкий металл. Будучи холодным, он уже жидкий, что хорошо известно каждому школьнику.

– Ртуть – да. Но не золото. А прежде чем золото как результат трансмутации образует твердый слиток, оно должно находиться в жидком состоянии.

– Должно, вы говорите? Почему же должно? Вам не приходило в голову, что именно в этом и заключается секрет трансмутации жидкости в твердое тело. Как вы можете понять работу скрытых сил материи, если даже не подозреваете об их существовании?

– Теперь, увидев результат, он наверняка кое-что понял, – саркастически заметил Авренкур.

Подавленный алхимической терминологией, озадаченный случившимся, уязвленный и униженный насмешками аристократической компании, Месмер в ту ночь покинул лабораторию на рю Сен-Клод в абсолютной убежденности, что стал свидетелем мошенничества.

О выводах, сделанных им после бессонной ночи размышлений, Месмер простодушно сообщил на следующий день месье де Вивонну, который заглянул к нему под предлогом пройти сеанс магнетизма, и которого доктор совершенно не подозревал в приверженности к мистагогу.

– Я уверен в том, – рассерженно сказал доктор, – что атанор, тигель и все прочие принадлежности – не более чем аксессуары комедии, которую он разыграл. Я знаю, если вообще что-либо знаю, что никакая трансмутация невозможна при температуре ниже той, при которой плавятся металлы. Сам факт, что такая температура не была достигнута, свидетельствует о невежестве этого шарлатана. А его объяснение было всего лишь бесстыдной отговоркой.

– Однако золото, как вы видели, находилось в тигле. Как оно попало туда?

– Обычный шулерский трюк. Я должен был сразу заметить его, но его преднамеренная грубость вывела меня из себя и притупила мою бдительность. Этой ночью я без помех, шаг за шагом, восстановил в своей памяти все, что случилось в лаборатории, и нашел ответ на загадку. Я помню, как он вырвал у меня из рук тигель под тем предлогом, что гипс, – который он сам приготовил, как вы помните – слишком жидкий, и как пошел за коробкой с гипсом к полке, ниже которой стоял запасной стол. На какое-то мгновение он повернулся спиной ко мне, и своим телом заслонил от меня левую руку и тигель в ней. Пользуясь этим, он поменял один тигель на другой, тоже наполовину запечатанный, который был заранее приготовлен и стоял на столе, скрытый алхимическими принадлежностями. Видите, как все просто? Вот как этот низкий мошенник дурачит своих доверчивых последователей.

Месье Вивонн ответил доктору, что ему трудно поверить в такую низость, а впоследствии дословно передал все графу Калиостро. Они вместе посмеялись над вопиющим упрямством скептика и над его порочностью, позволяющей опускаться до подобных инсинуаций. Но когда граф позже рассказал обо всем этом Серафине, ему было явно не до смеха.

– Этот незаконнорожденный немецкий вымогатель теперь начнет распространять свою теорию по всему Парижу. И пустоголовые истерички, пристрастившиеся к его магнитным ваннам, станут его Меркуриями.

– Было бы лучше, – задумчиво заметила Серафина, – если бы ты предоставил его мне.

– Тебе? Этого апатичного мойщика клистирных трубок? Эту ледышку? В нем и крови-то нет, чтобы ее разогнать, дорогая моя.

– Ну и что! Надо как-то помешать ему. Ты должен что-то сделать?

– Должен, per Bacco! Должен! Но что? Ты знаешь? Что?

Однако неделю спустя не кто иной, как кардинал де Роган сумел предложить вариант решения проблемы Месмера.

– Господин Месмер очень огорчен своим поражением, – едва переступив порог его дома на рю Сен-Клод, начал его высокопреосвященство.

– Я знаю, – недовольно отмахнулся Калиостро. – Знаю. И пусть он сдохнет с тоски.

– Следует убедить его в совершенной ошибке; убедить так, чтобы у него не осталось сомнений. Это единственный способ заставить его замолчать, и вам, уверен, это по силам.

Коренастая фигура Калиостро как будто стала выше.

– Неужели я должен затыкать рот каждой тявкающей на меня дворняге? – с величественным видом произнес он. – Кто поверит этому ничтожному эмпирику, разве что те несчастные и ничего не значащие безмозглые, которых он магнетизирует.

Но де Роган неодобрительно покачал своей аристократической напудренной головой.

– Мы живем в грубом и подлом мире, друг мой, в котором принизить величие – наслаждение из наслаждений. Месмер может снабдить врагов сильным оружием. Это оружие надо уничтожить. А для этого вы должны еще раз устроить демонстрацию в его присутствии.

– Это не заткнет лжецу рот, – с уверенностью проговорил Калиостро.

– Однако вынудит его, если только он не поймает вас за руку, признать свою ошибку и угомониться. Я не вижу иного способа.

Калиостро рассерженно заходил по комнате. Он клялся, что безразличен к неверию, что не намерен проводить демонстрации для развлечения невежественных скептиков или шарлатанов, которые подозревают обман во всем, чего не понимают. Месмер не только своими глазами видел слиток – он помогал изготовить его. Если это не убедило его, то лишь потому, что он не желал быть убежденным, и повторять демонстрацию означало бы унижать себя. Кроме того, заключил Калиостро, Месмер едва ли согласится прийти. Он побоится лишиться возможности возводить клевету на меня.

– Что касается последнего, – сказал де Роган, – то у меня достаточно влияния, чтобы заставить его прийти. Это надо сделать, дорогой Мастер, – настаивал он. – Я бы этого хотел. Вы не должны мириться со стигматизацией, поскольку дело касается всех, кто в вас верит.

Он удалился, оставив Калиостро сидеть погруженным в мрачные раздумья под безгласными изображениями Исиды и Гиппократа. Но когда Серафина увидела его там, обычно безмятежное расположение духа уже вернулось к нему. Узнав о цели визита кардинала, она побледнела от страха, и в ее глазах цвета горечавки мелькнула паника.

– Что ты будешь делать? – спросила она.

– Делать? – Его черные брови презрительно поползли вверх. – То, чего от меня ждут, разумеется, – с царственным достоинством ответил он.

– И ты не боишься? – У нее перехватило дыхание.

– Боюсь! – На мгновение его облик стал ужасен. Затем он рассмеялся. – Ты еще не знаешь, за кого вышла замуж, Серафина.

Его несокрушимая уверенность помогла ей справиться со своими страхами. Но они вновь подняли голову, когда приблизилось время следующей демонстрации.

Назначенная на вторую или третью ночь после их разговора, она мало отличалась от предыдущей. Та же компания, за исключением месье де Вержена, место которого занял герцог Шартрский, принц крови, член ложи Калиостро, собралась в тускло освещенной лаборатории. Так же горел огонь в горне, те же принадлежности стояли повсюду и так же господин Месмер, побледневший и возбужденный, готовился ассистировать Калиостро.

Когда двери затворились, все дальнейшее происходило точно так же, как и в прошлый раз, за исключением одной, сразу подмеченной доктором Месмером, детали. Когда вещества были смешаны и помещены в тигель, Калиостро сам, без помощи своего ассистента, запаял его. Взяв сосуд из рук Месмера левой рукой, он правой взял кувшин с водой и поставил его на заставленный алхимическими принадлежностями запасной стол. Затем, продолжая держать тигель и повернувшись спиной к зрителям, он взял с полки ящичек с гипсом, насыпал гипс в кувшин и энергично размешал смесь лопаточкой.

