# Определяющий реальность

Иван Лысенко

Он выжил там, где другие погибли.

Обычный банковский сотрудник, прошедший через ад испытаний, вынужден играть по жестоким правилам мира, где доверие – роскошь, а предательство – ежедневная валюта. В мрачном мегаполисе, контролируемом лицемерной элитой и криминальными структурами, где каждый скрывает истинные мотивы, герой балансирует на грани долга и принуждения, правды и иллюзии. Каждый его шаг – риск, каждое решение – вызов самому себе.

В поисках правды об обстоятельствах смерти жены он добровольно вступает на тропу разрушения. Он готов уничтожить всех, кто причастен. Но что, если правда окажется страшнее его предположений? И что, если в этой войне он потеряет не только врагов, но и самого себя?

## Иван Лысенко

Остается лишь то, что нерушимо.

Нерушимо — потому что значимо.

Значимо — ибо необходимо.

Необходимо — пока не рассыплешься в прах.


## Глава 1

Сначала было отчаяние


Перебирая в сознании череду случайностей и закономерностей, приведших меня к прекрасному, в понимании многих, душераздирающему акту человеческого самоистребления, ко мне пришло полное понимание того, сколь незначительно влияние выбора, а также осознанности совершаемых действий в нашей с вами жизни. Впрочем, это естественно. Ведь если задуматься, человечество — буквально ничто, наша солнечная система — не более чем ничто, наша Вселенная — немногим более, нежели ничто. Забавно наблюдать, как ученые, деятели культуры и религии, уверенные в достижении какого-то мнимого результата, пытаются осмыслить неизведанное и навязать свои вымученные суждения массам. Однако человеческая природа такова, что мы будем их слушать, мы будем их слышать в погоне за иллюзией собственной значимости, гонимой беспрецедентно раздутым людским эго — первым, абсолютным в своей уникальности видом на данной планете. Но следует помнить: человечество — буквально ничто, наша солнечная система — не более чем ничто, наша Вселенная — немногим более, нежели ничто.

К лежащему на больничной койке пятнадцатилетнему подростку не может прийти полное осознание такого обманчиво красивого и увлекательного во всех отношениях слова, как лейкемия, а также того ужаса, который за ним сокрыт. Врачи щадят нас. Принимают для себя тяжелое, но в то же время верное решение — не говорить всей правды. При любой возможности стараются отмолчаться. Их можно понять. Ненужная информация, на которую не в силах повлиять ни ребенок, ни его родители, ни кто бы то ни было еще, не способна принести ничего, кроме замешательства и вреда. Вместо этого, доктора вкладывают в голову необходимый базис: строго выполнять то, что требуется, стараться не впадать в отчаяние, а также пытаться мало-мальски жить. Другой вопрос в том, каким образом донести это юноше, который шесть месяцев назад в легких кроссовках мчался по полю за мячом? А теперь, едва волоча ноги, он, обессиленный разрушающим организм лечением, шаркает в промокших, тяжелых зимних ботинках по снегу на пути в больницу. И глаза его не отражают ни малейшего проблеска — ни желания бороться, ни сил жить.

Я помню белые стены, высокие потолки и ту гнетущую атмосферу безысходности с крошечным огоньком надежды, едва мелькающим в кромешной тьме. Шанс добрать роял-флеш на ривере при неимоверно высоких ставках казался мне реальнее и привлекательнее, нежели вероятность выздоровления. Подтверждением служили смерти — слишком много смертей. Умирали дети. С некоторыми из них я дружил, строил планы на будущее после болезни. Наивно? Конечно. Но мы хотели мечтать и были чисты в своих помыслах. Действительность же оказалась страшнее: душераздирающие крики, надрывные истерики, боль, слезы, а болезнь все никак не отступала. Уповать на чудо? Надежда на него давно угасала. Состояние, при котором тебя тошнит круглые сутки, когда ты не в силах поднять голову с подушки, терзает, сколь ни храбрись. Несмотря на это, я пытался делать вид, что все хорошо. Меня бросили почти все, кого я считал друзьями, — все хорошо. Я не мог есть и пить из‑за неослабевающего помутнения — все хорошо. Я видел, как по вене течет жидкость тыквенного оттенка, цель которой подарить, дать мне возможность, надежду на жизнь, но она убивала меня (очень схоже с любовью, не правда ли?) — все хорошо.

Естественно, это вылилось в затяжную, глубокую рефлексию. Я думал обо всем: о жизни и смерти, дружбе и любви, о предназначении и необходимости собственного существования. Эти мысли тесно переплелись с тяжестью и бессмысленностью моего тогдашнего положения, отголоски которого проявлялись очень долго, так и до конца не став реминисценцией. Но, возможно, оно и к лучшему. Ведь однажды я понял: все уже случилось, и я не в силах это изменить. Мое дело — вынести из произошедшего какой бы то ни было урок и, если остались мотивация и желание жить, настроить себя на позитивный лад.

Помощь в этом пришла оттуда, откуда я не ожидал. Один хороший человек — я называю его Марти — оказался единственным из тех, кого я когда-то считал друзьями, кто не бросил меня. Мы неплохо общались еще с начальной школы, но я и подумать не мог, что именно он станет для меня кем‑то вроде мудрого Вергилия, проводящего мрачного Данте сквозь ад. Конечно же, не к раю. И отнюдь не к Беатриче... но хотя бы в чистилище. На тот момент я не надеялся даже на это, поэтому был искренне рад, что у меня появился такой человек.

Свою роль сыграл и случай — куда уж без него в таких делах? Мои родители, отношения которых, как я тогда думал (и оказался прав), были исчерпаны, неожиданно решили завести второго ребенка. Когда родилась моя сестра, мне было чуть меньше двенадцати. Я хотел брата, как, наверное, большинство мальчишек моего возраста. Мечтал быть ему другом и наставником, ведь не понимал, каким образом взаимодействовать с девочкой. Как оказалось, все довольно просто: нужно было лишь любить ее, заботиться о ней и оберегать. Жаль, что понял я это не сразу, а выработанные за время болезни черствость и скупость на эмоции не позволили мне в полной мере отплатить ей за жизнь.

Но я немного отвлекся. После трех лет борьбы с болезнью и краткосрочной ремиссии, едва достойной упоминания, случился рецидив. В такой ситуации лечение предполагает трансплантацию костного мозга. Однако все оказалось не так просто: перед процедурой пациент должен иметь оптимальный общий статус — отсутствие очагов воспаления, незаживших ран и заболеваний внутренних органов. И это без учета необходимости подобрать подходящий трансплантат костного мозга, а при его отсутствии — донора.

Тогда-то на передний план и вышла моя старая нерешенная проблема. На одном из обследований в моем легком обнаружили пятно размером с крупный кедровый орех. Никто до конца не понимал, что конкретно оно из себя представляет. Одни специалисты говорили про грибковую природу, другие про злокачественную либо доброкачественную опухоль, третьи предполагали туберкулез. В конечном итоге после многочисленных консультаций врачи склонились к третьему варианту. Все это выяснилось еще до рецидива, и с того момента я начал принимать токсичные противотуберкулезные препараты. Решили обойтись ими, полагая, что ситуация не требует скоропалительных мер. Но возвращение болезни вынуждало решать вопрос радикально — операцией.

Именно в тот самый момент я лично столкнулся с жестокостью и беспринципностью системы — молчаливой, почти незаметной, но устрашающей в своем безмерном безразличии. Врачей, поставивших диагноз «туберкулез», мало волновало мое положение: они отказались дать разрешение на удаление «ореха», ссылаясь на риск распространения инфекции при нарушении целостности образования. Но все понимали, что речь шла прежде всего об их собственной безопасности: ведь если бы вскрытие показало, что это не туберкулез, их компетентность оказалась бы под большим сомнением.

Но даже в этой ситуации мне снова помог случай. Хозяйка апартаментов, которые снимали родители, чтобы быть рядом со мной, как всем казалось, в мои последние дни, посоветовала одного врача. Она предупредила, что шансы попасть к нему невелики, но попробовать однозначно стоило. И хотя сама арендодательница также являлась квалифицированным доктором, располагающим определенными связями, помочь смогла одним лишь советом и передачей деловых контактов моему отцу. Вспоминая рассказ папы о той поездке, я до сих пор не могу понять, по какой именно причине тот хирург решил за меня взяться. Он был мужчиной средних лет, невысоким, всегда гладковыбритым и с нехарактерной для его возраста платиновой сединой. Стол, за которым он сидел, постоянно окутывала тяжелая сизая дымка, ведь курил он в прямом смысле прикуривая одну сигарету другой. Возможно, это была одна из причин его смерти в еще отнюдь не пожилом возрасте. Но, по-видимому, без этой привычки работать он просто не мог.