Все это выглядело вполне естественно и глаза присутствующих, разумеется, следили за действиями правой руки. Однако доктор, знавший, куда надо смотреть и наблюдавший за телом мистагога, отметил, сколь сильно тот склонился над столом под полкой и как близко подошел к нему; кажется, он даже уловил, как один сосуд звякнул о другой, свидетельствуя о неуклюжести чародея. С мрачным удовлетворением он наблюдал за тем, как Калиостро бросил лопатку перемешанного гипса на горловину тигля, а затем повернулся к собравшимся и в открытую, словно ему нечего было скрывать, продолжил свои действия.

– Итак, алхимическое яйцо готово, – объявил наконец граф, высоко поднимая тигель. – Я вручаю его в ваши руки, доктор, и прошу вас поместить его в печь.

Месмер с жесткой улыбкой, кривившей его тонкие губы, взял в руки тигель и неподвижно замер. Затем он заговорил, и в его голосе прозвучали резкие саркастические нотки.

– Стоит ли труда ставить тигель в горн, или атанор, как вы его называете на языке шарлатанов?

– Это почему? – взглянул на него Калиостро, и в его ужасных глазах Месмер заметил, как и ожидал, выражение испуга.

– Как же совершится трансмутация? – в негодовании спросил кто-то из собравшихся.

Месмер резко повернулся лицом к ним.

– Трансмутация? А нет никакой трансмутации! То, что мы видели сегодня – это обман, вульгарный шулерский трюк.

Внезапно рассвирепев, Калиостро протянул к Месмеру руку.

– Дайте мне тигель! – заревел он.

Но доктор быстро отступил назад, очевидно, решив не расставаться с ним.

– О, нет. Это драгоценное алхимическое яйцо доверили мне – со мной оно и останется, – неприятно рассмеялся он.

Среди зрителей пробежал возмущенный шепот, и герцог Шартрский потребовал от доктора объяснений.

– Ваше высочество, это другой тигель. Прежний тигель был подменен. Вот почему нет нужды тянуть тошнотворную комедию, подвергая его воздействию огня.

– Ваша неприязнь заставляет вас спешить с выводами, месье! – воскликнул де Роган, и несколько возмущенных голосов поддержали его.

Но Месмер, уверенный в своем триумфе, отреагировал на этот шум с ледяным спокойствием.

– Видит Бог, я не игрок, – сказал он. – Но я готов поспорить с кем угодно на сотню луидоров, что трансмутация уже произошла и золотой слиток уже находится в этом тигле.

– Я готова принять пари, – с готовностью воскликнула мадам де Полиньяк. – Сто луидоров, господин Месмер.

У Калиостро вырвался возглас отчаяния, и наблюдавшая за ним Серафина почувствовала, что комната поплыла перед ее глазами.

– Нет, нет! Господи Боже! – по-телячьи замычал мистагог. – Довольно на этом. Я не разрешаю. Я не желаю, чтобы мое высокое искусство подвергалось профанации. Дайте мне тигель, господин Месмер. Немедленно.

Ледяное сомнение на мгновение овладело сердцами присутствующих, увидевших, как их Мастер сделал еще один энергичный выпад, чтобы завладеть тиглем, и услышавших восторженный смех Месмера, который вновь уклонился от него.

– Ну что, шарлатан! – глумился Месмер. – Разоблачение ждет.

Он схватил плоский мастерок, бросил тигель на стол и острым краем инструмента разбил его на мелкие части.

– Смотрите! – торжествующе воскликнул он.

Зрители робко придвинулись к краю стола и в полном молчании созерцали серую грязеподобную массу, вывалившуюся из разбитого сосуда.

Пауза длилась довольно долго. А затем громоподобный взрыв хохота оглушил и испугал озадаченного Месмера.

Будучи свергнутым с пьедестала былой уверенности и не успевшим прийти в себя после падения, немецкий доктор обмяк, побледнел и съежился, а Калиостро торжествующе гремел, довершая его уничтожение:

– Обличитель тайн, недоступных низкому уму! Поругатель алтарей Гигии![13] Фигляр! Самозванец! Обманщик, убирайся к своим ваннам и несчастным истеричкам, которые служат тебе добычей! Вон из моего дома и никогда более не пытайся обесчестить его своим присутствием!

Широким шагом он подошел к двери, отпер ее и настежь распахнул.

– Уходите, месье, пока я не позвал слуг и не приказал им вышвырнуть вас за порог, оскверненный вами.

Месмер, смущенный, пристыженный, сознававший всю бесполезность возражений и вздрагивавший от насмешек, которыми собравшиеся, вновь обретшие веру в Мастера, осыпали его, был только рад уйти.


– Уходите, месье, пока я не позвал слуг


Позже, когда последние из гостей разъехались, Калиостро, оставшись наедине с Серафиной, позволил себе мрачно ухмыльнуться.

– Не думаю, что господин Месмер будет теперь докучать нам – если он вообще переживет случившееся сегодня.

Но прекрасное, по-детски чистое лицо Серафины осталось непроницаемым.

– Я до сих пор вся дрожу, – призналась она. – Ты так рисковал! А что было бы, если бы он не разбил тигель? Если бы, повинуясь тебе, он поставил тигель на огонь? Чем бы все закончилось?

Он легонько ущипнул ее за ухо и одарил снисходительной улыбкой божества, изумленного недальновидностью простых смертных.

– Милое дитя, к чему все эти вопросы? Дар великих умов, сама суть их величия заключается в том, чтобы точно знать, как мелкие умы будут вести себя в конкретных обстоятельствах. И если бы у меня не хватило умственных способностей вымерить невеликую глубину ума господина Месмера и предвидеть, как он будет действовать… ну тогда я не был бы Калиостро!


### Посмертная маска

Арман де Базанкур обладал, как мы в дальнейшем убедимся, даром проницательности и способностью к умозаключениям. Эти качества, невзирая на его недостатки, о которых мы также вскоре узнаем, обеспечили бы ему карьеру при любом руководителе, кроме такого, как Тиру де Крон[14]. Хорошо сложенный, обаятельный и элегантный, де Базанкур свободно вращался в высшем свете, где все видели в нем добродушного бездельника, но ни в коем случае не сотрудника генерального лейтенанта королевской полиции.

Увы, то обстоятельство, что генеральным лейтенантом Парижа оказался такой бездарь, как Тиру де Крон, и стало одной из причин катастрофы, которая постигла Французскую монархию. Самодовольный тупица, которому только придворные связи позволили занять столь высокую и ответственную должность, посвятил свою деятельность почти исключительно мелочным притеснениям народа, который, начав сознавать свои права, раздраженно реагировал на любую форму тирании. Главный полицейский Парижа не желал слышать отдаленных громовых раскатов приближающейся бури и с неудовольствием отвергал любые попытки де Базанкура уделить внимание этим грозным предвестникам.

Более всего де Базанкур не доверял идеалистам, наводнившим страну в эпоху правления Людовика XVI. Он прекрасно знал, какую опасность представляют эти псевдоинтеллектуалы, эти теоретики, которые в безумной гордости готовы разрушить существующий порядок и при этом не имеют ни малейшего представления, чем заменить его. Он сознавал опасность иллюминизма, подпольно распространявшегося в Германии, и его внимание привлек указ курфюрста Баварии, направленный против тайных обществ. Он внимательно следил за злонамеренной деятельностью Вейсгаупта, и у него имелись основания подозревать, что таинственный, неизвестно какого рода-племени граф Алессандро ди Калиостро, недавно прибывший в Париж в свите князя-кардинала Луи де Рогана и удивлявший всех необъяснимыми чудесами, в действительности являлся посланником немецкого адепта. И для проведения более подробного расследования он решил пройти инициацию в коптское франкмасонство, возглавляемое графом Калиостро.