Отец приехал к доктору с пустыми руками и долго ждал его под дверью кабинета. Когда врач пришел, он дал папе час, чтобы привезти мой анамнез и снимки. Все осложнялось тем, что больница, где я лежал, находилась на другом конце города, да и мои доктора категорически не испытывали никакого желания отдавать документы. Тем не менее отцу удалось их добыть и чудом успеть вовремя. Как тут не задуматься о Божьем провидении? Осмотрев бумаги, доктор произнес:

— С такой «гранатой» в легком жить нельзя. Везите парня, я постараюсь помочь.

Операция прошла довольно успешно. Он действительно оказался мастером своего дела. При предполагаемом удалении доли либо легкого целиком я отделался лишь сегментом. Вспоминая резкую, жгучую боль от дренажей, торчащих из моих ребер и откачивавших скопившуюся в них жидкость, ко мне каждый раз приходит ощущение, что ничего более болезненного в физическом отношении за свою жизнь я так и не ощутил. Но то были лишь издержки. В итоге мне дали разрешение на трансплантацию костного мозга.

Моя маленькая сестра подошла на сто процентов. Идеальный донор. Каковы шансы?! В момент, когда об этом стало известно, я на долю секунды поверил в чудо. До сих пор помню слова, которые пятилетний ребенок в полной осознанности произнес в ответ на вопрос:

— Ему нужна помощь. Чтобы он жил, нам необходимо совершить забор твоего костного мозга. Можем мы это сделать?

На самом деле от ее ответа ничего не зависело, ведь процедуру все равно бы провели, но она сказала:

— Конечно, я хочу помочь брату.

И чудо произошло. Не без последствий — я потерял около шестидесяти процентов слуха, лишился возможности иметь детей и приобрел хроническую хромоту. Тем не менее я вернулся к жизни. Вхождение в нее далось тяжело: изоляция, отсутствие общения, физические ограничения — все это влияло на меня. Я поступил в университет на специальность «Финансы». Кое‑как, ведь последние школьные годы я почти не учился. Но это уже было неплохо. На горизонте передо мной наконец замелькала перспектива обыкновенной, тихой жизни. И на тот момент мне казалось, что я этому искренне рад.


## Глава 2

Квипрокво


Однако небольшое отступление. Запутавшись в перипетиях юности, я, что логично, утратил одну немаловажную деталь, отвечающую за становление мальчика уже в форме мужчины, — женщину. Но не стоит начинать испытывать сочувствие, а тем более жалость к этому факту. Ведь еще до болезни со мной случилось нечто нехарактерное для большинства беззаботных сопливых парнишек. Что сказать, в одно мгновение жизнь способна подкинуть самые неожиданные события.

Незадолго до десятилетия я познал женщину. Однако… «познал», «женщину», ха! Это слишком уж громкое заявление. Я бы хотел, чтобы все это было не правдой, а лишь больной фантазией детского воображения, ведь ситуация, как чаще всего бывает, банальна и проста — я был растлен.

У друзей моих родителей, по большей части хороших приятелей отца, есть дочь. На момент нашего с ней знакомства ей было четырнадцать лет. Уже тогда у нее прослеживались манящие изгибы тела и правильные черты лица, а также неподдельный интерес к моей персоне, сколь бы сильно она не пыталась его скрывать.

Рутинность произошедшего далее не может не вызвать зевоту. Рождественский вечер, ночевка в доме ее родителей, она немного выпила (ее предки были отнюдь не консерваторы) — и вот под моим одеялом уже лежит юная девушка, которая будит меня поцелуем в шею. Натирая при этом, будто между делом, свою промежность о мою ногу. Я был правильным, послушным, совершенно обычным, хорошим ребенком и вообще не понимал, что со мной происходило. Благо, она довольно быстро объяснила, что и как нужно делать. Конечно же, в ту ночь не случилось ничего, что можно было бы назвать сексом. Она лишь дала волю своим желаниям. Именно тогда я впервые потрогал женскую (если можно ее так назвать) грудь. Да и не только ее, если уж быть до конца откровенным.