Результаты наблюдений, сделанных в ложе Высшего Знания, он изложил де Крону, однако тот нещадно высмеял его.

– Трепещу, Базанкур, какое еще ваше озарение ждет нас в следующее воскресение? Подумать только – выявить общество, работающее над разрушением существующего порядка. А зачем, скажите на милость? Зачем?

– Чтобы перестроить его – согласно собственным воззрениям – на более высоком уровне.

– Вы хотите, чтобы я поверил в то, что аристократы вроде князя-кардинала де Рогана, принца де Субиза, герцога Шартрского, месье де Вержена и другие им подобные замышляют переворот против самих себя? В это вы предлагаете мне поверить? Дорогой Базанкур, это полная бессмыслица! Вскоре я начну спрашивать себя, не растрачиваете ли вы свои блестящие дарования, скучая в моем ведомстве?

Де Базанкур и сам нередко спрашивал себя о том же. Но под ироническим взглядом жабьих глаз генерального лейтенанта решил проявить терпение.

– А вашему превосходительству известно, сколько степеней посвящения в коптском франкмасонстве?

– Да мне все равно, будь их хоть тысяча.

– Куда меньше. Но помимо трех первых, с которыми разрешается познакомиться людям благородного происхождения, есть и другие. Эти три степени с их египетскими ритуалами и фантастическим маскарадом служат лишь удобным фасадом, а за ним на высших ступенях тайно происходит дьявольская работа настоящих революционеров.

Де Крон на минуту посерьезнел.

– У вас есть доказательства этому? Вас посвящали в высшие степени?

– Пока нет. Но я ожидаю инициации, что позволит мне обосновать свои подозрения.

– Подозрения! – подловил его на слове министр. – О Боже! И на основе своих подозрений вы хотите навлечь на меня бурю негодований со стороны французской знати, которую этот шарлатан развлекает? Думаю, вы сошли с ума. Добудьте нечто более весомое, прежде чем я побеспокою месье де Калиостро.

Вне себя от гнева Базанкур удалился, твердо вознамерившись предоставить генеральному лейтенанту весомые доказательства его самодовольной глупости. И несколькими неделями позже его можно было увидеть в толпе светских бездельников, собравшихся в поразительно обставленном доме Калиостро на рю Сен-Клод.

Мистагог принимал посетителей в просторной сибаритской гостиной, деликатно подчеркивающей особый характер дарования ее владельца. Здесь во французской инкрустации и коврах Сирии и Исфахана встречалось искусство Запада и Востока, статуя Исиды символизировала мудрость древних, а консольный столик в стиле Людовика XV украшал бюст Гиппократа. Своих аристократических почитателей граф собрал сегодня с особой целью: отдать дань уважения мастерству знаменитого скульптора Жана-Антуана Гудона[15] и восхититься только что законченным им импозантным бюстом самого себя.

Среднего роста, крепко скроенный, с широкими плечами Атласа мистагог соединял в себе грубость калабрийского крестьянина и величие императора. Его наряд, однако, являл собой издевательство над эстетикой. Поверх ярко-красного жилета и таких же ярко-красных кюлот он надел серый бархатный камзол, богато расшитый золотом; дорогие испанские кружева украшали его воротник и запястья; бриллианты в великом множестве сверкали у него на груди, на пальцах и на застежках туфель, словно напоминая миру о том, что их владельцу известен секрет их изготовления. Черты его лица лишены были утонченности, но дышали храбростью и властностью, заставляя окружающих подчиняться. И в числе его последователей были не только фривольные, падкие на сенсации женщины, такие как мадам Полиньяк, де Шуазель, д'Авренкур и им подобные, поддавшиеся очарованию его красноречия, но и люди, занимающие высокое положение в обществе: князь-кардинал де Роган, принц де Субиз и еще дюжина не менее значимых фигур.

Как обычно в таких случаях, хозяин говорил об искусстве – говорил на своем итальянизированном, временами с трудом понимаемом французском. Он рассуждал о Леонардо, о Микеланджело и даже о Праксителе так, словно в предыдущих воплощениях был знаком с ними. Он изрекал высказывания, которые приписывал то одному, то другому; раскрывал доселе неизвестные секреты, словно намекая, что лично наблюдал за их рабочими приемами. Этими откровениями он буквально зачаровывал своих слушателей, которым начинало казаться, что его знания не имеют границ.

В Гудоне, заявлял он, по-дружески обнимая за плечи смущенного скульптора, вновь воплотился дух Донателло, – чем фактически намекал, что француз стал реинкарнацией флорентийца. Как и Донателло, утверждал он, Гудон обладал сверхъестественным умением вдохнуть жизнь в мертвую бронзу или мрамор. Он напомнил своим пораженным слушателям, что, когда папа Климент увидел сотворенную Гудоном из мрамора статую святого Бруно, то воскликнул: «Если бы не картезианский обет молчания, он бы заговорил».

– И то же самое можно сказать об этом, – продолжал он, театральным жестом указывая на бюст самого себя.

В этом, по крайней мере, он был прав, подумал де Базанкур. Изваянная Гудоном голова казалась настолько одушевленной, что, будь она раскрашенной, ее и впрямь можно было принять за живую.

С удивительной проницательностью и доходчивостью Калиостро затем принялся рассуждать о разнице между искусством, приводя в пример Гудона, и обычным ремесленничеством, также упомянув при этом несколько имен, а чтобы лучше проиллюстрировать свои слова, он продемонстрировал несколько причудливых восковых масок, которые Гудон создал по его просьбе. Среди них имелась и посмертная маска Руссо, при виде которой у многих из присутствующих по спине пробежал холодок, а принц де Субиз произнес: «Это, кажется, вовсе не маска. Похоже, скорее, на настоящее лицо, срезанное у мертвеца».

Затем Калиостро принялся подробно рассуждать о греческом и римском искусстве, далее затронул ряд других аспектов римской жизни, подавая все это, как свои воспоминания, что очаровывало его последователей и раздражало скептика де Базанкура.

Впрочем, агент генерального лейтенанта нашел бальзам, способный унять его раздражительность, – графиню Калиостро. Вот уже месяц, как он ухаживал за ней, невзирая на скандальность своего поведения. Впрочем, муки совести редко терзали месье де Базанкура, а если речь шла о женщине – то вообще никогда. К своему несчастью он был наделен столь горячим темпераментом, что ощущал радость жизни лишь тогда, когда приносил себя в добровольную жертву на алтарь Афродиты. Возможно, он уверил себя в том, что сумеет проникнуть в тайны Великого копта благодаря близости с графиней, но, вероятнее всего, именно красота Серафины де Калиостро столь сильно подействовала на его чувствительную натуру, что ради нее он готов был, как говорится, пуститься во все тяжкие. И прогулки по Кур-ла-Рен он теперь совершал не в элегантном фаэтоне, как ранее, а верхом, чтобы иметь возможность наслаждаться обществом Серафины де Калиостро, частенько выезжавшей по утрам в дамском седле. Он и сам не заметил, как его неуемные ухаживания приблизились к той стадии, за которой неизбежно последовало бы выяснение отношений, не говоря уже о том, что они стали привлекать стороннее внимание. И эта интрижка, по мере ее развития, не только уводила его все дальше от цели, которую он изначально преследовал, но и вообще грозила поставить на ней крест. Вспоминая об этом, он всякий раз уверял себя, что всего лишь ждет подходящего случая, что, как на охоте, не должен вспугнуть птицу раньше времени. И так случилось, что очевидный шанс представился ему в тот момент, когда, слушая Калиостро, он оперся о кресло, в котором она сидела.