Секс случился позже. Ей пришлось ждать целых семь месяцев. Мы с родителями периодически захаживали к ним по праздникам и выходным. Каждый раз при этом я уединялся с Моникой на втором этаже (он целиком и полностью был отдан ей во владение) их дома, дабы «поиграть». Знали бы родители, в какие «игры» мы играем, уверен, как минимум впредь бы контролировали наше общение, а вероятнее всего, полностью упразднили бы его. К счастью, при встречах они были всецело заняты самими собой, поэтому времени «наиграться» со мной у Моники всегда было предостаточно. Я запомнил ее как довольно уверенную в себе девушку, с волосами ярко-рыжего оттенка, прямым носом и серо-зелеными, зачастую немного прищуренными глазами. У нее было не худое, но при этом вовсе не толстое телосложение, потрясающей формы грудь и гладкая кожа. Меня всегда умиляло, как она слегка прихрюкивала во время смеха. Поэтому я часто старался ее рассмешить.

Такой я ее и запомнил: легкой, веселой, потрясающей девушкой. И хотя я наблюдал за тем, как она изменялась со временем, мое сознание так и не позволило мне видеть ее по-другому. Узнай бы мои тогдашние приятели, а общался я в большинстве своем с парнями на два-три года старше меня, что и с кем происходило в моей сексуальной жизни на то время, вероятнее всего, не поверили бы, а если бы и поверили, иссохли бы от зависти. Или же просто избили. Мальчишки, что с них взять? Но я был достаточно умен, дабы понимать, что не стоит об этом кому-либо рассказывать. Ведь, если кто-нибудь узнает, все закончится. А я этого не хотел. Конечно же, сначала я боялся и смущался, ведь до конца не осознавал, что и почему происходит. Однако спустя некоторое время, что называется, втянулся. Моника стала моим личным наркотиком.

Собственно, я снова отвлекся. После того как наша с ней близость произошла впервые (стоит отметить, что ее спутниковая тарелка прекрасно тянула большое количество эротических каналов, поэтому Моника была осведомлена о рисках и позаботилась о защите, а также моем сексуальном просвещении, посредством чтения книг и показа записей), какое-то время я чувствовал себя очень взволнованно. Я хотел, чтобы это повторялось снова и снова. И оно повторялось. Повод приходить к ней почаще был найден довольно быстро. Я стал хуже учиться в школе, если конкретно — снизил заинтересованность английским. Естественно, то было лишь банальное притворство, но оно сработало. И так, как английский Моники был практически на университетском уровне (что неудивительно: ее отец был преподавателем английского языка и литературы), мои предки сами вложили нужное решение в мои руки. Благо, родители Моники были тоже тому не против. Практика и, конечно же, личный заработок не могли не выглядеть прекрасными возможностями для их дочери. До сих пор не понимаю, почему моим репетитором не стал отец Моники, ведь изначально я рассчитывал на короткие встречи после практикумов под предлогом «поиграть». Думаю, что общая занятость, а также видение дочери продолжателем его профессии сыграли определяющую роль. И вот один раз в неделю, в субботу, во второй половине дня я «подтягивал язык» с Моникой. Время, которое я проводил с ней, казалось мне самым волнующим, интересным, интригующим и захватывающим в моем юношестве. «Юношестве»... в этом отношении более уместным было бы слово «детстве». Ведь не стоит забывать, что на данном этапе повествования речь идет о пятнадцатилетнем подростке и десятилетнем ребенке, который в силу своего возраста гиперболизировал все чувства и эмоции от происходящих с ним событий.

Так продолжалось несколько лет. Но, как заведено, всему в этой жизни рано или поздно наступает конец. Я уже не помню, в какой конкретно момент… и происходило ли это постепенно, в памяти всплывают лишь безграничные холодность и безмерное отчуждение, с которыми Моника стала ко мне относиться ориентировочно с того периода, когда мне исполнилось двенадцать лет. Она вела себя так, будто между нами ничего никогда не случалось. А все те вещи, о которых я был не прочь ей напомнить, — лишь плод моих детских фантазий. Жестоко? Несомненно. И на тогдашнего меня это произвело сильное впечатление. Нет, я отнюдь не страдал, ведь, полагаю, никогда не любил ее (в общепринятом понимании данного слова), да и она никогда не любила меня. То, что произошло между нами, можно охарактеризовать в большей степени любопытством. Ей было интересно испробовать то, что она увидела по телевизору, а я, вероятнее всего, оказался в нужном месте в нужное время. Мне же было приятно, что на меня обратила свое внимание уже ничуть не маленькая, довольно симпатичная, интересная девушка. Душу лишь травила мысль, что мной воспользовались, а с моментом потери интереса либо его переключения в сторону другого объекта выкинули. Но на что еще я мог рассчитывать? Полагаю, именно с той поры в моей голове закоренела мысль: отношения, какие бы то ни было, не более чем взаимовыгодное сотрудничество. Зачастую, вероятно, даже всегда, в сухом остатке приносящее лишь разочарование и боль.

После случившегося в осознании того, что все закончилось раз и навсегда, мне пришлось остаться наедине с самим собой. Я никогда не чувствовал особой близости с родителями. Да и новорожденная сестра не вызывала у меня каких бы то ни было сильных чувств. В Монике же я видел ту, с кем мне хорошо. Ту, к которой хочется возвращаться из раза в раз. Конечно, это чувство было извращено тем, к чему ребенок ни при каких обстоятельствах не должен иметь доступ. Тем, что меняет детское восприятие обширного набора внутренних ощущений при взрослении. Тем, что не может пройти бесследно. Ведь в дальнейшем (я могу отчетливо это проследить) я стал гораздо более замкнут и безэмоционален. События, которые должны были радовать обычного ребенка, больше не вызывали у меня ничего, кроме безразличия. Либо порождали что-то граничащее с базовым набором каких-либо эмоций, но совсем не в той степени, в которой они должны были проявляться. Мне стало скучно. Какое-то время я пытался находить отдушину в баскетболе, в котором, как меня уверяли, имел неплохие перспективы. Наладил учебу. Больше внимания стал уделять общению со сверстниками. Это вылилось в то, что в четырнадцать лет я впервые осознанно попробовал алкоголь. Звучит довольно громко с учетом того, что я выпил всего пару бутылок пива, но все же. Конечно, я лишь пытался заполнить оставшуюся после ухода Моники пустоту. Как-никак эта девушка являла собой мою тогдашнюю интенциональность. И, как ни странно, в какой-то момент переключиться все же вышло. Я немного повзрослел. Начал интересоваться другими девушками, а в связи с моей достаточно высокой популярностью в школе найти с ними общение мне не составляло особого труда. Стал прекрасно учиться. Как выяснилось, учеба давалась мне довольно легко, стоило лишь приложить к ней небольшой интерес. У отца пошли в гору дела в его бизнесе, соответственно, в нашей семье не было проблем, связанных с деньгами. Мы собирались переезжать в новый, строящийся с подачи папы дом. Все складывалось очень даже неплохо.

Как можно понять, именно тогда произошли события, описанные ранее. Я заболел, бизнес отца прогорел, дом был продан в счет уплаты долгов, отношения моих родителей окончательно разладились. Все начало понемногу, но планомерно рушиться. Единственное, что я до сих пор отчетливо помню с того времени, — это слова моего отца. Хотя, если быть точным, они были не совсем его. Он невзначай передал мне удивление мамы Моники тому факту, что ее дочь после того, как узнала и осознала, чем я болел, просидела у себя в комнате, почти ничего не ев и проплакав в истерике двое суток. Понятное дело, ее мама не имела представления, почему Моника так эмоционально отреагировала на это известие. Однако это понимал я. И меня немного грела мысль, что, значит, все-таки я был для нее важен. Видимо, то, что между нами произошло, для нее тоже было не просто спонтанным событием, отложенным где-то настолько глубоко в подсознании, что не имело никакого сколь-либо ощущаемого веса.

Являлись ли эти мои эмоции истинным, экзистенциальным чувством, банальной гордостью либо эгоистичным заигрыванием с собственным необъятным подростковым самомнением? Хороший вопрос. Я больше склоняюсь к третьему варианту. Нет, не потому что я не видел в Монике ничего теплого, светлого, за что моя уже на тот момент не по годам прагматичная натура не могла бы ухватиться. Скорее, из-за одного ненавидимого мной характерного для человека качества, базовым постулатом которого является совершенно простое в своем понимании стремление потешить самолюбие при любой сколь бы то ни было подходящей возможности. Однако все же странно, конечно, что такие вот известия могут вызвать положительные эмоции у ребенка, находящегося на пороге смерти. Но то было именно так.

Возымело ли это какой-либо эффект в контексте моей мотивации к борьбе с болезнью? Не думаю. Я обрел лишь греющее естество понимание, что, несмотря на столь юный возраст, я смог оставить отчетливый след в жизни человека, который как-никак не был мне безразличен. С этой мыслью, кстати говоря, было не так уж и обидно умирать. Но, что очевидно, я выжил… Нет. Тот я, которому пришлось в четырнадцать лет столкнуться со смертельной болезнью, все же умер. Выжил некто совершенной иной.