Прогулки он теперь совершал не в элегантном фаэтоне, как ранее…


Повествуя о древнем Риме и римлянах, граф не мог обойти вниманием фигуру Понтия Пилата.

– Дело в том, – гремел его зычный голос, – что он бы не тем человеком, который требовался в Иудее. Римская толерантность в его характере была испорчена римской гордостью. Его воззрения были слишком узки, чтобы воспринять идеалы – в данном случае еврейские, – отличные от тех, которые разделял он сам, – необыкновенные глаза чародея, обычно столь яркие и притягательные, словно затуманились воспоминаниями. – В тот роковой день я предупредил его, что если он умоет руки, то навсегда покроет позором память о себе. Как сейчас я вижу его – одетого в пурпурную тогу, пригожего дородного мужчину, само воплощение спокойной властности, – на глазах у завывающей грязной толпы склонившегося над серебряным тазом, протянутым ему коленопреклоненным рабом. Но увы! Увы! Если бы он послушал меня – и если бы того желал Великий Архитектор Вселенной – сколь иной оказалась бы вся наша история.

Он вздохнул и, словно в ответ ему, шепот испуга волной пробежал по толпе его слушателей. Но уже в следующее мгновение чары словно развеялись, и нестройный шум голосов заполнил гостиную. Под его прикрытием де Базанкур, не желая упустить свой шанс, негромко проговорил в самое ухо графини:

– Едва ли Божественная Воля состоит в том, чтобы человечество бесконечно стонало в цепях, выкованных Человеком. Всему бывает конец, и нет сомнений, что грядет всемирное освобождение людей, изнывающих под пятой тирании. Способствовать этому – занятие, достойное настоящего мужчины.

В его голосе звучала страстность, которую графиня прежде никогда не слышала. Она взглянула на него широко раскрытыми от удивления голубыми глазами, из-за оттенка которых устраивались дуэли.

– Вы застали меня врасплох, месье. Ваши чувства, это восприятие страданий человечества…

Он решил, что наживка схвачена и напустил на себя задумчивый вид.

– Возможно, моя натура не столь неглубока, как может показаться, а сам я не настолько закоснел в эгоизме, чтобы без содрогания созерцать царящие вокруг жестокость, несправедливость и тиранию. Но прошу простить мою откровенность, причиной которой стала несдержанность моих чувств.

– Эти чувства делают вам честь, – негромко произнесла она, продолжая разглядывать его. – И побуждают с бóльшим уважением относиться к вам.

Ободренный ее словами, он продолжал:

– Может ли тот, в чьей груди бьется горячее сердце, оставаться безразличным к творящемуся в мире злу? Пришло время, когда все неравнодушные должны объединиться с целью возродить наше общество.

Ее удивление еще более возросло.

– Вы это так понимаете? Что ж, возможно, вы не одиноки в своем понимании, – тут она еще больше понизила голос и доверительным тоном спросила: – Думаете, такой организации не существует?

Вопрос, как ему показалось, был не только риторическим.

– Что вы хотите этим сказать? – вскричал он, словно услышав спасительную весть.

Его вспышка заставила ее вскочить на ноги. Тонкая и стройная, она встала рядом с ним и положила свою хрупкую руку ему на локоть, словно удерживая от оплошности.

– Ш-ш! Ни слова более. Не сейчас. К тому же на нас смотрит Мастер. – Она вздохнула. – Ревность – единственная человеческая слабость, гнездящаяся в этой великой душе. Но послушайте – завтра утром я поеду кататься. Если мы встретимся, то сможем продолжить наш разговор.

В тот день де Базанкур уехал с рю Сен-Клод в уверенности, что первый шаг к разгадке тайны сделан. Если он верно оценивал методы работы Калиостро, графиня должна была сообщить мужу, что в лице де Базанкура появился потенциальный прозелит, которого, возможно, следует посвятить в высшие степени египетского франкмасонства.

Плоды своих интриг он надеялся пожать утром следующего дня, когда, облаченный в свой лучший сюртук королевского синего цвета, отправился на долгожданную прогулку.

Он проскакал всю Кур-ла-Рен и успел уже подъехать к Буа, прежде чем заметил графиню. Как обычно, она была на горячем арабском скакуне белой масти, сопровождаемая на почтительном расстоянии Паскуале, сицилийским конюхом, преданность которого своей госпоже де Базанкур усердно подтачивал денежными подачками. Грациозность ее гибкой фигуры, ловкость, с которой она сидела на лошади, столь возбуждающе подействовали на него, что когда он догнал ее и поехал рядом, они говорили о чем угодно, только не о правах человека. И в радости общения с ней де Базанкур вновь забыл о поставленной перед собой задачей, позволив себе столь многое, что ей пришлось даже упрекнуть его.

– Разве ради этих глупостей мы сегодня встретились, месье?

– Глупостей! О, жестокая! Разве моя любовь – глупости?

– Вам нельзя говорить о любви, месье. Вы не понимаете, какие опасности навлекаете на себя.

– Они меня мало беспокоят…

– А должны бы. Вам следует помнить, что я – жена графа Калиостро. И сколь бы он ни был добр, мягок и божественно снисходителен, ему подвластны ужасные силы, которые было бы безумием разбудить.

Месье де Базанкур изобразил прилив сентиментальности.

– Да будь он самим повелителем молний, и будь в его власти поразить меня, это не остановит меня – муки, снедающие мою душу, должны излиться наружу. О, Серафина! Бездна бездну призывает. Глубина моей страсти не может оставить вас равнодушной.

– А должна, друг мой, должна! – сказала она и неожиданно серьезно добавила: – Ради нас обоих.

– Ах! Что я слышу! Почти признание.

– О нет! Ни в коем случае, – простонала она, чем придала совсем иное значение своим словам. Затем она постаралась взять себя в руки.

– Остановитесь, друг мой, – велела она. – И помогите мне быть сильной. Сегодня нам не до шуток. Сегодня нам следует думать не о себе, а о миллионах, стонущих в цепях рабства.

– О да, – вздохнул он, изумленный собственным нежеланием переступать порог, еще вчера казавшийся недосягаемым.

Возможно, именно благодаря противоречивости чувств, обуревавших его, результаты их беседы оказались весьма скромными. Не в силах одолеть возлюбленного в себе, он не нашел ничего лучшего, как в лоб, в самой неуклюжей полицейской манере, спросить:

– Но не вы ли собирались рассказать мне об обществе, созданном для искоренения этого зла?

Она повернула свою изящную головку и в упор взглянула на него.

– Разве я собиралась вам рассказать об этом? – с удивлением спросила она. – Вы слишком предаетесь мечтаниям, друг мой. Как я могу рассказать вам то, чего я не знаю?

– А разве вы не говорили, что такое общество существует?

– Нет, нет. Я спросила вас, думаете ли вы, что такого общества в наше время не существует. Это вполне возможно. Граф в своей великой мудрости считает, что всякое действие вызывает ответную реакцию. Когда зло начинает превалировать, вырабатывается и лекарство против него.

– И это все? – спросил он. – Разве эта священная работа, к которой я с радостью готов присоединиться, не является частью благой миссии Мастера?

– Я передам ему ваши слова. Без сомнения, он будет восхищен вашим альтруизмом.

Это был не тот ответ, которого он ждал. Но осторожность подсказывала ему не торопиться. Он уже достаточно сказал, и следующий ход должна сделать другая сторона.

На другой вечер в его квартиру на Шоссе д'Антен прибыл конюх графини Паскуале с запиской следующего содержания:

> «Дорогой друг (нетвердым почерком, словно в ужасной спешке писала графиня), у меня большие неприятности и мне срочно нужна помощь. Если вы испытываете ко мне хотя бы половину чувств, в которых признавались, вы должны приехать немедленно. Серафина».

Этот крик о помощи заставил его сердце биться быстрее. И если прежде проявляемый им интерес к Серафине был – в зависимости от обстоятельств – то интересом полицейского, то интересом влюбленного, то теперь оба интереса слились воедино.

В дом на рю Сен-Клод его впустил не огромный негр в тюрбане, обычно выполнявший обязанности швейцара у Калиостро, а верный Паскуале, пригласивший месье немедленно проследовать к ожидающей его графине.

Он увидел ее – всю в белом, вышедшую к нему навстречу, – на тускло освещенной лестничной площадке. Когда Базанкур преодолел последнюю ступеньку, она бросилась к нему и безжизненно повисла у него на руках. Базанкур подхватил ее тонкое гибкое тело и, возбужденный этой близостью, столь жадно желаемой, но казавшейся недоступной, прижал к себе и поцеловал, почти машинально. Она задрожала всем телом, отвечая на его поцелуй.

– Вы любите меня, Арман? – прошептала она, впервые назвав его по имени. – Скажите это! Скажите же, ради Бога!

И слова, которые он прохрипел: «Я боготворю вас, ангел мой», определенно были произнесены не полицейским.

– Вы мне так нужны, – простонала она. – Скажите же, что я могу полагаться на вас. Верить вам.

– До самой смерти, – не раздумывая пообещал Базанкур, и собрался было вновь поцеловать ее, но она остановила его.

– Тише, мой друг. Подождите, – сказала она, высвобождаясь из его объятий. – Идемте со мной.

Она взяла его за руку и, нетвердо шагая, повела за собой, а он, подобно сомнамбуле, покорно последовал за ней.

Она открыла дверь в комнату с затянутой парчой стенами, тускло освещенную парой свечей в бронзовых подсвечниках. В середине комнаты он увидел большую кровать под балдахином из розового шелка. И нетрудно представить изумление и восторг Базанкура, когда рука, крепко державшая его запястье, потянула его к этой кровати, и он услышал нежный шепот: «Сюда, мой милый»

Подойдя к кровати, она взялась другой рукой за занавеску и на секунду замерла, словно в нерешительности. Затем она резким движением отдернула занавеску, и Базанкур, мгновенно протрезвев от охватившего его ужаса, буквально вырвал свою руку и шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть открывшуюся перед ним картину.

На кровати под смятыми простынями лежало тело Калиостро. Открытыми оставались лишь его руки и лицо, однако достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять не только то, что он мертв, – об этом говорили остекленевший взор его полуприкрытых, при жизни столь властных, глаз, свинцовый цвет лица и застывшая ухмылка на посиневших губах, – но и то, как он умер. Воскового цвета руки были сложены на его мощной груди и почти касались золотой рукоятки кинжала, воткнутого в область сердца, рядом с которым расползлось красноватое липкое пятно, слабо поблескивающее в полусвете оплывающих свечей.

Базанкур механически коснулся руки графа и содрогнулся всем телом, почувствовав ее холодную влажность. Граф, очевидно, был мертв уже несколько часов. Базанкур хотел было начать выяснять подробности его кончины, но графиня, сама побледневшая, как смерть, потащила его прочь и, встав между ним и кроватью, задернула занавеску, словно была не в силах выносить жуткое зрелище.

– Вы все видели, мой друг, – еле слышно прохрипела графиня. – Он хвастался, что ни сталь, ни яд не угрожают его бессмертию. Но он мертв! Мертв! – внезапно воскликнула она затем. – И принял смерть вот от этой слабой руки…

– Так это вы! – Базанкур в ужасе отшатнулся от нее, да так и застыл, слегка согбенный. – Это вы убили его? Вы!

Но еще больше поразил его ее ответ.

– Я сделала это из-за вас, Арман. И ради вас. Ради вашей чести, которую он оскорбил. Я не могла этого вынести, любовь моя. Я словно сошла с ума. И ударила, не зная, что делаю. Ему доносили о наших поездках. Он подозревал нас. Он обвинял нас в предательстве. Это я еще могла вынести. Но затем ревность подвигла его утверждать, что вы являетесь сотрудником де Крона, что я выбрала любовником информатора и шпиона. Этого я не стерпела. И вот… И вот… – Она запнулась на полуслове, всхлипнула и, пошатываясь, подошла к нему.

Он заключил ее в объятья, но сердце его словно помертвело. Она убила Калиостро, поскольку тот утверждал, что де Базанкур был полицейской ищейкой. Она убила его, потому что поверила де Базанкуру. Его охватил горький стыд от осознания того, сколь сильно он злоупотребил ее верой. Он чувствовал себя так, словно это его рука пронзила сердце Калиостро, и Базанкур-полицейский, проснувшийся было при виде мертвеца, уступил место даже не Базанкуру-влюбленному, а Базанкуру-сообщнику, растерянному и раскаивающемуся.

И только сейчас он, с большим опозданием, осознал, что, решив ухаживать за женщиной с тем, чтобы удобнее было шпионить за ее мужем, он неожиданно возбудил в ней страсть, ставшую для нее роковой.

– Что же делать? – простонал он, ударяя себя кулаком по лбу. – О Боже! Что теперь делать?

– Вы спасете меня, Арман? – простонала она. – Вы должны спасти меня. Должны.

Именно это он все время твердил себе.

– О, конечно. Но как? Как? У нас есть тело. А могло это быть самоубийством? – в неожиданном озарении воскликнул он. – Позвольте-ка взглянуть еще раз.

Он попытался оторвать ее от себя, но она помешала ему.

– Нет-нет. Я не вынесу этого! Я не смогу притворяться. Когда меня станут допрашивать, я непременно выдам себя. Я себя знаю. Я ведь слабая. Ужасно слабая, Арман. Он должен исчезнуть. Я скажу, что он уехал; был внезапно вызван за границу по каким-то делам, связанным с его высоким служением. Он и раньше загадочно появлялся и исчезал. Это всем известно. Никто сильно не удивится.

– Да, да, – нетерпеливо отозвался де Базанкур. – Но как? Как он исчезнет? Как нам избавиться от него?

– В этом мне нужна ваша помощь, – всхлипнула она. – Вы должны забрать его отсюда.

– Я! – ошеломленный, он отшатнулся от нее. – Забрать его отсюда? Забрать куда?

– Послушайте! Послушайте! – Она заломила руки. – Успокойтесь, Арман. Возьмите себя в руки. Послушайте. У вас есть фаэтон. Вы можете в нем увезти его, увезти за город и там избавиться от него. Бросьте в реку, и никто никогда не узнает. Только Паскуале. Он вам поможет. Ему я верю. Кроме Паскуале сегодня в доме нет слуг. Я все продумала. Вы должны это сделать, Арман, любовь моя. Вы должны сделать это ради меня, которая убила его ради вас. А потом, любовь моя, потом… потом я ваша.

Но это обещание ничуть не тронуло де Базанкура. Ужас сковал всякое желание в его сердце. Стремление помочь ей основывалось только на чувстве ответственности, которое она на него возложила за случившееся. Но даже здесь перед ним вставали почти непреодолимые трудности. Мог ли он надеяться незаметно вывести труп из Парижа? А мог ли незамеченным избавиться от него? Подумала ли она о том, что будет с ним, если его схватят? Но когда он, торопясь и задыхаясь, буквально закидал Серафину этими вопросами, ее ответ изумил его, продемонстрировав, сколь основательно она все продумала и взвесила.

Она указала на стоявший возле стены огромный, причудливо окованный железом итальянский свадебный сундук. Тело, сказала она, легко поместится туда и в нем доедет до какого-нибудь укромного места, рядом с которым протекает река, а еще лучше – до моста, по которому ночью никто не ходит. Там сундук можно будет сбросить в воду и навсегда забыть о нем.

В панике де Базанкур пытался спорить, отказываться, но, в конце концов, уступил ее увещеваниям, попросив лишь поскорее очистить сундук от содержимого, с тем, чтобы он смог уложить туда тело.

– Оставьте это мне, – сказала она. – В ваше отсутствие мне поможет Паскуале. Так мы сэкономим драгоценное время. Благослови вас Господь, Арман, любовь моя. Я знаю, что вы не подведете меня, – потихоньку подталкивала его к двери она. – Любая секунда промедления грозит разоблачением. Идите, идите, мой милый. Ради Бога, торопитесь! Поспешите же, поспешите! – Скрытое нетерпение добившейся своего графини неожиданно прорвалось наружу.

Но де Базанкур едва ли обратил на это внимание. Он ушел, пошатываясь, словно пьяный, и сокрушаясь по поводу того, сколь нелепо рухнули его планы вывести на чистую воду заговорщиков и поквитаться с месье де Кроном, и как любовные ухаживания, переплетясь с полицейской работой, сделали его соучастником в убийстве. И вот теперь из-за женщины, кажущейся по-младенчески невинной, но способной, тем не менее, вонзить кинжал по самую рукоятку в грудь своего мужа, он должен рисковать карьерой и самой жизнью. Что ж, если он благополучно выпутается из всего этого, урок пойдет ему на пользу.

Спустя час Арман де Базанкур вернулся на рю де Сен-Клод в своем роскошном фаэтоне. Все было готово к его приезду. Паскуале с непроницаемым лицом ждал в вестибюле возле итальянского свадебного сундука, превращенного в саркофаг. Графиня не появилась, чему де Базанкур в глубине души порадовался. Самым его горячим желанием сейчас было никогда более не видеть ее – что уж говорить об обещанной ею награде за исполнение этой грязной работы.

Он взмахнул кнутом, и экипаж покатил в направлении рю Сен-Дени, далее по Фобур-Сент-Оноре и, наконец, остановился перед закрытым воротами Рульской заставы. Властным, не допускающим возражений голосом де Базанкур потребовал немедленно открыть их.

Из караульной появился сержант. Фаэтон осветили фонарем, а затем последовали вопросы. Куда это месье собрался в такой час?

– Вам какое дело, приятель, – с негодованием отозвался де Базанкур. – Что за дерзость. Немедленно откройте ворота или горько пожалеете об этом.

– Я всего лишь исполняю свой долг, – спокойно возразил сержант. – Поступил приказ никого не выпускать из города без объяснения причин.

– О чем вы говорите! Какой еще приказ?

– Приказ от генерального лейтенанта его величества, да будет вам известно. Только что получен.

Базанкур закусил губу, но скорее от досады, чем от испуга. Типичное поведение де Крона, любителя донимать всех своими мелочными придирками.

– Такие приказы не имеют отношения ко мне, – с раздражением ответил он. – Я – Арман де Базанкур, сотрудник ведомства генерального лейтенанта и направляюсь в Сен-Клу по своим делам. Давайте открывайте. Я опаздываю.

Однако его повелительный тон не возымел никакого действия на сержанта. Свет фонаря упал внутрь фаэтона и заиграл на кованой отделке сундука.

– Что у вас здесь, месье? – невозмутимо спросил сержант.

– Ящик, болван. Разве не видно?

– О, это я вижу. А что в нем, простите?

– Что в нем? Мои вещи, разумеется.

– Не сомневаюсь. Но могу ли я увидеть их. Потрудитесь открыть ящик, будьте любезны.

– Открыть?.. – Базанкура внезапно пробрал холодный пот. – Клянусь, приятель, вы переходите границы ваших полномочий. Я сказал вам, кто я. И довольно! Открывайте ворота!

– Спокойствие месье! Спокойствие! Произошло ограбление. Нам велено никого не выпускать из Парижа без досмотра.

– О! Значит, теперь вы считаете меня вором! Ваше имя, сержант! Клянусь, вы у меня поплатитесь за это.

Его слова, похоже, вывели сержанта из апатии.

– Хватит! Довольно! – взревел он. – Выбирайте: вы откроете ящик, или я поступлю с вами, как с вором и отправлю к самому генеральному лейтенанту. Таков приказ. Немедленно открывайте ящик, если хотите попасть сегодня в Сен-Клу!

– И не собираюсь. Я сам доложу обо всем его превосходительству и увидите, что потом будет с вами.

Все его страхи испарились. Как только де Крон его увидит, все вопросы относительно багажа будут сняты. Не обвинит же генеральный лейтенант своего сотрудника в воровстве. Двое стражников уселись на проклятый сундук, и де Базанкур направил фаэтон в сторону рю Сент-Оноре, где проживал министр.

Хорошо знакомый де Базанкуру привратник-швейцарец немедленно отправил слугу к генеральному лейтенанту, и почти немедленно месье де Крон спустился на первый этаж к своему подчиненному.

– Что случилось, дорогой Базанкур?

Де Базанкур объяснил. Брови министра поползли вверх.

– В самом деле, друг мой, не проще ли было открыть ящик, чем брать на себя труд ехать сюда за моими рекомендациями.

– Возможно, да. Но какое унижение! Подвергнуть обыску меня, сотрудника учреждения вашего превосходительства.

– Будьте снисходительны к сержанту; не судите его строго, если он не поверил вам на слово. Откуда ему было знать, что вы – мой помощник. Конечно, мне бы тоже не понравилось, если бы простолюдин начал рыться в моих вещах. Я, вполне естественно, разделяю ваше негодование.

– Ваше превосходительство всегда столь снисходительны… Если вы отпустите этих стражников, я тоже готов избавить вас от своего присутствия.

– Конечно. Конечно. Но я вдруг подумал… – он запнулся и коснулся губы указательным и большим пальцем. – Не лучше ли все же осмотреть ящик. Не станете возражать, если я сам взгляну на его содержимое? Это пустая формальность.

– Вы? – ахнул Базанкур, да так и остался стоять с открытым ртом.

– Было ограблено влиятельное лицо, – извиняющимся тоном объяснил де Крон. – Этот человек очень расстроен и сейчас находится здесь, в моем доме, ожидая результатов принятых мною мер. Давайте откроем этот злосчастный ящик, дорогой Базанкур, и через пять минут вы сможете продолжить свое путешествие.

Де Базанкур окаменел. Тень виселицы замаячила перед ним. Тем временем де Крон подошел к двери, отдал необходимые распоряжения и, потирая от удовольствия руки, вернулся обратно.

– Никто не сможет сказать обо мне, что тот, кто издает законы, их же и нарушает, – разглагольствовал он. – Я должен видеть, что мои распоряжения выполняются. Но это простая формальность, мой дорогой друг. Простая формальность.

Мысленно Базанкур от всей души проклинал этого крючкотвора, тупо следующего малейшей букве своих бессмысленных распоряжений.

И он только вытер свой вспотевший лоб, когда двое стражников внесли ящик, пошатываясь под его тяжестью.

Де Крон велел им удалиться и секунду молча разглядывал сундук.

– Знаете ли вы, что по описанию он удивительно похож на украденный кофр? Не удивительно, что сержант был так настойчив. Впрочем, откройте его и покончим с этим делом.

– Открыть? – Базанкур побледнел как мел. – Но у меня… у меня нет ключа, – сказал он, осознавая, сколь беспомощно-наивно прозвучала чистая правда.

– У вас нет ключа? От собственного сундука? Однако, друг мой! – Министр пристально посмотрел на него и вновь потеребил губу. – Хм-м! Ах! Это уже интересно.

Он вновь подошел к двери, отдал распоряжение швейцарцу и стал ждать, а де Базанкур, на грани обморока, прислонился к стене возле камина.

За дверью послышались быстрые шаги и остановились на пороге. Когда же месье де Крон наконец повернулся, в руке он держал ключ. Затем он подошел к сундуку и склонился над ним.

– Подходит! – вскричал он. – Очень странно.

Замок щелкнул, генеральный лейтенант выпрямился и отбросил крышку.

Де Базанкур рванулся к сундуку, и крик ужаса замер у него на устах. А месье де Крон тем временем снял покрывало, прятавшее содержимое сундука и с любопытством принялся рассматривать хранившиеся там вещи: вазу для сервировки обеденного стола, поднос, серебряный кубок, пару массивных подсвечников, еще один поднос и много другого серебра, все тщательно обернутое тканью во избежание звона.

Потрясенный де Базанкур не верил своим глазам. Каким чудом, спрашивал он себя, такое могло случиться? Какая магия трансформировала труп убитого Калиостро в груду столового серебра?

– Вы здесь, месье граф? – позвал де Крон. – Входите, месье. Входите.

И тут, в довершение к уже случившимся чудесам, на пороге появилась дородная фигура Калиостро. Того самого Калиостро, чье мертвое тело час назад де Базанкур видел собственными глазами и чью мертвенность ощущал своей рукой. Граф, с высоко поднятой головой, облаченный в свой серый бархатный кафтан со сверкающей бриллиантовой звездой – на том месте груди, где только что торчал кинжал – не спеша приблизился к ним. Под мышкой он держал свою треугольную шляпу с перьями, и его смелые, магнетические глаза смотрели строго.

Ошеломленный донельзя де Базанкур попытался убедить себя, что бредит. Словно во сне он услышал голос де Крона.

– Будьте любезны, удостоверьтесь, что это ваша собственность, месье граф. Впрочем, в этом мало сомнений, если ваш ключ подошел к замку.

– Per Bacco! – громыхнул низкий голос. – Полагаю, это достаточно веское доказательство. А сам сундук находится во владении месье де Базанкура – как я и предсказывал, заметьте, ваше превосходительство. И напрасно вы не хотели верить моему ясновидению.

Де Крон посмотрел на своего помощника взглядом, начисто лишенным расположения, и только тут де Базанкур понял, что его былое дружелюбие было всего лишь игрой кошки с намеченной в жертву мышью.

– Без сомнения, этому должно быть объяснение, – холодно-формальным тоном произнес его превосходительство. – Надеюсь услышать его. Надеюсь, месье де Базанкур.

– Но… но… – Базанкур с трудом мог справиться со спазмом, перехватившим его горло, – я столь же изумлен, как и вы, ваше превосходительство. Тут какая-то ошибка. Этот ящик… – Он замолчал, не зная, что сказать.


– Этому должно быть объяснение


– Ошибка! – загремел Калиостро. – Ах, черт побери! И впрямь ошибка, – он встал, широко расставив ноги, перед несчастным агентом полиции и в типичной для него манере продолжал, высокопарно-назидательно:

– Я достаточно понимаю человеческую натуру и человеческие слабости, чтобы простить вам ухаживания за моей женой. Ее красота кружила головы куда более пустые, чем ваша. И я понимаю, сколь велика сила соблазна для человека, пребывающего в нужде, а потому могу простить вам воровство. Но я не могу простить вам то, что вы ухаживали за моей женой всего лишь с целью пробраться в мой дом и стащить мое серебро.

– Это неправда! – в отчаянии вскричал де Базанкур.

– Неправда? – Огромные глаза Калиостро еще больше расширились. – А каким другим способом мое серебро могло попасть к вам? Вы можете объяснить? Если да, то месье де Крон выслушает вас. Расскажите ему свою версию.

Конечно, де Базанкур мог все объяснить, но только отчасти. Выходившее за рамки его понимания воскрешение мертвого Калиостро объяснялось, как будто, только одним – мистагог, согласно его собственным утверждениям, обладал даром бессмертия. Но можно ли поверить такому бреду? И даже если можно, то это не отменяло его, Базанкура, соучастие в убийстве.

Он прекрасно сознавал, что Калиостро издевается над ним, равно как сознавал и причины, по которым он это делает.

Прознав каким-то образом про связь Базанкура с полицейским ведомством и догадываясь об истинных целях его миссии, мистагог при посредничестве низкой предательницы Серафины решил уничтожить его. Все было ясно, как божий день. Но как объяснить воскрешение Калиостро? Об этом Базанкур много размышлял впоследствии, вновь и вновь вызывая в памяти лицо свинцового оттенка, остекленевшие глаза, застывший оскал, восковые руки, столь холодные при прикосновении. А затем его словно озарило. Восковые руки. Воск. Он сразу вспомнил восковые маски работы Гудона, особенно посмертную маску Руссо, о которой де Субиз сказал, что она похожа на срезанное с мертвеца лицо. Вот оно, решение загадки.

Базанкур, как и было сказано в самом начале, не был лишен дара проницательности, и будь его характер более уравновешенным, он стал бы украшением профессии, с которой навсегда распрощался.


## Энтони Уайлдинг. Роман

### Глава I. Море по колено

– Глотни-ка, приятель! – выпалил мистер Уэстмакотт и подкрепил свою грубость еще одной дурацкой выходкой: выплеснул содержимое своего бокала прямо в лицо мистера Уайлдинга, предложившего тост за прекрасные глаза его сестры.

В комнате воцарилось напряженное, выжидательное молчание. В неярком свете свечей поверхность овального стола, за которым собралось ровно двенадцать человек, напоминала глубокий, темный водоем, а серебряная и хрустальная утварь словно плыла по поверхности, отражаясь в ней.

Сэр Роланд Блейк прикусил нижнюю губу, его цветущее лицо чуть побледнело, а взгляд проницательных голубых глаз стал еще пронзительнее. Кривая усмешка исказила черты лица старого Ника Тренчарда, и его смуглые пальцы, длинные и скрюченные, беспокойно забарабанили по столу. Обычно миролюбивый, дородный лорд Джервейз Скорсби побагровел от ярости; остальные, в том числе двое затаившихся в темных углах комнаты лакеев, раскрыв рты, глазели кто на мистера Уэстмакотта, кто на мистера Уайлдинга.

Последний же остался невозмутим, и на его меланхоличном, аристократически узком лице, с которого стекали капли вина, блуждала тень.

Мистер Уайлдинг был высок, очень худощав и элегантен. У него хватало вкуса не прятать под париком свои блестящие темно-каштановые волосы, а карие, чуть раскосые глаза под тяжелыми веками придавали ему надменный вид. Ему было слегка за тридцать – и столько же гиней стоили брабантские кружева, насквозь промокшие и полностью пришедшие в негодность, и теперь на его груди, около сердца, расплывалось темное пятно, окрашивавшее в цвет крови его голубой сатиновый камзол.

Невысокий коренастый Ричард Уэстмакотт, почти бесцветный блондин, угрюмо смотрел на него своими блеклыми глазами и ждал. Лорд Джервейз первым нарушил молчание – и сорвавшееся с его уст проклятье было столь же неожиданным, как если бы его произнесла женщина.

– Черт побери! – гневно зарычал он, обращаясь к Уэстмакотту. – Как вы могли позволить такое в моем доме! Немедленно просите прощения, молодой человек!

– Куда торопиться – он ведь не на кладбище собрался, – недобро усмехнулся мистер Тренчард, взглянув на него, и тон, которым были произнесены эти слова, привел всех присутствующих в замешательство.

– Я думаю, – подчеркнуто дружелюбно сказал мистер Уайлдинг, – что мистер Уэстмакотт поступил так всего лишь потому, что неправильно понял меня.

– Наверняка, наверняка, – поддакнул мистер Тренчард, за что получил тычок в бок от своего соседа, сэра Роланда.

– Я прекрасно понял вас, сэр, – поспешно, словно в пику мистеру Тренчарду, ответил Ричард, и в его голосе прозвучало презрение.

– Ха! – причмокнул неугомонный мистер Тренчард. – Он и в самом деле хочет умереть. Что ж, не будем ему мешать.

Но мистер Уайлдинг, казалось, собирался продемонстрировать собравшимся, насколько велико его терпение. Он медленно покачал головой.

– Нет-нет, – повторил он. – Мистер Уэстмакотт, вы, вероятно, думаете, что я недостаточно корректно упомянул имя вашей сестры, не так ли?

– С меня довольно того, что вы его упомянули, – охрипшим от выпитого голосом вскричал мистер Уэстмакотт. – А я ни при каких обстоятельствах не намерен позволять вам произносить ее имя.

– Он пьян! – с негодованием воскликнул лорд Джервейз.

– Неудивительно, что теперь ему море по колено, – вставил мистер Тренчард.

Мистер Уайлдинг наконец-то опустил свой бокал, который до сих пор держал в руке, оперся кулаками о крышку стола и, чуть наклонившись вперед, многозначительно произнес:

– Мистер Уэстмакотт, я думаю, вы напрасно ищете ссоры со мной. Вы вели себя вызывающе, однако я дал вам возможность забрать ваши слова обратно, которой вы, увы, до сих пор не воспользовались.

Если бы после этих слов кто-нибудь из присутствующих заподозрил мистера Уайлдинга в беспринципности, то это было бы большой ошибкой. Ничего подобного и в помине не было – просто мистеру Уайлдингу требовалось время, чтобы успеть обдумать происходящее. Поначалу безрассудная храбрость мистера Уэстмакотта, обычно робкого и застенчивого, удивила его. Но вскоре он догадался о причине столь необычного поведения молодого человека: тому было прекрасно известно о чувствах мистера Уайлдинга к его сестре, на которые последняя, однако же, ничем, кроме отвращения, не отвечала. В силу этого Ричард Уэстмакотт, вероятно, считал себя в безопасности, полагая, что из боязни окончательного разрыва с девушкой мистер Уайлдинг не отважится ввязаться с ним в ссору. Прочитав, словно в раскрытой книге, мысли юноши, мистер Уайлдинг подумал, что выбрал правильную линию поведения, и решил сохранять маску наигранного спокойствия, чтобы таким образом дать ему почувствовать себя в еще большей безопасности за бастионом своего родства с Руфью Уэстмакотт. А тот, разгоряченный выпитым вином, продолжал сыпать оскорблениями, на которые в иных обстоятельствах не отважился бы, пожалуй, и в мыслях.

– Кто это тут собирается брать свои слова обратно? – взглянув на мистера Уайлдинга, проговорил он с издевкой в голосе. – Разве что вы сами!

Он неестественно рассмеялся и огляделся вокруг себя, рассчитывая на одобрение присутствовавших при этой сцене. Но его не последовало.

– Вы слишком неосмотрительны, – строго укорил его лорд Джервейз.

– Он отнюдь не первый трус, который храбрится за столом, – высказал свое мнение мистер Тренчард, вызвав этими словами негодование сэра Блейка, но их внимание вновь привлек мистер Уайлдинг.

– Так что же я должен сделать? – дружелюбно спросил он, глядя в упор на юношу.

– Почистить то, чем я облил вас, – последовал бесшабашный ответ.

– Приехали, дальше некуда! – воскликнул Ник Тренчард и вопросительно взглянул на мистера Уайлдинга.

Увы, делая ставку на чувства мистера Уайлдинга к Руфи Уэстмакотт, ее брат не учел одного обстоятельства. Он не знал, что Энтони Уайлдинг, уязвленный ее насмешками, значение которых его чувствительная натура влюбленного многократно преувеличивала, дошел до того предела, за которым любовь и ненависть смешиваются настолько, что едва ли становятся различимы. Играя с Ричардом, как кот с мышью, мистер Уайлдинг увидел шанс отомстить Руфи Уэстмакотт за свое разбитое сердце. Если такой поступок и был недостоин джентльмена, то мистер Уайлдинг едва ли задумывался об этом сейчас, заманивая в ловушку ее любимого братца, при последних словах которого лорд Джервейз вскочил на ноги, все еще надеясь спасти ситуацию.

# Примечания

1

Франц Антон Месмер (1734–1815) – немецкий врач, создатель учения о «животном магнетизме» (телепатической связи между живыми организмами), впоследствии названном «месмеризмом».

2

В мушкетерском стиле (фр.).

3

С некоторыми оговорками (лат.).

4

Мистагог – наставник в таинствах у древних греков.

5

Марк Виниций (ок. 60 до н. э. – после 4 н. э.) – один из крупнейших полководцев первых десятилетий Римской империи, личный друг императора Августа.

6

Пон-Нёф (Новый Мост) – один из старейших мостов Парижа, сохранившийся до наших дней. Вскоре после окончания строительства моста (1606) на нем вплоть до XIX века размещались многочисленные лавки и балаганы.

7

Черт побери! (итал.)

8

Клянусь Бахусом! (итал.)

9

Спагирист (от греч. spao – разделять и ageiro – соединять) – врач-алхимик, практик спагирии, особого метода, направленного на создание лекарственных средств из растений и минералов, путем извлечения «целебной силы» природы, отсекая все бесполезные примеси и токсины. Термин и сама концепция (на основе учения Гиппократа), были популяризированы швейцарским врачом-алхимиком и философом Парацельсом в XVI веке. На базе спагирии во второй половине XVIII века начала формироваться фармакология.

10

Рю (rue) – улица (фр.).

11

Гален (129 – ок. 216) – древнеримский врач и философ греческого происхождения. Был лейб-медиком при дворе императоров Марка Аврелия, Луция Вера и Коммода. Внес весомый вклад в понимание многих научных дисциплин, включая анатомию, физиологию, патологию, фармакологию и неврологию.

12

«Теофрастов травник» (лат.).

13

Гигия – богиня здоровья в древнегреческой мифологии, дочь бога-врачевателя Асклепия.

14

Луи Тиру де Крон (1736–1794) – французский государственный деятель, генерал-лейтенант полиции Парижа с 1785 года до начала Французской революции.

15

Жан-Антуан Гудон (1741–1828) – французский скульптор, мастер психологического портрета, создатель многочисленных бюстов и статуй Вольтера и других представителей эпохи Просвещения.